Когда умолкают ситары.

      Солнце, подобно расплавленному золоту, медленно поднималось над горизонтом, окрашивая минареты и купола города в теплые оттенки янтаря. Воздух был наполнен ароматами пряностей, меда и свежего хлеба, доносящимися с утренних базаров, где торговцы уже вовсю расставляли свои товары. Гул голосов, шелест тканей, цокот копыт осликов и плеск фонтанов сливались в единый, неспешный ритм пробуждающейся столицы великой Сумерской империи. Аль-Хайтам, юный ученый, шел по улицам, утопая в длинных тенях утреннего света. Его фигура была облачена в просторное одеяние из тончайшего льна, сотканного лучшими мастерами, украшенное тонкой золотой вышивкой вдоль широких рукавов. На поясе висел кинжал с инкрустированной рукоятью, больше как символ его происхождения, нежели оружие. Волосы его, серебристые, были аккуратно уложены, а взгляд — проницательный, отражал пытливость ума. В его походке была такая уверенность, но внимательный наблюдатель мог бы заметить легкое напряжение в плечах, впереди ожидала встреча, способная определить его судьбу. Перед ним возвышался дворец султана — чудо архитектуры, сплетение восточной роскоши и тонкой изысканности. Массивные ворота из темного дерева с рельефными узорами в золоте, мраморные колонны, поддерживающие своды украшенных арабесками залов, и сады, утопающие в зелени, где журчали ручьи и пели экзотические птицы. Внутри, в просторных коридорах, мелькали евнухи и стражники в легких доспехах, а в тенистых двориках, где благоухали жасмин и розы, отдыхали знатные вельможи, ведя неспешные беседы. Проходя мимо них, Аль-Хайтам ощущал на себе взгляды, одни были любопытными, другие — оценивающими, а некоторые откровенно недоверчивыми. Кто он такой, чтобы просить аудиенции у султана? Среди придворных ходили слухи о сыне пророка, но теперь этот человек стоял перед ними — молодой, уверенный, с благородной осанкой. Одни шептались о его возможных намерениях, другие вспоминали предания о великих ученых прошлого, мечтая узнать, сможет ли этот юноша вписать свое имя в историю. Однако путь к султану оказался не таким простым. Когда он приблизился к массивным дверям, ведущим в покои правителя, дорогу ему преградил высокий евнух с надменно приподнятыми бровями. Его одежда, расшитая золотом, свидетельствовала о высоком положении при дворе. — Остановись, юноша, — голос евнуха был спокойным. — Великий падишах сейчас не ведет дел. Он наслаждается обществом прекраснейших танцовщиц гарема. Ты не можешь войти. Вокруг раздались приглушенные смешки придворных. Для многих молодых людей, жаждущих попасть к султану, подобные преграды означали конец их надеждам. Но Аль-Хайтам не был обычным просителем. — Я прибыл по важному делу, достойному внимания его величества, — твердо сказал он, не позволяя себе проявить ни капли колебания. — Пусть мои слова достигнут султанских ушей, и тогда лишь он решит, примет ли меня. Евнух смерил его долгим взглядом, взвешивая его значимость. Вокруг воцарилась тишина, нарушаемая лишь звуками музыки и приглушенным смехом, доносящимися из покоев султана. Момент длился бесконечно, пока, наконец, евнух не склонил голову. — Подожди здесь. Я передам твои слова. И с этими словами он исчез за богато украшенной дверью, оставляя Аль-Хайтама наедине с нетерпеливыми взглядами придворных, ждущих, чем же завершится эта неожиданная встреча. Через несколько минут двери распахнулись и евнух сделал знак войти. Хайтам пересек порог и оказался в зале, где царило волшебство ночи, несмотря на солнечный свет за окнами. По центру зала, на подушках из парчи и бархата, восседал султан — одетый в роскошные ткани, с тяжелыми украшениями на запястьях. Вино рубинового цвета плескалось в тонкостенных бокалах, а вокруг, подобно струящемуся шелку, двигались танцовщицы. Их руки изгибались в плавных движениях, тонкие ткани развевались, как крылья птиц, а звенящие браслеты на щиколотках отсчитывали ритм музыки. Султан мгновенно узнал юношу и жестом подозвал его ближе. — Сын пророка, твое присутствие — редкая честь. Садись рядом, вкусим вино и насладимся искусством, прежде чем говорить о делах, — произнес он с легкой улыбкой, протягивая кубок. Аль-Хайтам сел, внимательно наблюдая за танцем. Но внезапно музыка сменила тон, и словно из тени появилась новая танцовщица. Нет. Танцор. Оказывается, слухи при дворе о том, что падишах имел слабости не только к женщинам оказались вовсе не слухами. Его фигура была утонченной, движения — завораживающими. Он был облачен в белоснежные одеяния, а лицо скрывала красная вуаль. Сквозь тонкую ткань просвечивали пленительные алые глаза, а светлые волосы струились, словно шёлк. В каждом его движении прослеживалась грация — плавность пантеры и изящество хищной птицы. Его кисти рук играли в воздухе, нежно и плавно очерчивая узоры невидимого ветра. Изгиб тела, движение бедер, поворот головы — все было словно соткано из самой сути красоты. Красная вуаль колыхалась, открывая то часть лица, то лишь тень улыбки. Его алые пронзительные глаза вспыхивали страстью танца. Танец завершился, и юноша, склонив голову, поклонился. — Сними вуаль, — приказал султан. Юноша медленно поднял ткань, и перед взором предстал лик неземной красоты. Большие, густые ресницы отбрасывали тени на бледную кожу, аккуратные черты лица были безупречно утонченными, а алые глаза мерцали, будто затерянные рубины. Аль-Хайтам не мог отвести взгляда. Он не думал, что что-то, кроме книг, способно так захватить его внимание. — Кавех, подлей мне вина, — произнес султан. Юноша подошел, его торс украшали звонкие цепочки. Он изящно наполнил кубок, его длинные волосы касались губ, чуть прилипая к ним. Затем султан указал в сторону юного ученого: — И моему гостю тоже. Когда блондин приблизился, их взгляды встретились. Тонкий аромат его парфюма оседал в воздухе: сладкий, как мед, с легкими нотами шафрана, розы и ванили. Хайтам вдохнул его, и сердце его дрогнуло. Что то было в этом танцовщике такое, что пленило с первых секунд. Ученый чувствовал как пьянеет, и вовсе не из за хорошего вина... От лица Танцовщика. Кавех стоял перед падишахом, в этой роскошной, сверкающей комнате, полотно золота и драгоценных камней, светильники, испускающие мягкий свет, играя на мозаике пола. Тот едва слышимый запах благовоний окутывал воздух, сливаясь с музыкой, плавно струящейся в ушах. Он мог чувствовать взгляд падишаха на себе, невидимая тяжесть, но его мысли были совсем не там. В голове был только один вопрос: сколько монет я заработаю за этот танец? Тело двигалось по музыке, плавно и грациозно, но в сердце не было радости. Он помнил, как оказался здесь — на улице, в грязи и голоде, когда один из евнухов заметил его. Он был красив, стройный и мог бы быть на королевском балу, но вместо этого стал частью невидимой игры, ставший инструментом для зарабатывания средств, которых хватит лишь на то, чтобы выжить. Он чувствовал, как взгляд падишаха скользит по нему.. Но юноша был словно не в этом зале. Он был в другом мире — в мире своей матери, которую он должен был спасти. Тот ужас, что он видел на её лице, когда ее болезнь прогрессировала, не давал ему покоя. Он знал, что не может больше позволить себе тратить время на сомнения. Он был здесь, потому что другие пути были закрыты. Его тело было лишь инструментом, и он выполнял свою роль, танцуя под звуки лютни, исполняя каждый жест, каждое движение, как если бы он повторял их снова и снова, не давая своим чувствам прорваться. Падишах наблюдал молча, голодными хищными глазами, удивляясь грации и красоте танца, представляя в голове ужасно извращенные вещи. Но Кавех, будто в тумане, не замечал этого. Его руки двигались в воздухе, изысканно вытягиваясь, его ноги скользили по коврам, но в его душе бушевала буря, а глаза невольно с каждым движением стремились к углу зала, где он знал, что ждут деньги. Монеты, которые могут помочь. Всё ради неё. Ради мамы. В какой-то момент ему показалось, что его тело и музыка стали одним целым, а боль в груди от того, что он был здесь не по желанию, а по нужде, затмилось. Он не был там, чтобы наслаждаться вниманием, не был там, чтобы быть частью великой восточной роскоши. Он был там, чтобы выжить. Танец был лишь путём, который он выбрал, чтобы спасти то, что ещё можно было спасти. В тот же миг, когда падишах командовал: «Кавех, налей гостю вина», весь зал будто на мгновение затаил дыхание. Кавех невольно повернул голову в сторону нового гостя. Аль-Хайтам, высокий и массивный, в великолепном одеянии, с узорами, сверкающими золотом, смотрел на него проницательными глазами, полными некой загадочной силы. Взгляд их пересекся, и в этот миг что-то необъяснимое пробежало по телу Кавеха, разбудив в нем чувства, которые он старался подавить. Он ощутил, как пульс учащается, а щеки горят алым румянцем. Всё вокруг будто растворилось, величие зала, мерцающие свечи, тонкий аромат благовоний — всё уступило место тому единственному, молчаливому диалогу взглядов, который длился доли секунды, но оставил неизгладимый след в его душе. Назвать взгляд Аль-Хайтама просто внимательным было нельзя, — в нём читалась большая недосказанность, словно он видел за каждым движением и каждым вздохом нечто большее. Для Кавеха, привыкшего к тому, что на него смотрят как на мясо, эта неожиданная искра тайн и желания была шоком, пробуждая в нем мечты и тревожные предчувствия одновременно. Он понимал, что его душа, столь закаленная нуждой и болью, внезапно открылась перед лицом этой загадочной силы, и не мог скрыть своего смущения, которое вызвало столь яркое покраснение на его лице.. Блондин впервые ощутил, что на него смотрят не как на то, чем хотят обладать, а как на сокровище, которое хотелось спрятать и укрыть, оберегать и больше не дать на растерзание ужасной судьбе...