Когда умолкают ситары.

      Блондин склонился, подливая вино в кубок Аль-Хайтама, и тот уловил сладкий, насыщенный аромат, исходящий от него: шафран, роза, ваниль, тёплая древесина с нотами ладана. Однако это не вызвало у него волнения. Танцовщик двигался с грацией и легкостью, слишком выученные для его занятий движения способные очаровывать, но Ученый не был человеком, которого можно было очаровать красивым лицом или плавными движениями. Внешняя оболочка не имела для него ценности — он искал смысл, истину, нечто более глубокое. Он молча наблюдал за танцовщиком, изучая его, но не с восхищением, а со спокойным проницательным интересом. Этот человек, Кавех, явно привык к вниманию, его движения были уверенными, соблазнительными до мелочей. Он был искусным исполнителем, знающим свою силу, но Аль-Хайтам не был зрителем, которого можно было бы впечатлить этим представлением. — Ты смотришь так, будто пытаешься отпугнуть его, а не насладиться танцем, — раздался голос султана. Его губы тронула улыбка, полная скрытых намёков. — Разве тебе не по душе красота, сын пророка? Хайтам поднял глаза, спокойно встретив взгляд правителя. В его чертах не было ни смущения, ни почтительности, лишь невозмутимое равнодушие. — Красота — это лишь оболочка, великий султан, — ответил он ровным голосом. — Она мимолётна и изменчива. Истинная ценность заключается в том, что скрывается за ней. Султан задумчиво постучал пальцами по бокалу. Его взгляд вновь скользнул к Кавеху, который, казалось, тоже был озадачен таким ответом. Танцовщик не привык, чтобы кто-то смотрел на него не как на объект возжелания, которым хочется обладать. — Значит, ты пришёл сюда не за наслаждением? — протянул султан. — Тогда что же тебе нужно? Ученый чуть склонил голову. — Доступ к вашей великой библиотеке, повелитель. Мне нужно знание, а не зрелище. Султан усмехнулся, поднеся кубок к губам. В его глазах блеснула заинтересованность. — Ты уверен, что не зрелище? Ведь порой истина скрывается там, где её меньше всего ожидаешь увидеть. — Он вновь посмотрел на Кавеха, а затем добавил: — Хорошо. Но я должен убедиться, что ты достоин этих знаний. Ведь не всякий заслуживает доступа к мудрости древних. Сребровласый выдержал его взгляд. — Тогда скажите, как мне доказать свою ценность? Султан медленно улыбнулся, предвкушая, какую игру он может разыграть с этим бесстрастным юношей. Он откинулся назад, не спеша с ответом, и в это время его рука лениво скользнула по талии Кавеха. Тонкие ткани наряда танцовщика не скрыли движения тяжёлых перстней, скользнувших по обнажённой коже. блондин вздрогнул, но быстро взял себя в руки, опуская взгляд. Его пальцы сжались на подоле одежд, но он молчал, стиснув зубы. Терпеть, не проявлять эмоций — он знал правила игры. — Кавех, подай мне ещё вина, — протянул султан лениво, будто испытывая его. Танцовщик склонился, снова наполняя кубок, и снова почувствовал на себе нетерпеливую руку. В этот раз ладонь скользнула выше, вдоль спины, скрываясь в складках белоснежной ткани. Движение наглое, собственническое. Кавех продолжал выполнять приказ, но его глаза затенил гнев, скрытый за покорной маской. Аль-Хайтам видел это, но не испытывал ничего, кроме отстранённого осознания происходящего. Его целью была библиотека, а не судьба танцовщика, каким бы красивым или униженным он ни был. В этом мире каждый играл свою роль, и вмешательство в чужую судьбу не входило в его намерения. Султан же, будто забыв о госте, медленно провёл пальцами по открытой ключице Кавеха и, довольный дрожью в его плечах, снова взглянул на гостя: — Достойные знания требуют жертв. Скажи, ученый, на что ты готов ради своей цели? Хайтам не моргнул, его голос оставался ровным: — Знание само по себе есть величайшая жертва. Оно требует времени, разума и отрешённости от земных страстей. Разве не так? Султан расхохотался, запрокинув голову, а затем с улыбкой наклонился вперёд, в его глазах вспыхнуло любопытство. — Ты забавляешь меня, сын пророка. Хорошо, бери то, что ищешь. Я позволяю тебе пользоваться моей библиотекой. Он щёлкнул пальцами, и один из слуг, ожидавших у дальней стены, мгновенно склонился в поклоне. — Приготовьте покои для нашего уважаемого гостя. Пока он во дворце, он должен быть окружён комфортом, достойным его положения. Султан повернулся к Аль Хайтаму и усмехнулся: — Посмотрим, найдёшь ли ты там ответы, которые ищешь. Султан не отводил взгляда от своего танцовщика, его пальцы продолжали двигаться по плечу, ощущая напряжение в теле другого мужчины. Каждое прикосновение было для Кавеха равноценно ожогу. Он чувствовал, как его тело сжимается от отвращения, от того, что эти руки, чуждые и жестокие, касаются его, лапают где только захотят. А еще противнее ему было от себя самого, что он терпел это ради каких то денег. Но эти деньги ведь так были необходимы для его больной матери.. Сердце учащенно билось, в груди нарастало чувство удушья, и, несмотря на всю свою силу воли, он не мог полностью подавить дрожь, которая охватывала его руки. Это было не от страха — он не боялся султана, но отвращение переполняло его. Кожа начинала болеть от каждого прикосновения, а внутри тянулся холод и злоба. Каждое движение султана вызывало внутреннюю боль, и Кавех с трудом сдерживал себя, чтобы не оттолкнуть его, чтобы не сбежать, не кричать, не ударить. Сейчас ему было тошно от самого себя. Он знал, что сбежать было невозможно. Он был в его власти, и его возможности ограничивались только терпением. Внутри его бушевали чувства, но наружу не выходила ни единой эмоции. Только глаза, которые, казалось, могли бы рассказать о всей его внутренней борьбе. Аль-Хайтам сидел рядом, его взгляд оставался нейтральным, но Кавех чувствовал, что его присутствие, это молчаливое одобрение, еще больше усиливает его беспомощность. Он заметил, как взгляд Хайтама несколько раз скользил по его лицу, но тот, словно ничего не замечая, продолжал равнодушно сидеть. Блондин почувствовал, как внутри его еще сильнее нарастает буря. Было больно не только от прикосновений султана, но и от осознания своей беспомощности в этот момент. Он не мог уйти, не мог защититься — он был уязвим и одинок перед самим падишахом. — Могу ли я уйти в свои покои? — спросил Аль-Хайтам, и его голос, даже в такой напряженной атмосфере, звучал спокойно. Он не знал, что происходило в душе танцовщика, не знал, как те слова пробивали его, как каждый их звук вызывал ощущение еще большего унижения, ведь когда сребровласый уйдет, то те останутся наедине. Султан сделал едва заметный жест, разрешая ему уйти. Жест означал куда большее, чем просто разрешение, это было напоминание о его власти и всевластии над всеми. Хайтам, словно не заметив этого, развернулся и, следуя за слугой, покинул комнату. Его уход оставил Кавеха в той же тирании, но теперь он был один с тем, кто продолжал нарушать его границы. А как бы он хотел крикнуть тому в след: "Не оставляй меня с ним.." Когда двери закрылись, в комнате воцарилась тишина. Юноша почувствовал, как воздух сжимается, даже пространство вокруг него стало гуще, дышать невозможно. Он стоял неподвижно, тело напряжено, и внутренне он кричал, но снаружи был только холодный взгляд султана. Он не мог больше терпеть. Его тело, его душа, все кричало против этой несправедливости, но он был связан невидимыми цепями. Он поднял взгляд и встретился глазами с падишахом. В этом взгляде было не только отвращение к тому, но и нечто большее — это была решимость. Он не собирался просто сдаваться. Он знал, что однажды он найдет способ вырваться из этой ловушки, что рано или поздно он будет свободен. Но сейчас ему нужно было быть сильным, несмотря на все, что происходило внутри, еще немного потерпеть, не ради себя, ради мамы... Чуть позже. Ночь в восточном дворце была как волшебное полотно, наполненное живыми красками. Солнце давно скрылось за горизонтом, уступив место загадочному свету луны. В воздухе стоял аромат жасмина и благовоний, уносящихся по двору в легких порывах ночного ветра. Тени от колонн, высокой арки и фонтана растягивались по плиточному двору. Вокруг царила тишина, лишь вдалеке слышался звук воды, переливающейся из одного фонтана в другой. Двери открылись с легким скрипом, и сын пророка, наконец, добрался до своего нового убежища — покоев, где ему предстояло провести остаток ночи. В руках он держал пару книг, за которыми он ранее так спешил, оставив за собой библиотеку, заполненную запахами старых страниц и светом свечей, играющим в темных углах. Он прошел в свои хоромы, освещенным мягким светом факелов, и остановился, чтобы изучить содержимое одной из книг в своем новом укрытии. Но наступил вечер, а значит, время пришло для расслабления и покоя. Хайтам собрал необходимые вещи и направился в общую купальню. Это было место, где встречались разные люди дворца — служители, военные, придворные — и все оставляли свои заботы за порогом, чтобы раствориться в воде и отдохнуть от будней. Он вошел туда, и воздух наполнился ароматами масла и теплой воды. Стены купальни были украшены резьбой, а мозаика на полу играла золотыми и синими оттенками, отражая свет множества свечей, расставленных вдоль краев бассейнов. Но когда он вошел, что-то в атмосфере сразу изменилось. Его шаги, тихие и спокойные, не нарушали покоя, но ощущение, что он не будет один в этом пространстве, было неизбежным. В углу, среди влажного пара, сидел тот самый танцовщик. Его тело было напряжено, лицо искажено от агрессии. Он тер себя жестокой мочалкой, как будто пытаясь стереть нечто с кожи. Вода, касающаяся его тела, становилась мутной, как если бы он пытался смыть с себя не только грязь, но и нечто невидимое для глаз. Когда взгляд Аль-Хайтама скользнул по его телу, он заметил красные пятна, оставшиеся от жестоких движений мочалки, кожа не могла выдержать такого давления. Но были и другие.. Эти пятна выглядели как банальные засосы, оставленные чужими губами. Танцовщик не заметил его приближения, его лицо было поглощено внутренними эмоциями, что невозможно было понять с первого взгляда. Ученый остановился у края бассейна и осторожно опустил ноги в теплую воду. Легкие волны колыхались вокруг его ступней, и тепло воды проникало в каждую клеточку тела. Он вновь взглянул на танцовщика, его движения становились еще более напряженными и отчаянными, но что-то в этом действии оставалось неясным и не завершенным. Он был как человек, пытающийся вырваться из собственного тела, не понимая, что настоящая борьба происходит внутри. Атмосфера купальни стояла туманная, наполненная паром, с запахом масел. Вечерний свет, проникающий сквозь окна, мягко падал на мраморные поверхности, создавая полусумрачные, загадочные тени. В этом месте не было границ между телом и душой. Хайтам знал, что ему не стоит вмешиваться, но все равно не мог избавиться от чувства, что в этом ритуале воды скрыто больше, чем просто физическая очистка. Танцовщик продолжал тереть свое тело, взгляд был затуманен, а атмосфера вокруг казалась напряженной, будто и воздух в купальне пытался стереть с него все следы того, что оставило глубокие раны на его душе. После нескольких минут молчания, сребровласый, не выдержав, решил заговорить. Обычно он был типом, который бы избегал общения, но в этой пустой, влажной атмосфере купальни было место для размышлений и слов. — Ты так часто здесь бываешь? — спросил он, чтобы начать разговор, стараясь быть нейтральным. Танцовщик сначала не обратил на него внимания, поглощенный своим занятием, но потом, видимо, почувствовав присутствие, взглянул на него коротким взглядом, ничего не ответив. — Понимаю, — сказал Хайтам, пытаясь продолжить разговор, — Трудно избавиться от всего этого накопленного. Особенно, когда не получается остановиться. Кавех снова метнул взгляд, но на этот раз его глаза были немного более открытыми. Он не был в настроении для разговоров, но видел в этом ученом нечто, что не мог понять. — Ты не знаешь, что это такое, — его голос был низким и почти угрожающим, — Не имеешь права говорить об этом. Аль Хайтам почувствовал напряжение в словах и, продолжая смотреть на танцовщика, добавил: — Но разве ты не считаешь, что все это... не стоит того? И ради денег ты готов это терпеть? Как только эти слова покинули его губы, воздух в купальне как будто застыл. В них не было упрека, но они прозвучали слишком остро. Неожиданно для самого себя, Кавех почувствовал, как что-то внутри него взрывается. Его тело напряглось, а глаза загорелись гневом. Он встал, словно не в силах больше оставаться спокойным, и, забыв обо всем, что его сдерживало, сделал шаг в сторону Хайтама. Его пальцы сжались в кулак, и, казалось, он готов был нанести удар. Его сердце колотилось в груди, а в голове проносились мысли, которые вырвались наружу. — Ты даже не понимаешь, что говоришь, — прошипел Кавех, и, с размахом замахнувшись, подошел ближе, готовый вонзить свою руку в лицо ученого. Но в тот момент, когда его рука двигалась в воздухе, ноги блондина подскользнулись на мокром камне, и он потерял равновесие. Это случилось мгновенно — он оказался на грани падения. В тот момент, когда его тело уже стало стремиться к земле, Аль-Хайтам инстинктивно схватил его за плечи, подхватив его вес и удержав. Они оба остановились, застыв в этой неловкой позе. Хайтам крепко держал его, чувствуя его напряжение, и не знал, что делать дальше. Секунда тянулась в нескончаемое время. Но затем, когда Кавех понял, что он оказался в руках того самого человека, который только что задел его своими словами, его гнев вновь вспыхнул. В ярости и позоре он быстро развернулся и с силой влепил Хайтаму пощечину. Он не произнес ни слова, только завернул полотенце вокруг себя и ушел, не оглядываясь. Его шаги эхом отдавались в купальне, и только его дыхание было слышно в тишине. Аль-Хайтам остался сидеть в воде, не сразу понимая, что произошло. Он прижал руку к щеке, ощущая тепло от удара. Он был раздражен — танцовщик не только дерзкий, но и слишком импульсивный. Его слова не должны были так задеть. Но что-то в этом юноше было другим, что-то, что он не мог до конца понять. Он глубоко вздохнул, поигрывая мысленно с ситуацией. Жар от пощечины немного утих, но раздражение от того, как легко этот человек нарушил его спокойствие, не исчезло. "Дерзкий", — мысленно повторил Хайтам, продолжая сидеть в купальне, размышляя обо всем произошедшем...