В комнате, в которой ты спишь

В комнате дубак. Прислуга проветривает настежь, потому что мелкий шепчет только одно слово: “жарко”. Старший вихрем оказывается у окна. Не хватало еще, чтобы Лайс, среди прочего, простудился. Стоять к нему спиной гораздо проще. Каждый раз, когда он смотрит на брата, невидимый кулак бьет под дых. Айен пытается думать о привычном: о поручениях самому себе, о делах секторальной важности. О том, что не ел уже вторые сутки. О времени, которого не хватает даже на бритье. О недосыпе. О хронической усталости. Не получается. Мысли оккупировали глянцевые лужи на темной земле, слепой бег и истошный крик матери; рубашка, насквозь пропитанная кровью; красное, с водой стекающее с рук безумие. Еле живое тельце, утопающее в мягкости большой кровати. И чувство вины. Тяжелое. Вязкое, как ртуть. Железное, как небо Цереры. Сможет ли он преодолеть его? Или оно подселится в сердце еще одним паразитом, высасывающим силы и желание жить. Станет рутиной, чертой характера. Очередной трещиной в фундаменте его личности. Человек — позор. Человек — разочарование. Человек — вина. Айен закрывает глаза. Хмурится. Глубоко вдыхает и подходит. На лбу у брата свежая повязка. Кожа бледная, почти прозрачная. Весь мокрый. Его лихорадит. Волосы спутанные, длинные ресницы отбрасывают тень на впалые щеки. Лицо Лайса кажется совсем детским и уязвимым, губы сжаты. Даже во сне он не может полностью расслабиться. Выглядит таким крошечным. Почти эфемерным. Стоит моргнуть — растворится в шелковых складках, будто никогда и не существовал. Айен бесшумно садится на край кровати и размышляет о вероятностях. Приди он раньше, как бы все повернулось? Что было бы, опоздай он на минуту? Под объемным одеялом не видно, как вздымается грудь Лайса. Айен подносит палец к носу. Трогает слабое дыхание. Дышит. Живой. Внутри что-то расцветает, освобождаясь. Лайс жив. Жив, несмотря ни на что. Жив, несмотря на его ошибки. Рука осторожно забирается под укрытие: ложится на грудь, медленно, боясь спугнуть хрупкое сердцебиение. Затем ниже — под тонкой майкой прощупываются ребра — слишком четко, как у истощенного щенка. — Ты идиот, — шепчет, сжимая ткань на животе. — Упрямый, глупый... Слова вырываются сами по себе. На самом деле он хочет рассказать брату о другом. О чем не смел до сих пор: О бессилии. “Чтобы я не делал, всегда буду худшим в его глазах.” О жестокости. “Я ломал тебя, потому что не мог сломать отца.” Об ошибках. “Я не знаю, как правильно. Зато отлично научился все портить.” О страхах. “Я боюсь быть ненужным, неважным. Бесполезный средний сын.” О выборе. “Теперь я понимаю: у меня нет никого дороже тебя.” Об искуплении. “Если бы ты только позволил мне все исправить.” О раскаянии. “Прости меня за все эти годы, когда я не был твоим старшим братом.” О любви. Лайс всхлипывает во сне. Дергается, пытается скинуть одеяло. Из-под повязки сочится алая нитка. Собирается упасть на серую наволочку, расплыться ржавым пятном. Айен мчится за дверь, орет на весь коридор что-то бессвязное, хватает за руку удачно появившуюся служанку. Пугает ее, требует позвать врача немедленно. Когда он возвращается, Лайс открывает глаза. Они мутные, не фокусируются, но губы шевелятся, выдавливают тихое: — Ай… — Я здесь, — отвечает мгновенно, наклоняется к лицу мелкого, чтобы не упустить ни одной буквы собственного имени. Лайс внезапно вцепляется в его запястье. Хватка слабая, но он замирает, будто все мышцы сковали сталью. — Воды… Старший резко поворачивается к кувшину на тумбе. Наполняет стакан, расплескивая на простынь. Подносит к пересохшим губам, поддерживая затылок. — Маленькими глотками, — бормочет, хотя Лайс и так едва приоткрывает рот. Вода стекает по подбородку, смешиваясь с потом и кровью. Айен вытирает ее рукавом. Бережно. Задерживает прикосновение. — Еще? — спрашивает, удивляясь своему новому голосу — мягкому, беззубому, взволнованному. Лайс отрицательно мотает головой, закрывая глаза. Прежде чем снова провалиться в сон, успевает сказать самое важное: — Сам… сам ты… идиот.