Рассвет

Ромео рванулся вперёд, клинок сверкнул в утреннем солнце, как серебряная змея. Тибальт отпрыгнул назад, пятки скользнули по мокрой от росы брусчатке. — Ты думаешь, я испугаюсь щенка? — прокричал он, блокируя удар Бенволио локтем. Толчок ногой в живот отправил Ромео на землю. Бенволио, выронив меч, схватился за запястье с хрустом. — Скажи Меркуцио... — прошипел Ромео, поднимаясь, — что если он жив, я сам оторву ему язык! Клинок скользнул по правой руке Тибальта, оставив тонкую алую полоску. Боль вспыхнула, но Тибальт лишь усмехнулся, вырвав нож из дрожащих пальцев Ромео. — Подарок твоей жене, — швырнул он кинжал к ногам Бенволио. — Пусть учится шить раны. Он ушёл, не оборачиваясь, оставляя за спиной хриплое дыхание врагов и крики проснувшегося рынка.

***

Запах кислого вина и жареного лука ударил в ноздри, едва Тибальт переступил порог. Утро здесь начиналось с пьянства: у стойки дремал моряк с татуировкой осьминога на шее, в углу две бродяги спорили о цене на краденый шёлк. Тибальт бросил монету на стойку: — Вино. И что-нибудь... — он махнул рукой в сторону кухни, где висели окорока. Хозяин, толстый человек с лицом, напоминающим тесто, сунул ему глиняный кувшин и кусок пирога с дичью. — Для дамы? — подмигнул он, заметив кровь на рукаве Тибальта. — Для призрака, — буркнул тот, опускаясь за стол к старику в плаще цвета грозового неба. Старик, с лицом, изборождённым морщинами. Его пальцы обхватывали кубок так, будто это была рука давно умершего любовника. — В мои годы вино — единственный друг, — хрипло произнёс он, поднимая взгляд на Тибальта. — Или враг. Тибальт молча налил ему вина. Жидкость лилась густо. Хотелось просто с кем-то поговорить, отвлечься от этой вражды семей и кроваточащей раны. — ...а он был красив, как ангел, — старик внезапно заговорил, будто продолжая давний разговор. — Сражался, как демон. Умер... как человек. — Кто? — Тибальт отломил кусок пирога, без особого интереса слушая мужчину. — Любовь моя. — Старик щёлкнул пальцами, будто вызывая тень. — Воин. Глупец. Тибальт замер, кусок пирога застрял в горле. — Вы... — он сглотнул. — Вы были... — Грешниками? — старик засмеялся, обнажив чёрные пни зубов. — Нет. Мы были живыми. Вино лилось рекой. Тибальт, обычно скупой на слова, чувствовал, как язык развязывается под грузом тайн: — Как понять... — он замялся, вертя кубок в руках и пряча глаза за отросшими волосами. — Что мужчина... — Жаждет тебя? — старик прищурился. — Он будет смотреть, как на последний источник воды в пустыне. Будет драться, как зверь, и нежничать, как мать. Тибальт вспомнил, как Меркуцио, истекая кровью, смеялся над его клинком. — А если он... ненавидит меня? — Горькая усмешка некрасиво исказила его лицо. Старик хлопнул ладонью по столу, заставив подпрыгнуть кубки: — Ненависть, любовь — две стороны одной монеты! — Он наклонился, дыхание пахло вином и старостью. — Мы целовались меж трупов после битвы. Какая разница, как назвать это, если сердце бьётся?

***

Тибальт вышел, неся в руках бутыль вина и свёрток с едой. Утреннее солнце жгло глаза, но в груди горело иначе — как будто старик высек искру в замшелом очаге его души. Он шёл, не замечая, как кровь сочится из раны на руке. В голове звучали слова: «Жить. Просто жить» Дом родителей встретил его тишиной. Тибальт толкнул дверь ногой, ожидая увидеть пустую кровать. Но Меркуцио сидел за столом, завернувшись в плед, и разглядывал книгу из шкафа. — Ты... — Тибальт замер на пороге. — А вот и мой благородный спаситель! — Меркуцио поднял кубок с вином, которое Тибальт точно не оставлял. — Я начал без тебя. Тибальт швырнул на стол свёрток с мясом. Его рука дрожала, но не от усталости. — Ты читаешь мои книги. — А ты носишь мой шарф. — Меркуцио указал на алую ткань, торчащую из-под плаща Тибальта. — Мы квиты. Капулетти промолчал, решив не спорить насчет того, что изначально этот шарф был его. Черт с этим Монтекки!