Когда умолкают ситары.

      Тяжёлый воздух покоев был насыщен тёплыми ароматами: медовые смолы и густой мускус кальяна сплетались с едва уловимым благоуханием розовой воды и амбры. Маленькие стеклянные лампы отбрасывали мягкий янтарный свет, вырисовывая на стенах замысловатые тени. Пламя факелов играло на латунных инкрустациях мебели, отражаясь в полированных стенках кувшинов и бокалов. Аль-Хайтам полулежал на подушках, с лёгкой небрежностью опершись на локоть. Кубок с вином он поднёс к губам, глаза прикрыты, тело расслаблено. Тяжёлая ткань его рубахи немного соскользнула с плеча, а запах жасмина с примесью ладана оплёл его, как шёлковый шаль. Кавех, напротив, сидел в другой части комнаты, на тёплом ковре. Щёки его заметно порозовели от вина, но в свете ламп и живого огня этого было почти не видно. Он чувствовал, как огонь поднимается к голове — не только от алкоголя, но и от того, как этот человек смотрит на него. Так невозмутимо. Так холодно. Так… вызывающе спокойно. Юноша резко поднялся на ноги, мягкие складки одежды колыхнулись вокруг его тела. Он качнулся, ощущая, как алкоголь бьёт в виски, и быстро выровнялся, поджимая губы. Бросил взгляд на Аль-Хайтама — тот наблюдал за ним с тем же ленивым выражением, словно до конца не верил, что Кавех выполнит условие. — Думаешь, я не станцую? — прошипел танцовщик почти шёпотом. — Смотри внимательно, Ахмак. (Самый близкий эквивалент слова "дурак", означающий глупый, тупой, неразумный) Он шагнул вперёд, и прежде чем Хайтам успел хоть как-то отреагировать, Кавех резким движением выхватил у него из рук кубок. Тот не успел даже сказать ни слова, как танцовщик залпом осушил остатки тёмного вина, запрокинув голову. Тонкое горлышко кубка скользнуло по губам, алый напиток стекал по горлу. Хайтам приподнял бровь, едва заметно — между недоумением и лёгким, почти восхищённым шоком. Юноша шумно выдохнул, провёл рукавом по губам, стирая остатки вина, и лениво провёл языком по нижней губе, будто дразняще. Потом отступил на шаг, ещё на один — до тех пор, пока не оказался ближе к центру комнаты, где лежал мягкий, узорчатый ковёр. Музыки не было, но Кавеху она была и не нужна, музыка жила в нём. Он медленно поднял руки, и ткань его тонкого наряда легко скользнула вниз, обнажая изгибы запястий и плеч. Тело задвигалось в ритме, который слышал только он — глубокий восточный ритм, рождённый из сердцебиения и взывающий к чему-то забытому. В каждом его движении читалось острое и целенаправленное намерение, только чего? Он не выступал ради праздной публики и не искал дешёвых аплодисментов — этот танец был его личным, безмолвным актом возмездия. Кавех вкладывал в каждое па всю свою ярость, желая ударить Аль-Хайтама больнее любого кинжала: за равнодушный взгляд, за невыносимую надменность и за тот унизительный случай в купальне, который до сих пор жёг его изнутри. Его бёдра плавно двигались в такт с воображаемым темпом, руки порхали, очерчивая воздух, а волосы скользили по щеке, слипшиеся от влажного жара комнаты. Кальяновый дым обвивал его, словно вуаль, а отдалённые звуки дворцовой жизни затихли. Остались только он и этот глупый Сын Пророка. Аль Хайтам не двигался, только следил. Его взгляд стал немного острее, чуть более сосредоточенным, и это, чёрт возьми, только подогревало танцовщика. Он танцевал так, чтобы в каждой линии его тела читалось: смотри на меня. Он хотел заставить этого холодного учёного почувствовать. Хоть что-нибудь. И когда закончил — дыхание сбилось, сердце колотилось, руки дрожали, а по спине стекал пот — он резко развернулся и бросил: — Доволен? Или станцевать ещё? Хайтам не ответил сразу. Лишь слегка приподнялся с подушек, отставляя в сторону пустой кубок. Его глаза встретились с глазами того. Тишина между ними была гуще кальянового дыма. И если в этом взгляде и была какая-то эмоция, то, возможно, это было... нечто очень, очень близкое к интересу. Отрицать его сейчас было невозможно. Хотя, все можно было легко спихнуть на градус в крови.. Аль-Хайтам, не меняя позы, лишь лениво перехватил кубок и налил туда еще вина. Его взгляд скользнул по танцовщику, остановившись на пылающем лице. И хотя по телу Кавеха уже стекал пот от напряжения, голос Хайтама оставался таким же спокойным, почти безразличным. — Ты не старался, — прозвучал его низкий голос, пропитанный холодной отстранённостью. — Моего «вау» не произошло. Эти слова обожгли Кавеха сильнее любого пламени. По его щекам разлился румянец, но это был не стыд, а жгучая, почти осязаемая ярость. Он видел в глазах мужчины вызов, словно тот нарочно испытывал его, желая довести до предела. И тогда на губах танцовщика расцвела хищная улыбка, обещавшая возмездие. Он примет эту игру. Юноша резко сбросил с ног мягкие сандалии, и босые ступни бесшумно ступили на узорчатый ковёр. Он двигался почти на носочках, словно диковинный зверь, подкрадывающийся к своей добыче. Хайтам наблюдал за ним с тем же невозмутимым интересом, его глаза следили за каждым изгибом тела танцовщика. Медленно, с грацией кошки, Кавех опустился, приближаясь к мужчине на четвереньках. Его пальцы скользнули по массивным, крупным плечам, легко массируя их, вызывая волну мурашек. Затем, с небывалой дерзостью, Кавех перебросил ногу, оказавшись прямо на коленях мужчины. Кончики его пальцев легко ласкали шею и плечи, исследуя каждый изгиб, каждую мышцу. Однако тот оставался неподвижен, его лицо не отражало ни единой эмоции. Эта невозмутимость выводила Кавеха из себя. Что за чёрт? Разве он не чувствовал? Или он был настолько холоден, что ничто не могло его тронуть? Ответом стало неожиданное движение. Массивная рука поднялась, обхватывая шею второго, и слегка сжала, заставляя Кавеха прогнуться назад, выгнув спину в соблазнительном изгибе. Эта картина — его тело, изогнутое под рукой — была одновременно и прекрасной, и пугающей. «Упаси богиня, — пронеслось в голове Кавеха, — Какого чёрта сейчас по телу пробежал этот жар?» Он почувствовал, как кровь приливает к лицу, но не от смущения, а от неконтролируемого прилива желания, смешанного с гневом. Но танцовщик не собирался так просто сдаваться в эти руки, тем более на пьяную голову. Наверняка эти руки ласкали уже множество других тел, а мысль об этом обожгла сильнее всего. И какого чёрта он вообще об этом думает? Какая ему разница, кого и когда они ласкали? Словно облитый холодной водой, Юноша резко выдернул кинжал, искусно спрятанный на его бедре. Лезвие холодно блеснуло в янтарном свете ламп. Он приставил его к шее Сына Пророка, чувствуя, как заострённый край касается кожи. Но и это не вызвало никаких эмоций на лице Аль-Хайтама. Тот даже не моргнул. Лишь уголки его губ едва заметно приподнялись в улыбке, и он самовольно, с едва уловимой усмешкой, подался вперёд, прижимая шею ближе к острию кинжала. «Значит, такая игра их ждёт?» — безмолвно спросил его взгляд. В этом было и безумие, и невыносимое притяжение. Кавеха раздражало всё. Раздражала вязкая жара покоев, сладкий, приторный дым, оседающий на коже. Раздражал жар вина, который мутно бурлил в голове. Раздражала тяжесть собственных мыслей, и особенно — улыбка этого ублюдка. Он ещё и усмехается, даже с лезвием у горла, что с ним не так?! Юноша сжал рукоять кинжала сильнее. Блеснуло лезвие, едва качнулась лампа, бросая отсвет на скулу Аль Хайтама. Он смотрел снизу вверх — спокойно, почти снисходительно. Как будто не принимал угрозу всерьёз. Как будто никогда не воспринимал его всерьёз. — Я тебе сейчас глотку перережу, — прошипел Кавех, напрягая руку, и прижал кинжал сильнее. — Только ещё одно движение — и... И он не успел закончить, потому что пальцы Аль-Хайтама опустились ему на бёдра. Сначала довольно уверенно, он не торопился и не испугался, наоборот. Пальцы медленно сжались сквозь тончайшую ткань одежды, чувствуя каждое напряжение в мышцах. Кавех даже не понял сразу, что дрожит. Не от страха. От ярости? От возбуждения? От всего сразу? Потом большой палец — чуть медленнее, — провёл дорожку от нижнего края живота и вдоль бедра, на границе допустимого. Шёлк подчёркивал жар тела, обжигал, как прикосновение. — Ублюдок... — выдохнул Кавех, не узнавая собственного голоса. Он чувствовал, как жар растекается из груди в живот, ниже... Как тяжелеют лёгкие. Как дыхание становится частым и бесконтрольным. Как тело предаёт. Потому что черт побери, ему это нравилось. Как бы он ни скалился, ни угрожал — он не отстранялся. Он принимал прикосновения, и даже тянулся к ним. Тень усмешки коснулась губ Аль-Хайтама — едва заметная, почти призрачная. Он видел насквозь это кипящее в Кавехе желание: ударить, оставить след, стереть эту маску безразличия, что так бесила его. Но танцовщик медлил, слишком поглощенный своей ненавистью, и Хайтам этим воспользовался. Реакция была стремительной, почти нечеловеческой — прежде чем Кавех осознал свою ошибку, всё уже было кончено. Хайтам вырвался из-под кинжала с неожиданной силой, резким движением перехватил его руку, вывернул её вверх и перевернул его на подушки. Кавех даже не успел вскрикнуть — только тихо охнул, когда его спина коснулась вороха мягкости. Кинжал отлетел куда-то в сторону, звонко ударившись о кувшин. Танцовщик издал сдавленный звук, когда под лопатками ощутил мягкое, чуть прохладное прикосновение ткани. Его сердце стучало яростно, как будто кто-то бил кулаками изнутри. Аль-Хайтам. Грузный, наглый, уверенный. Вес тела на нём — почти невыносимо. Кавех пытался вырваться, дергался, как зверь, пойманный в капкан, но тело уже не слушалось — вместо ярости в груди копился жар. — Скотина… — прохрипел он, зубы стиснуты, язык отказывается шевелиться. — Ублюдок. Он брыкался, ноги метались, пока одна из них не оказалась закинута тому на бедро. Ткань шелестнула, обнажив бедро Кавеха. Хайтам сжал его руки, крепко, прижал к изголовью — кожа натянулась, мышцы на плечах болезненно свело. Танцовщик выгнулся всем телом, не только с протестом, но и с тем, что сам себе боялся назвать. Он издал скулёж — жалкий, высокий, совсем не тот, каким он хотел бы звучать. Прикусил губу, сильнее, чтобы заглушить его, но сладковатый вкус крови лишь добавил безумия. Юноша выгнулся, пытаясь вырваться, но тело только трётся о чужое, пахнет дымом, вином, жаром. Он застонал — выдохнул это рывком. — Слезь с меня! — прошипел он, но голос сорвался на полпути, потому что дыхание Хайтама оказалось слишком близко. Тот наклонился — и их лбы почти соприкоснулись. — Ты угрожал мне смертью, — произнёс Пророк негромко, холодно. — А теперь дрожишь, как ребёнок, когда я тебя просто трогаю. — Я не дрожу! — сжался Кавех, но это было ложью. Он прекрасно знал это, дрожал. И Хайтам знал это. Хайтам смотрел на него сверху вниз с полуулыбкой, совершенно спокойной, чересчур собранной. Его пальцы прошлись по бедру Кавеха, спустились по бокам, снова нашли живот. Погладили — медленно, бесстыдно, от этого Кавех задрожал, но не от страха. От того, насколько горячим стало всё внутри. — Ты думаешь, что держишь всё под контролем? — хмыкнул он, губы едва шевелятся, но дыхание обжигает кожу. — Смешно. Кавех дёрнулся, изо всех сил, но крепкие руки не дали ни шанса. — Отпусти меня! — прорычал он, но голос дрожал, предательски дрожал. — Я не твоя вещь, не смей меня... Но стоило тому чуть наклониться, провести носом по шее, и всё — мысли оборвались. Кожа вспыхнула под этим движением, как под огнём. Хочешь ты того или нет — тело отзывается. Слабым выдохом, подрагиванием в пояснице, стоном. — Не смей… — тише, сдавленнее, почти шёпотом и мольбой. Но Хайтам уже знал и чувствовал. Провёл пальцами по изгибу бока, задержался на талии. Прижался бедрами — нагло, слишком явно и горячо. И Кавех снова выгнулся, запрокинув голову. В глазах плыло, воздуха не хватало. Он чувствовал себя пойманным, раздетым даже под одеждой, разобранным на части. — Ты красив, когда злишься, — выдохнул Хайтам. — А ты... — прохрипел другой, — ...ты слишком много себе позволяешь. И тогда Хайтам нагнулся ближе. Так, что их губы почти соприкоснулись, но не встретились. Всё, что ощущал Кавех — это дыхание. Горячее, выжигающее. Он даже пошевелиться не мог — из страха, из желания, из того, что сердце готово было вырваться из груди. — Что ж, — прошептал Хайтам, — Запрети мне. Кавех не ответил. Только зажмурился, сквозь зубы — с ненавистью к себе, к нему, к жару, который заполнял каждый миллиметр его тела. Он должен был бороться. Должен был вырваться. Но всё, что он делал — дышал. Часто и шумно. А потом даже этого не осталось — только дрожащие губы, сбивчивое дыхание и кожей ощущаемая улыбка того, кто знал, что победил его снова. Не физически и не силой. А именно так — нажимами, касаниями, вбитыми словами. …Сердце Танцовщика билось так, словно его бросили вглубь барабана. Он задыхался от дурманящей смеси стыда, жара и какого-то омерзительно сладкого предвкушения. Всё это казалось запретным, неправильным, чересчур острым — особенно в чужих покоях, где каждый шорох мог обернуться провалом. Но именно это и доводило до грани. Хайтам всё ещё удерживал его руки над головой, уверенно и спокойно. Так, будто даже не напрягался, а ведь стоило бы. Стоило бы остановиться, сделать шаг назад, встряхнуть себя — вспомнить, где они. Паша мог вернуться в любую секунду. Тяжёлый шаг в коридоре, щелчок двери — и всё. Но в груди Кавеха только разливалось ощущение, как будто он пьян — пьянее некуда — и не может остановиться, даже если бы захотел. Он и не хотел. Пальцы Хайтама скользнули по животу — неспешно, будто нарочно давали время прочувствовать. Там, где кожа тонкая, натянутая, чуть дрожащая, где каждый нерв обнажён. Кавех сжался, судорожно втянул воздух — и ничего не сказал. Только выдохнул хрипло, когда надавили чуть сильнее. Это был одобрительный выдох, непроизвольный, полный еле заметного желания: «ещё». И Хайтам понял. Он двинулся дальше, пальцы прошли ниже, скользнули под ткань. Легко, как будто ничего особенного — просто шалость, просто игра. Ну подумаешь — касание, ничего же не будет, правда? Просто чужое напряжённое дыхание под самым ухом. Просто жар, скопившийся между их телами. Он водил рукой по паху, плавно, уверенно, но — намеренно — избегал самой сути. Обходил её стороной, словно дразнил, словно заставлял Кавеха сойти с ума от того, что так близко и при этом невыносимо далеко. Юноша издал сдавленный всхлип. Его мышцы сжались, челюсть напряглась, он выгнулся, как струна, пытаясь сам — хоть как-то — направить руку Хайтама туда, куда нужно. — Скотина… — выдохнул он с ненавистью, что утопала в трескучем наслаждении. — Ты всё делаешь неправильно… всегда…! А Хайтам снова улыбнулся. Он будто наслаждался этим — Кавехом, его гневом, его дрожащим телом, которое предавало все слова. Знал и был уверен, что сейчас он управляет каждым его вздохом и движением. И тогда Кавех срывается. Он сам вжимается бедрами в него — очень плотно. Чувствует, как между ними сквозь одежду упирается в него та самая твёрдость, с которой, казалось, справиться было бы невозможно, даже если бы захотели, но они уже не хотели. Он прикусывает губу, чтобы не застонать, трется бедрами о него — чуть, осторожно, проверяя, как далеко можно зайти. С каждым движением в животе будто разгорается пожар. Аль-Хайтам отпускает его запястья. Просто отпускает — и смотрит. Внимательно, пристально, как будто ему важно. И Танцовщик замирает на миг — руки падают на кровать, кожа на запястьях горит от того, как долго они были сжаты. Он чувствует себя беззащитным. Но вместо того, чтобы оттолкнуть, тянется. Медленно, дрожащими пальцами касается плеча Хайтама, потом груди, будто проверяя, на самом ли деле получил разрешение делать то, чего так отчаянно жаждал. Он ещё раз двигается — сильнее, жёстче, втираясь в того бедрами, и дрожит от того, насколько хорошо, насколько болезненно хорошо это ощущается даже сквозь одежду. — Тебе это нравится, — почти шёпотом, с горечью. — Конечно тебе это нравится… изводить меня. Хайтам лишь дышит. Смотрит на него так, что в животе всё сжимается. Кавех вдруг понимает — он в ловушке, да, но уже не потому, что его держат. А потому, что сам остался. Потому что сам накинул на себя оковы, и с каждой секундой они лишь крепче затягиваются. Одежда превратилась в пытку. Грубая ткань натирала воспаленную кожу, каждый шов, каждая складка материи казались Танцовщику невыносимыми. Он чувствовал, как капли пота скатываются по спине, как шелк прилипает к телу, и это сводило с ума. Но Хайтам словно наслаждался его мучениями — он не снимал одежду, а использовал ее как орудие пытки, усиливая каждое прикосновение мучительной прелюдией. Его губы обжигали кожу Кавеха, когда он медленно, с наслаждением, провел языком от ключицы до шеи. Каждый сантиметр будто прожигался огнем — влажным, медленным, невыносимо сладким. Кавех закинул голову назад, впиваясь пальцами в раскиданные подушки, когда горячее дыхание обдало его ухо, а зубы легонько сжали мочку. — Ты… м-мерзавец… — его голос звучал хрипло, прерывисто, когда бедра сами собой начали тереться о твердую выпуклость в штанах Хайтама. Он ненавидел себя за это. Ненавидел то, как его тело предательски отвечало на каждое прикосновение, как живот сжимался от жара, как пальцы дрожали, цепляясь за чужие плечи. Но остановиться было невозможно. Его ладонь скользнула вниз, нащупала под тканью горячую, пульсирующую плоть. Он сжал — сначала неуверенно, потом крепче, ощущая, как Хайтам слегка замер, как его дыхание стало глубже. — Неудобно… — прошептал Кавех, сжимая их обоих сквозь ткань. Но этого было мало, слишком мало. Он рванул пояс того, пальцы дрожали, когда спускал штаны, высвобождая его. Кожа под ладонью была обжигающе горячей, напряженной, будто готовая взорваться от одного прикосновения. Собственную одежду он отодвинул резким движением, освобождая себя. Юноша обхватил их обоих одной рукой, сжал — и тут же застонал. — А-ах… Трение было невыносимо хорошим. Горячая, влажная кожа скользила, пульсировала, и каждый толчок бедер посылал волны удовольствия по всему телу. Хайтам не торопился. Он опустился ниже, губы скользнули по вспотевшей груди Кавеха, зубы зацепили сосок сквозь тонкую ткань рубашки — и сжали. — Ч-черт! — Кавех выгнулся, ногти впились в спину Хайтама. Боль смешалась с удовольствием, и это было слишком хорошо и много. Он двигал рукой быстрее, сжимая их члены вместе, чувствуя, как нарастает волна где-то внизу живота. — Хайтам… — его голос звучал как мольба. Хайтам ответил на это лишь тихой усмешкой, впиваясь зубами в кожу чуть сильнее — и этот жест стал для Кавеха точкой невозврата. Танцовщик взвыл, когда его тело, натянутое до предела, наконец обмякло в экстазе. Он кончил, издав сдавленный стон, чувствуя, как горячая волна растекается по животу, так позорно, немыслимо быстро, стоило всему только начаться. Аль-Хайтам наблюдал за ним, не отводя глаз — с тем же невозмутимым спокойствием, которое бесило больше всего на свете. Кавех ненавидел его за этот взгляд, но ещё сильнее ненавидел самого себя. Потому что, несмотря на стыд, несмотря на унижение, единственным, что сейчас пульсировало в его крови, было безумное желание повторить, снова и снова. Кавех чувствовал, как жар стыда разливается по его лицу, шее, груди – будто его окунули в кипящее масло. Он резко откинул голову назад, впиваясь взглядом в потолок, словно там могло быть спасение от этого унижения. Его собственное семя, липкое и тёплое, стекало по пальцам, капало на рубашку, оставляя позорные пятна. "Сразу... Как последний мальчишка..." Он сжал зубы так сильно, что в висках застучало. Дыхание было неровным, прерывистым, грудь поднималась слишком быстро, слишком жалко. Он не мог заставить себя посмотреть на Хайтама – тот наверняка смотрел на него с тем же насмешливым спокойствием. Но долг есть долг. Кавех резко повернулся, всё ещё не поднимая глаз, и схватил Хайтама за член – грубо, почти зло. Тот всё ещё был твёрдым, обжигающе горячим, пульсирующим в его ладони. – Ты... – голос сорвался, звучал хрипло. Но прежде чем он успел что-то сделать, Хайтам мягко отстранил его руку, это жест заставил Кавеха замереть. – ...Что? Хайтам лишь покачал головой, его губы слегка приподнялись в той самой противной полуулыбке. – Ты... не хочешь? – Кавех прошептал это так тихо, что сам едва услышал. В голове пульсировало. Почему? Разве не должно быть... взаимно? Разве Хайтаму не было так же плохо, так же невыносимо, как ему? Но тот лишь поправил штаны, пряча напряжённый член обратно в ткань, несмотря на то, что это должно было быть болезненно. Его движения были такими же контролируемыми, как всегда – будто ничего и не произошло. Кавех почувствовал, как внутри что-то обрывается. Хайтам протянул руку к столику, взял полотенце и – без лишних слов – начал вытирать его пальцы, ладонь, потом пятна на одежде. Каждый прикосновение ткани к коже казалось Кавеху невыносимым – слишком мягким и... Жалеющим? Он резко дёрнулся. – Я сам... Хайтам не отпускал его запястье, тишина в покоях и между ними сделалась почти осязаемой и давящей на виски. Кавех не понимал: что это было сейчас? Наказание за дерзость? Жестокая игра, чтобы сломить его гордость? Или нечто иное, куда более пугающее? Он не решался додумать эту мысль до конца. Хайтам, невозмутимый, как всегда, закончил вытирать его руку и отшвырнул полотенце в сторону. На его лице не дрогнул ни один мускул. Кавех сжал кулаки, чувствуя, как внутри всё кричит: ударить, вскочить, сбежать от этого унижения. Но он оставался неподвижен, словно прикованный к месту стыдом и странным, теплым, колючим чувством, застревающим в горле. Аль-Хайтам поднялся, неторопливо поправил камзол. — Приведи себя в порядок, — бросил он равнодушно и вышел, не оглянувшись. Оставил Кавеха одного в этой душной тишине — с липкими от позора руками, с грязной одеждой и мыслями, которые разрывали его на части. В голове болезненно пульсировала одна-единственная догадка: он даже не собирался кончать. Всё это было сделано лишь для него. Кавех закрыл лицо руками, пытаясь спрятаться от самого себя. Он не знал, что хуже: этот обжигающий, невыносимый стыд или то, что где-то в самой глубине души, там, где только что бушевала ненависть, проросло нечто иное. Омерзительно сладкое, до боли желанное...