Рассвет

Стол в гостиной, заваленный объедками, напоминал поле боя после пиршества варваров. Крошки пирога, словно песок, рассыпались между трещин старого дуба, кости с остатками мяса валялись в лужах застывшего жира. Пустая бутыль, опрокинутая Меркуцио в порыве спора, катилась по краю стола, готовая рухнуть на пол. Солнечный луч, пробившийся сквозь пыльное окно, дробился о клинки на стене, бросая блики на лица собеседников. Меркуцио, развалившись на стуле, подбрасывал виноградину в рот, целясь в кубок Тибальта. Его фиолетовый камзол, брошенный на спинку кресла, сливался с тенями, оставляя торчать лишь алый шарф — как вызов в этом море серости. — Твой отец, говоришь, коллекционировал клинки? — он фыркнул, указывая ножом на стену, где ржавые мечи висели в беспорядке. Лезвие дрожалo в его руке, выдавая слабость. — Похоже, он коллекционировал хлам. Смотри-ка, это — он ткнул в сторону кривого кинжала, — годится разве что для чистки картофеля. Тибальт, отодвигая тарелку с недоеденным мясом, бросил взгляд на оружие. Один из мечей — с выщербленным лезвием и рукоятью, обмотанной потёртой кожей, — он узнал сразу. Отец заставлял его тренироваться именно им, когда Тибальту едва исполнилось семь. Рукоять оставляла кровавые мозоли, но была излюбленной тренировкой выдержки для ребенка. — Он ценил историю, — пробурчал Тибальт, отламывая кусок хлеба. Корочка хрустела громко, как кости под сапогами. — В отличие от тебя. Меркуцио замер. Виноградина, которую он подбросил, упала на пол, покатилась под стол, затерявшись в пыли. Его взгляд скользнул по портрету над камином — суровый мужчина в доспехах, практически точная копия Тибальта, смотрел на них пустыми глазами. Краска потрескалась на щеке, создавая иллюзию слезы. — Мой отец, — начал Меркуцио неожиданно тихо, вертя в пальцах нож так, что блики метались по стенам, — коллекционировал долги. И врагов. — Он ткнул лезвием в стол, оставив свежий шрам на древесине. — Однажды он поставил меня на кон в костях. Проиграл. Тибальт поднял глаза. Меркуцио улыбался, но это была маска — глаза оставались плоскими, как лезвие. — Мне было двенадцать. Выигравший пришёл ночью, вонзил нож в косяк и сказал: «Ты мой». — Меркуцио провёл пальцем по шраму на шее, скрытому под шарфом. — Папаша даже не проснулся. В комнате стало тихо. Даже мухи, жужжавшие над остатками пира, замолчали. Тибальт сглотнул ком, внезапно вспомнив, как отец заставил его добить раненого волка — «урок милосердия». Зверь с перебитой лапой скулил, а Тибальт, рыдая, вонзил клинок ему в горло. — Почему рассказываешь это? — спросил он, сжимая кубок так, что стекло затрещало. Меркуцио усмехнулся, откинувшись на спинку стула. Его тень на стене казалась огромной, изломанной. — Чтобы ты знал — твоя «трагедия» с серебряными клинками смешна. — Он махнул рукой, и рукав соскользнул, обнажив бледную кожу с синяками в форме пальцев. — Мы все игрушки в чьих-то руках. Ты — в руках своего дяди. Я — в руках судьбы.

***

— А теперь, благородный синьор, я покажу тебе... — он замер, схватившись за бок. Лицо исказила гримаса, но смех, как падающая звезда, продолжал дрожать в горле. — ...как танцуют в Мантуе! Тибальт протянул руку, но Меркуцио отшатнулся, опрокинув стул. Дерево грохнуло об пол, и где-то за стеной встрепенулись голуби. — Не надо, — выдохнул он, прижимая ладонь к повязке. Кровь проступала сквозь бинты, как чернила через пергамент. — Я не твоя хрупкая Джульетта. Тибальт застыл, пальцы непроизвольно сжались в кулак. Он вдруг осознал, что хочет не помочь, а прикоснуться — проверить, реальна ли эта боль, горячая ли кровь под кожей, или Меркуцио — всего лишь мираж, порождённый усталостью. — Ты идиот, — процедил он, поднимая стул. — Сядь, пока не разорвал швы. — Ой, заботливый котёнок! — Меркуцио закатил глаза, но опустился на край кровати. Его пальцы дрожали, развязывая шнуровку сапог. — Хочешь, спою колыбельную? Тибальт швырнул аптечку на стол, и стеклянные склянки зазвенели, как предвестники бури. Льняная материя соскользнула с бледного тела, обнажив торс, испещрённый шрамами, словно карта забытых войн. Рана на левом боку зияла кровавым ртом, края её воспалились, отливая багрянцем и жёлтым гноем. Алые прожилки заражения расходились от неё, как паутина смерти. — Ну что, котёнок, — Меркуцио выгнул шею, обнажая шрам от удавки. Его голос дрожал, но усмешка не сходила с губ. — Теперь ты знаешь, как я выгляжу изнутри. Восхитительно, да? Тибальт не ответил. Его пальцы сжали пинцет, вытаскивая осколок клинка, который ушёл далеко вглубь раны. Заметить его раньше было сложно: Тибальт постоянно обрабатывал ранение, а Меркуцио никогда не жаловался на боль. Металл вышел с хлюпающим звуком, и юноша застонал, впиваясь ногтями в простыни. — Тише, — прошипел Тибальт, прижимая ладонь к его животу. Кожа под пальцами была горячей, влажной. — Двинешься — пришью тебя к кровати. Меркуцио засмеялся, но смех превратился в кашель. Его тело извивалось под грубыми прикосновениями, каждый стежок иглы заставлял мускулы дёргаться. — Ох, как романтично... — он выдохнул, когда Тибальт наклонился, чтобы перевязать рану. Его дыхание смешалось с дыханием Капулетти. — Ты пахнешь... смертью и лавандой. Тибальт дёрнул бинт, затягивая узел. Меркуцио вскрикнул, его пальцы впились в предплечье Тибальта, оставляя полумесяцы ран. — Ещё слово — зашиваю рот, — проворчал он, но не отстранился. Когда повязка была на месте, Меркуцио рухнул на подушки, мокрый от пота. Его грудь вздымалась, как после долгого бега, а глаза блестели лихорадочным блеском.

***

Луна заглядывала в окно, окутывая комнату серебристым светом. Тибальт встал, чтобы попить воды, но замер у кровати. Меркуцио лежал на спине, в одних нижних штанах, обнажённый торс будто высеченный из мрамора. Чёрные кудри рассыпались по подушке, губы приоткрыты, на нижней — засохшая капля крови. Шрамы на его груди и животе казались тенями в лунном свете. «Он похож на падшего ангела», — мелькнуло в голове Тибальта. — «Того, что предпочёл ад небесам». Его рука потянулась сама. Пальцы коснулись шеи Меркуцио, скользнув по пульсирующей жиле. Кожа была тонкой, почти прозрачной. Меркуцио вздохнул, выгнувшись, и Тибальт не смог остановиться. Ладонь скользнула вниз, к соску, который поднялся твёрдой горошиной. Кожа здесь была нежной, почти девичьей. Меркуцио застонал, не открывая глаз, его бёдра дёрнулись, обнажив шрам от кандалов на лодыжке. — Ты... — прошептал Тибальт, наклоняясь так близко, что губы почти коснулись уха. Горячее дыхание заставило Меркуцио содрогнуться. — Проклятый шут... Поцелуй начался как прикосновение мотылька. Тибальт коснулся его губ, ощущая солёный привкус крови. Потом глубже, жадно, как будто хотел выпить весь яд, что копился между ними. Его язык скользнул по нижней губе, заставив Меркуцио слабо застонать, его пальцы вцепились в волосы Тибальта, притягивая ближе. — Это сон... — пробормотал Меркуцио, глаза всё ещё закрыты. Его голос звучал хрипло, как у ребёнка. — Только сон... Тибальт провёл языком по его нижней губе, чувствуя, как та дрожит. Рука скользнула под рубашку, ладонь обхватила тонкую талию, впиваясь в шрамы. — Да, — прошептал он. — Сон.

***

Меркуцио проснулся от щебета птиц за окном. Его спина была прижата к груди Тибальта, рука Капулетти лежала на повязке, как невольный щит. Утренний свет, пробивавшийся сквозь шторы, золотил шрамы на его торсе, превращая их в загадочные узоры. Он замер, пытаясь собрать обрывки памяти: губы Тибальта на шее, жаркие прикосновения, переплетение тел... «Сон, — подумал он, чувствуя, как сердце бешено колотится. — Только сон». Осторожно высвободившись из объятий, Меркуцио сел на край кровати. Его пальцы дрожали, поправляя нижние штаны. Алый шарф валялся на полу, свернувшись, как раненая змея. — Проснулся, шут? — голос Тибальта прозвучал резко, будто отголосок вчерашней ярости. Меркуцио обернулся. Капулетти сидел на краю кровати, его взгляд был тяжёлым, будто высеченным из камня. — А ты всё ещё здесь? — Меркуцио ухмыльнулся, накидывая шарф на плечи. Его голос звучал привычно насмешливо, но в глазах мелькнула тень замешательства. — Неужто влюбился в моё общество? Тибальт встал, его тень накрыла Меркуцио. — Ты истекал кровью. Я не мог... — он запнулся, сжав кулаки. — О, благородный спаситель! — Меркуцио вскочил, игнорируя боль в боку. Его пальцы невольно коснулись губ, где ещё витал привкус железа. «Было ли это наяву?» — пронеслось в голове, но он тут же отогнал мысль. — Не переживай, я не расскажу твоей сестрёнке о наших ночных играх. Тибальт резко развернулся, схватив плащ. — Готовься. Через час уходим. Дверь захлопнулась. Меркуцио остался стоять среди разбросанных бинтов и осколков прошлой ночи. Его пальцы сжали шарф так, что костяшки побелели. — Сон... — прошептал он, глядя на засохшую кровь на своей ладони. — Только сон.