Рассвет

Тибальт стоял посреди гостиной, зажав в руках пыльную тряпку. Лунный свет струился сквозь трещины в ставнях, выхватывая из полумрака очертания мебели, знакомые до боли. Этот дом был похож на раскрытую книгу с вырванными страницами. В гостиной стоял массивный дубовый стол с вытертой столешницей, на котором до сих пор виднелись царапины от детских ножей. Два кресла с высокими спинками, обтянутые выцветшим бархатом, — в одном когда-то сидел его отец, в другом — мать. Теперь они часто пустовали, хотя Тибальт имел привычку читать пару часов на любом из них. На камине — две серебряные чаши, покрытые паутиной времени. Отец пил из них вино по вечерам, а мать смеялась, поправляя наперсник. Обои с выцветшим узором из виноградных лоз. В углу — детские зарубки, отмечавшие его рост. Последняя — в 10 лет, за месяц до того, как родители умерли от лихорадки. Лестница на второй этаж служила его мостом во взрослый мир — там находилась родительская спальня. До сих пор он редко туда заходил, предпочитая первый этаж. Ступени скрипели на шестой и девятой, как будто нарочно выдавая того, кто поднимался. Тибальт знал это с детства — когда прокрадывался ночью к маме, если ему приснился кошмар. Он провел пальцем по полке, оставляя след в пыли. Тибальт начал убираться. Резкими, нервными движениями смахнул пыль со стола, вытер подоконник, поправил шторы. Пыль поднималась в воздух, кружась в лунных лучах. Он ненавидел этот дом, но это была его единственная собственность, что по по-настоящему его. Ненавидел тишину, которая давила на виски. Ненавидел воспоминания, которые вылезали из каждого угла, как крысы. Суровый мужчина с холодными глазами. Он учил Тибальта драться раньше, чем читать. "Капулетти не плачут", — говорил он, когда Тибальт падал, разбивая колени. "Капулетти мстят". А мать.. Красивая, с тонкими чертами лица и жестким взглядом. Она редко обнимала его, но иногда, по ночам, приходила в его комнату и гладила волосы, пока он притворялся спящим. После их смерти дом опустел. Дядя забрал его в родовое поместье Капулетти, но Тибальт возвращался сюда тайком. Чистил, убирал, пытался сохранить хоть что-то. Он сжал тряпку так, что пальцы побелели. Из соседней комнаты донесся слабый стон. Тибальт замер, потом медленно подошёл к небольшой кровати. Меркуцио спал, но беспокойно. Его темные ресницы дрожали, губы шептали что-то неслышное. Рубашка сползла, открывая бинты на груди. Тибальт нахмурился. "Почему я вообще его сюда притащил?" Он мог оставить его умирать в той часовне. Должен был. Но когда увидел его лежащим в луже крови, фиолетовый бархат слипшийся от грязи, что-то внутри него сжалось. "Он не их. Он ничей. Как и я." Тибальт резко отвернулся, снова схватил тряпку и принялся вытирать пыль с книжных полок. Он боялся. Боялся, что Меркуцио умрет. Боялся, что Меркуцио выживет. Потому что если он выживет — что тогда? Отправится обратно к Ромео и Бенволио, будет насмехаться над Тибальтом за его слабость? Расскажет всем, что Капулетти, гроза Вероны, тайно выхаживал врага? А если умрёт? Капулетти будут хвалить его, Монтекки, как обычно, ненавидеть. Но за убийство своего племянника Князь ему шею свернёт. И самое ненавистное — Тибальт будет не против такого исхода. Он швырнул тряпку в угол. Юноша подошёл к окну, распахнул ставни. Ночной воздух пахнул опавшими листьями и далеким дымом. Где-то в городе Ромео, наверное, строил планы побега с Джульеттой. Где-то Капулетти и Монтекки готовились к новой стычке. А здесь, в этом доме, стоял Тибальт — между прошлым и будущим, между ненавистью и... чем-то еще. Он обернулся. Меркуцио спал. Тибальт вздохнул и потушил свечу.

***

Капулетти проснулся от тихого шороха. Оказывается, он уснул прямо на полу, около Меркуцио, когда после уборки подошел проверить его дыхание. Красный шарф лежал на полу — враг сбросил его во сне. Рана под бинтами почти не кровоточила, но на ткани осталось ржавое пятно, темное.. Тибальт поднял шарф. Шерсть была грубой, пахла железом и лавандой — странная смесь, как и всё, что связано с этим безумцем. Солнце пробивалось сквозь пыльные шторы, рисуя на полу длинные полосы света. Тибальт, стоя у окна, сжимал в руках шарф. — Планируешь задушить меня им? — хриплый голос за спиной. Меркуцио сидел, опираясь на локоть. Его обычно яркие глаза были мутными от боли, но ухмылка осталась прежней. — Если бы я хотел тебя убить, я бы не тащил тебя через полгорода, — Тибальт швырнул шарф ему в лицо. Меркуцио поймал ткань, прижал к груди. — Ах, вот оно что. Ты заботишься. Тибальт не ответил.

***

Утром Монтекки чувствовал себя лучше, так что проснулся ранним утром, когда Тибальт пытался соорудить им подобие завтрака. — Где мой камзол? — Меркуцио огляделся, чуть надував губки. — Вонял кровью. Выбросил. — Тибальт принялся открывать заржавевшее окно. — Выбросил? — Меркуцио приподнялся, зашипел от боли и плюхнулся обратно. — Это был фиолетовый бархат, ты, варвар! — Вот тряпка, — Тибальт кивнул на шарф. — Хочешь — завернись в неё. Меркуцио рассмеялся, потом закашлялся. Тибальт внимательно его осмотрел, но крови не обнаружил. Одной проблемой меньше. — Ты ужасный хозяин. — А ты ужасный гость.

***

Тибальт принес хлеб, воду и неаккуратно нарезанные фрукты. Меркуцио, завернутый в плед, сидел на подоконнике, свесив босые ноги. — Ты знаешь, что будет, если кто-то узнает? — он откусил хлеб, наслаждаясь небольшим парком в саду, заливаемым светом. — Убьют. — Не раздумывая бросил Тибальт, не отвлекаясь от книги. — Тебя. — Наконец обернулся на него юноша. — И тебя. — парировал Капулетти. Меркуцио ухмыльнулся. Его крайне забавляла вся эта ситуация: его главный враг спас его и выхаживает, будто жизнь поэта что-то стоит. А что? Нужно спросить! — Я того стою? — он ухмыльнулся, приглаживая волосы. Тибальт не ответил.

***

Когда Капулетти вышел на улицу, чтобы принести еды к обеду, он услышал за спиной голос: — Спасибо. Юноша обернулся. Меркуцио стоял в дверях, кутаясь в красный шарф. Солнце освещало его бледное лицо, делая его почти прозрачным. Волосы вихрем струились по шее и плечам милыми завитками. — Не благодари, — Тибальт отвернулся. — Это не для тебя. Меркуцио рассмеялся своим коронным смехом, но, чуть покачнувшись, облокотился на стену: — Знаю. И в его голосе не было насмешки.