Немодельные чувства

«Всё будет отлично» О нет, конечно же Блиц не рассчитывал, что сможет заполучить работу мечты, откликнувшись на объявление, которое висит в предложках уже больше месяца. Не рассчитывал, но всё же надеялся. За весь свой недолгий стаж он вывел несколько закономерностей в этой профессиональной сфере: хорошо разбирают халяву и наебалово. Но второе чаще. Если на «шикарные» условия труда не откликается какой-нибудь бедолага, недавно познавший вкус взрослой жизни, то лжепроект исчезает через пару дней под страхом раскрытия. Даже такие тихушные организации не хотят лишний раз рисковать. Это впечатляет. И хотя Блицу не доводилось бывать на фешн показах какого-нибудь опиума, но попасть на деньги, ввиду своей наивности, он успел сполна. Добровольное разрешение на ковыряния с разваливающейся камерой не оказалось признаком добродушия и симпатии к новичку. Чей это был прикол? Он никогда уже не узнает. Да и какая разница, орёт на тебя директор или хитрожопый фотограф. Вроде бы и никакой, всё равно платить придётся, но вот Барбаре это нужно было знать на уровне необходимости в удовлетворении биологических потребностей, чтобы понимать, какую часть города лучше разнести в этот раз. А здесь, вроде бы, и офис нормальный, и аппаратура подозрительно не шипит, и директор не кусает. Нет, не так. Директору вообще всё равно. — Блипс-шнипс, или как там тебя? Открой окно, мне душно. Чего не скажешь про коллег. Блиц глупо моргает пару раз и отводит взгляд от Столаса, на которого неосознанно пялился в упор последние пять минут. Сегодня на нём был довольно открытый, по сравнению с прошлым, комплект, даже немного вульгарный: укороченная кофта с полностью открытой спиной, облегающие шорты на высокой посадке и сапоги с замудрённой шнуровкой. На голове творился абсолютный беспорядок из волос, в котором Салли, определённо, видела глубокий смысл, а на лице яркими полосами струился макияж. Несмотря на вызывающие цвета, косметика на парне выглядела очень органично и живо. В перерывах между съёмками Милли успела рассказать, что на лице Столаса она любит только нюд и считает ужасным деянием сам факт того, что когда-нибудь его всё же придётся накрасить в стиле «вырви глаз». Но пока что девушке удавалось отделываться выразительными стрелками и «акцентами» на отдельных частях лица, что позволяло ей не уходить далеко от нежности чужой внешности. В этом Блиц был с ней согласен. Простота будто бы красила Столаса. Костюм тройка смотрелся на нём органичнее, чем этот вариант с оголением. Оставалось только надеяться, что снимают они на рекламу одежды, а не в сомнительные журналы. — Ладно. Брюнет без возражений соглашается, всё ещё пребывая в своих смыслях, и начинает подбираться к окну через весь бардак, который они всем составом успели сотворить сегодня утром. Столас в это время вальяжно подходит к пуфику с телефоном в руке и ложится на него животом, открывая всем присутствующим свою белоснежную спину. Точнее, открыл бы, если бы вся команда ещё пол часа назад не ускакала на обед. В студии они с Блицем были лишь вдвоём. — Челюсть с пола подними. А то звук был такой, будто вся установка навернулась. — парень хмыкает и растягивает на полу длинные, стройные ноги, которые не уместились полностью на пуфике. — Даже не знаю, льстит ли мне твой взгляд или чертовски бесит. Брюнет недовольно хмурится, пытаясь найти на лице собеседника хоть каплю стыда. Баксо не скрывал того, что порой засматривался на моделей, но только лишь с эстетической точки зрения. Ему не было дела до размера выреза на декольте какой-то дамы, её идеальных форм, накрашенных ногтей. Со вздохом он смотрел на работы своего коллеги в универе, который брал для съёмок качков и наряжал в какую-то ересь их огромные руки. Не в обиду качкам, но иногда это уже перебор. Блица больше интересовало лицо человека. То, как на нём будут отражаться эмоции гнева или радости, грусти или страха, омерзения или смущения. Лицо — это карточка человека, которую так просто не изменить. Некрасивая внешность, по мнению Баксо, — это сделанная. Никто и ничто не сможет переплюнуть профессиональную кисть природы, её видение мира, её чувство прекрасного. Именно поэтому Блиц мог долго пялиться на чужое лицо, делая для себя бесконечные пометки, а затем проводя мысленный световой анализ, который у него уже в печёнках давно сидит. Но Столас не такой. Почему-то его внешность, тело и движения не вызывали внутри желания проводить механические оценки. Столаса хотелось видеть. Просто сидеть и, как это в обиходе называется, любоваться. Наслаждаться тем, как дёргается ровный нос от любого сказанного слова, как поджимаются тонкие губы, как сияют искрами большие голубые глаза. Блиц засмотрелся на его худую спину без единого изъяна, без единой родинки или веснушки. Словно весь Столас был выбит из камня. Точёный, ровный, до ужаса идеальный. Но только не внутренне. Блиц поднимает с пола «челюсть» в виде штатива с отражателем и смотрит на его блестящую поверхность, пытаясь унять нахлынувшее раздражение. В мире, определённо, всё уравновешено. Не может всю жизнь идти чёрная полоса, не может удача стрелять пять раз подряд, не может ангельски красивый человек быть ангелом и внутри. Блиц его не понимал. — Ты бы аккуратнее обращался с приборами. Сломаешь что-нибудь и всю жизнь будешь кредит за новый выплачивать. — А ты бы трепался поменьше. Слухов за собой столько тащишь, что на вагон и маленькую тележку хватит. Пиздёж. Он едва ли одно компрометирующее высказывание на него вчера услышал от Салли. И то нечаянно. — Правда? — светловолосый парень по-лисьи улыбается и с вызовом глядит в янтарные глаза. — И какие же ты успел услышать? Баксо на мгновение тушуется, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь адекватное из словесного потока Милли и Уолли. Они столько вечером гундели ему на ухо о Столасе, что Блиц перестал в какой-то момент понимать что к чему. — Говорят, ты спишь с директором за места в журналах. — А для тебя это в новинку? Столас выглядел максимально спокойно: не изменился в лице, не поменял позу, даже искры в глазах не исчезли. Только немного сползла с губ ухмылка. — Ты же сказал Уолли, что уже работал на съёмках, — парень прикрывает глаза и принимает сидячее положение. — Здесь везде можно пробиться только через постель. Или ты настолько идиот, что не понимаешь подобных вещей? Столас едва ли успевает договорить последнюю фразу. Дверь в студию открывается, впуская внутрь галдящую группу. Парень быстро соскальзывает с пуфика и инстинктивно прячет оголённую спину от посторонних глаз, прижавшись к стене. Блиц ёжится, будто на своей шкуре чувствует холод бетона. — Новичок, ты свет расставил? — поинтересовался пришедший Джим, поднимая со стола фотоаппарат и беря на пробу в кадр стул. — Почти, помоги мне перетащить заполняющий на 70 градусов. Солнце плохо сместилось. — брюнет задумчиво окинул взглядом большие окна, выходящие на одну из не самых оживлённых улиц города. — Ну или же можно закрыть шторы. Воспользовавшись ситуацией, Столас снова занял пуфик, но уже в более закрытой позе. Через пару секунд к нему подсела Милли, чтобы немного подправить подстёршийся макияж. Салли же с недовольным цоканьем уложила руки на пепельные волосы, заглаживая выпавшие пряди обратно в лёгкую укладку. Нэнси со вздохом скидывает на Уолли кучу одежды для последующих съёмок и поворачивается в сторону разноцветной троицы. — Вставай, Столас. Нужно успеть отфотографировать ещё три образа. *** — Всё, ребята! Всем большое спасибо и до завтра! Очень быстро надоедливые лучи солнца, от которых так старательно пытался отгородиться весь съёмочный состав, скрылись за изящными верхушками многоэтажек. Настала пора огней вечернего города. В студии повисла непривычная тишина. Лишь бессмысленные комментарии Милли по поводу меняющихся тенденций в мире моды и возмущения о том, что все эти скучные образы можно было бы разбавить наличием у модели огнестрельного оружия. Девушка называла это «остринкой». Столас не устраивал никаких выкрутасов, не огрызался и не хмурился. Оставшееся время он провёл в раздумьях. И даже когда его просили вновь вернуться к одному из образов, чтобы сделать ещё несколько дополнительных снимков, парень не проявлял ни малейшего намёка на сопротивление. — И тебе, Уол. Салли подбирает с пола пару использованных влажных салфеток и выбрасывает в мусорное ведро. В мраке приближающейся ночи всего масштаба бардака не видно, но убираться, по привычке, почти все тут же принимаются. Все, кроме Столаса. Тот просто закидывает на плечо свою небольшую сумку с дурацким брелком в виде блестящей книжки и выходит в коридор, уткнувшись в телефон без какого-либо намёка на ответное прощание. — Это что сейчас было? — вопрошает Блиц, замерев над мусоркой с двумя пластиковыми стаканчиками. — Куда он пошёл? — Домой, ясен пень, — Салли хмыкнула, ответив на его недоумённый взгляд. — Ну или не домой. Перчатки долго не простаивают, знаешь ли. Девушка сказала это таким тоном, будто Столас был маленьким избалованным ребёнком чьей-то дальней родственницы, на которого так никто и не смог найти управу. Поэтому его отпускали спокойно съедать с праздничного стола сладости и крушить всё вокруг. Салли не выглядела как человек, которого можно легко поджать под себя. Но тогда почему она сейчас так говорит? — И вы ничего ему не скажете? — Поверь, конкретно в этой ситуации смысла нет никакого. — отстранённо произносит, подключившийся к диалогу, Джим. — Мы знаем Столаса достаточно, чтобы понимать его повадки. Фотограф отворачивается от брюнета, давая понять, что больше не намерен комментировать поднятую тему. В полумраке комнаты нельзя было увидеть его выражение лица. Блиц на пару мгновений приклеивает нечитаемый взгляд к людям в комнате, выжидая подходящий момент, а затем выскакивает в коридор вслед за наглым беглецом, который за последние два дня утилизировал слишком много его нервов. Одним своим существованием этот парень заставлял голову взрываться сотнями неозвученных вопросов. Если им всем понятно, что у Столаса в голове, тогда почему бы любезно не поделиться этим с Блицем? Зачем отделываться односложными, сухими ответами? Неужели не хочется поподробнее обсудить персону, которая, очевидно, вымораживает весь съёмочный состав, если не более? А может, просто не хочется ворошить говно? Звучит странно для сферы, в которой они все работают. Здесь каждому дорога репутация. Особенно, моделям. Блиц нагоняет его у лестничного пролёта. Столас внимательно сверлит взглядом дисплей своего телефона, компенсируя медлительность передвижения широкими шагами. Брюнета он замечает сразу, однако, виду подавать даже и не думал. — Столас! Ты почему ушёл? Не хочешь помочь нам? — выдохнул Баксо, поравнявшись с парнем. — Не горю желанием. — Почему? Что они тебе плохого сделали? И… блять, ты собираешься в этом идти на улицу? На Столасе был тот же самый костюм, который ранее заставил брюнета усомниться в своей неподкупности. Те же облегающие шорты, та же рубашка с открытой спиной и высокие сапоги. Кофты в руках у него никакой не было, а в небольшую сумку она поместиться не могла. Разве Столас в таком виде пришёл сегодня утром? — А что тебя смущает? — Твоя одежда! — восклицает он, ловко перепрыгивая перила, чтобы оказаться перед парнем, уже успевшим заметно ускорить шаг. С этого ракурса их разница в росте становилась слишком явной. Словно ничтожное расстояние в пол головы увеличилось в три раза. Теперь Блицу, скрипя зубами, приходилось полноценно задирать голову. — На улице ночь, холодно, а ещё мы, мать твою, не в самом сахарном райончике! — Что ты сейчас от меня хочешь? — устало тянет Столас, останавливаясь перед ним и закатывая глаза. — Я в твоих материнских потугах не нуждаюсь, идиот. Иди наставления давай своим новоиспечённым друзьяшкам. — Парень пытается резко оттолкнуть вырисовавшуюся преграду с дороги, но Блиц не поддаётся. — Неужели у тебя нет никакой сменки?! — в ответ он ловит гневный взгляд и тут же пробует зайти по-другому. — Давай я тебе хотя бы ветровку свою одолжу? Блиц заглядывает в голубые глаза напротив и тут же ловит себя на мысли: а зачем он всё это делает? Зачем навязывается этому высокомерному хмырю? Брюнет мотает головой из стороны в сторону. Нужно всё-таки попытаться ещё раз подступиться к нему. С каких пор вообще Баксо так легко сдаётся? Это чертовски бесит. — Не буду я носить на себе твою вшивую тряпку. — Столас брезгливо морщится и снова предпринимает попытку обойти парня. Она ожидаемо проваливается, вызывая у несчастного страдальческий вздох. — Хорошо! Если ты так хочешь мне помочь, я согласен. Идём. Он… что? Так легко согласился? Блиц теряется, в то время как чужая тень просказывает мимо и удаляется вниз по лестнице. Баксо оборачивается, ожидая увидеть захлопывающуюся дверь, но Столас стоит внизу под мигающей лампой и терпеливо ждёт, пока тот спустится. — Проходи. Со спокойным выражением лица он пропускает брюнета вперёд одним изящным жестом руки. От сквозняка на нижнем этаже рубашка на чужой груди тревожно затрепыхалась, пропуская холодный воздух ближе к светлой коже. Парень еле заметно ёжится, но безразличного взгляда с коллеги не сводит. Лампа над ними опасно мигает, намекая на то, чтобы шумные гости поскорее свалили с площадки и дали ей покоя в темноте. Блиц в пол оборота подходит к входной двери, следя, чтобы Столас вдруг не решил от него удрать. Тот сто процентов уже выучил тут все лазейки и запасные выходы, в отличие от новенького световика. Не то чтобы у Баксо была плохая физическая подготовка, напротив, несмотря на свою общую миниатюрность, он был хорошо сложен и в ширине плеч превосходил тощего парня в полноценные пару раз. Но оценивать чужие возможности Блицу не доводилось. Да и не хотелось в сложившихся условиях. Он ещё раз оборачивается назад и наконец нажимает на кнопку возле двери. Столас вывел их к другой стороне здания, где не было старой консьержки. Поэтому Блиц не совсем понимал, какой вид стоило ожидать. Но это будет точно не та улица, по которой он топал сегодня утром. Раздаётся противный писк и лицо обдаёт ночной прохладой. Брюнет толкает железную дверь, выходя на свежий воздух. Блиц успевает сделать лишь один вдох, когда его неожиданно окатывает чем-то мокрым и очень холодным. Он ошалело вертит головой, а затем вздрагивает, услышав, как рядом что-то громко задребезжало и упало на бетон. Ведро. Обычное, блять, алюминиевое ведро. — Что за… Парень пытается осмотреть себя, чтобы понять, что вообще произошло. В свете одного единственного фонаря на несколько метров какого-то сраного тёмного переулка не видно ничего, кроме собственной одежды. Он только что попался на чью-то тупую шутку с холодной водой? От мысли об этом зубы невольно застучали. — Да ты, я смотрю, прямо верещишь от радости. — Столас выходит следом из подъезда и встаёт напротив, грубо хватая промокшего коллегу за подбородок. — Ещё есть желание проявлять милосердие, дорогой «помощник»? Он отталкивает от себя шокированного Блица и недовольно поправляет манжеты на рукавах. — Теперь понимаешь, о чём я говорю? Меня недолюбливает не только эта компашка. Столас косится на единственное окно в здании, которое всё ещё маячит тусклым светом. Он, в своём излюбленном жесте, складывает руки на груди и наклоняется ближе к брюнету, почти шипя ему в лицо: — Поэтому не выёбывайся и не приёбывайся ко мне. Надеюсь, я выразился понятным для тебя языком. Пронизывающий холод сдавил лёгкие. Блиц не мог выдавить из себя ни единого слова. Подрагивающей рукой он провёл по мокрым волосам, беспрекословно глядя вслед стремительно ускользающей фигуре.