Рассвет

Зал ещё дрожал от смеха и звона бокалов, когда Тибальт выскользнул в сад. Лунный свет резал алые шторы, падая на Джульетту, застывшую у фонтана. — Ты выглядишь так, будто собираешься прыгнуть в колодец, — Тибальт швырнул ей яблоко из вазы. — Хотя, учитывая, что твой жених… — Парис вежлив, — отрезала Джульетта, но яблоко поймала. — И не виноват, что отец решил продать меня, как корову на ярмарке. Тибальт фыркнул, садясь рядом. Вода в фонтане отражала его лицо — искажённое, будто сквозь дым. Джульетта должна знать всё, она — родная кровь. В детстве он был влюблен в нее, но потом осознал, что есть любовь души и любовь тела. К ней он последнего не чувствовал. Брат Лоренцио, просвящая его, говорил, что брак, построенный на небесах самим Богом, должен состоять из этих двух видов любви и никак иначе, остальное — лишь подделка. Но любовь можно взрастить; как семечко, которое позже превратится в нежнейшую розу. Тогда, в 15, Тибальт понял, как многого он не знает. — Я иду к нему, — сказал он резко, словно вырывая занозу. Джульетта повернулась, изучая его профиль: — Боишься, что умрёт без твоих заботливых рук? — Она обернулась к небу, изучая причудливое множества звёзд — Боюсь, что очнётся и спалит дом, — Тибальт скрипнул зубами, представляя это нечто. — Или начнёт писать похабные сонеты на стенах. Это весьма в его духе. Но она видела, как его пальцы сжимают камень фонтана, пока костяшки не побелели. — Он же… — Джульетта осторожно подобрала слово, — Болен сейчас, неловкий. — Как меч в спину, — Тибальт встал, отряхивая плащ. — Если Ромео будет что-то требовать от тебя — выгони. Или позови меня. Я прибью его голову к воротам. Она улыбнулась, зная, что это пустой звук. — Тибальт… — Джульетта дотронулась до его рукава. — Он опять тебя звал. В бреду. Когда я его караулила и готовила еду. — Кого? — Тебя, глупый. Тибальт замер, будто получил удар в солнечное сплетение. Потом резко развернулся, шагая к калитке: — Безумец. Но даже луна заметила, как он трижды споткнулся на ровном месте.

***

Заброшенный дом. Полночь. Пыльные шторы шевелились, словно призраки. Меркуцио лежал на кровати, одинокий и неестественно тихий. Фиолетовый камзол висел на спинке стула, обнажая бинты на бледной груди. Тибальт, сбросив плащ, опустился на колени рядом. — Притворяешься мёртвым для драмы? — он положил руку на повязку. Меркуцио не ответил. Только веки дрогнули, будто во сне. — Чёрт… — Тибальт схватил кувшин с водой, но рука дрогнула. Вместо того чтобы выплеснуть в лицо, он аккуратно смочил уголок ткани, протёр вспотевший лоб. — Ты… — голос Меркуцио был хриплым, как скрип двери. — Похож на… перезревший помидор. Тибальт едва не уронил кувшин. В последнее время Меркуцио всё чаще стал приходить в сознание, это было хорошим знаком. Во всяком случае, так говорила Джульетта, которая буквально пару часов назад пришла, чтобы принести свежей еды с рынка. Каждый раз, когда голубые и, вроде бы, вполне осознанные глаза открывались, то из рта шёл поток абсолютно бессвязной речи. Тиба лот думал, что это происходит из-за тяжелой раны, которая приносила боль и некоторую спутанность сознания. Хотя, если быть до конца откровенным, подобные фразы были вполне в стиле Меркуцио, так что переживать было не о чем. — Что ты мелешь? У тебя бред! Ты!.. — Тибальт отложил ткань, поставил кувшин на пол и заодно чуть отодвинулся от юноши. А то мало ли, укусит.. От этого человека можно ожидать всё что угодно. — В красном. Как всегда. Даже ночью. Романтично. — Меркуцио слабо ухмыльнулся, пропев последнее слово. — Я тебя прирежу, — беззлобно ответил Тибальт, вставая. Он закрыл рукой лицо, чтобы Меркуцио не видела его улыбки: шутит — значит будет жить. Либо это предсмертная агония. — Ты уже пробовал, — Меркуцио попытался приподняться, застонал и плюхнулся обратно. — Но, видимо, я… живучее твоей гордости. «Да его убить мало» Гордости? То есть то, что Тибальт носится с этим оборванцем, как умалишенный, нечего не говорит Меркуцио? Да как вообще можно было такое ляпнуть, находясь в доме врага, который может передумать и убить тебя без шума и последствий? Тибальт схватил Меркуцио за плечи, желая увидеть проблески адекватности в голубых глазах, встряхнул — и тут же отпустил, увидев, как тот бледнеет. — Идиот! Ты мог… — Капулетти прикрыл глазк рукой, отодвигаясь к краю кровати. Да этот юноша хоть понимает, что происходит? — Умереть? — Меркуцио закатил глаза. — Скучно. Лучше я посмотрю, как ты корчишься от желания меня придушить. Тибальт сел на пол, спина к дивану. Он вымотался. Постоянные стычки с Монтекки, брак Джульетты с этим негодяем, Синьор и Синьора Капулетти со своими проблемами, этот Парис, что раздражал его одним своим видом.. Ещё и навязанный совестью полумёртвый юнец, который, видимо, вообще не собирается фильтровать речь. — Когда ты уже рот закроешь, а? – видимо, одной раздраженной фразы хватило, чтобы шут всё-таки умолк. Меркуцио вздохнул и покорно прикрыл глаза; тянуло в сон. Живот болел невыносимо, хотелось одного — либо издеваться, либо плакать. И кто ж скажет, что ему делать? — Почему именно в часовне? — Внезапно спросил Тибальт, желая продлить «бодрствование» собеседника. Меркуцио открыл глаза: будем издеваться. Не пристало шуту слёзки лить! — А где ещё прятаться? — Меркуцио закрыл глаза, чувствуя, как кровь снова окрашивает повязку. — Там тихо. Никаких… алых идиотов. Да и дальше не очень удобно идти, когда из тебя жизнь выливается. Ах, да, ты же безумств не вытворял, откуда тебе знать? Тибальт повернулся, увидел, как тот кусает губу от боли. — Ты врешь. — он прищурился, пропустив мимо ушей явное издевательство, заглядывая в бледное лицо юноши. — Всегда, — Меркуцио выдохнул. — Но ты всё равно слушаешь. Тишина. Только часы на камине стучат, отсчитывая секунды до катастрофы. Тибальту тоже хотелось спать: за две ночи он поспал совсем немного, может час или два. Но спать было пока нельзя — нужно скорее вылечить этого болвана и всё станет как прежде. — Джульетта выходит замуж, — вдруг сказал Тибальт. — За Ромео. Знаю. – шут недовольно повел плечами. — За Париса. Меркуцио привстал, морщась от боли. Он положил руку так, чтоб не было видно красного пятна на бинте. Не хотелось опять переживать жжение алкоголя, которым Капулетти пытался обеззаразить рану. Ну что за дикарь? — Ох… — он слабо засмеялся, откинувшись обратно. — Бедный братец. Он ведь… — Собирается украсть её завтра. Венчаться у Лоренцо. — Тон голоса был холоден; не пристать дорогому брату осуждать свою сестру. Но и любить Ромео он не был обязан. — А ты… — Меркуцио приподнялся на локте, растянув губы в язъвительной усмешке, — разрешаешь? Тибальт встал, подошёл к окну. Луна освещала его профиль — жёсткий, как клинок. Волнистые волосы отливали черным, а седая прядь небрежно спала на лоб. — Я разрешаю ей быть счастливой. – мысли неслись куда-то в детство, в спокойствие и счастье от забав, которые они когда-то придумывали. Меркуцио снова нарушил его душевное спокойствие, свистнул и снова упал на подушки: — Капулетти с сердцем. Какой скандал… – закатил глаза Монтекки. — Заткнись, — Тибальт обернулся, гневно сверкнув глазами в ясном свете луны. — Или я… — Прибьешь мой язык к алтарю? — Меркуцио ухмыльнулся, мечтательно прикрыв глаза, но тут же серьёзно спросил. — Обещаешь? Тибальт в шаг пересёк расстояние между ними, не скрывая раздражения. Так хотелось заткнуть рот этому юнцу на пару часов, чисто в воспитательных целях. Все Монтекки понятия не имеют, когда нужно закрыть варежку и не высовываться. Меркуцио задрал подбородок, подставляя горло. Ну сама невинность, вы посмотрите на него! Вполне ожидаемого удара не было. Вместо этого Тибальт схватил его за шею — и приблизился к уху. — Если ты умрёшь, — прошипел он, — я найду твой труп и выброшу его псам. Меркуцио рассмеялся, дыхание смешалось с его: — Какая трогательная забота. — Их глаза встретились и Тибальт отпрянул, будто обжёгся. Вперемежку с безумными огоньками в глазах, там был едва различимый страх. — Ненавижу тебя. — уже привычно бросил Капулетти, и сел в кресло, доставая книгу, лежащую под ним. — Знаю, — Меркуцио закрыл глаза, потирая шею и аккуратно накрывая бинт пледом. — Поэтому я ещё жив.