Больной Поттер

      Драко смотрел на свою ладонь. Настоящую, длинную, бледную, с тонкими пальцами — его собственную. Он снова был собой. Мадам Помфри, пережив за годы работы с Хогвартсом все возможные безумства, на удивление спокойно восприняла новость об обратной трансформации. Пара колкостей, зелье с тускло-зелёным светом и вздох, полный усталой медицинской обречённости. И всё. Так просто. Так буднично. К обеду понедельника они снова были в своих телах. Гарри — в теле Гарри. Драко — в теле Драко. Всё должно было вернуться на круги своя. Но не вернулось. Последние часы в теле Поттера были для Малфоя невыносимы. Как тюремная камера, чьи стены становились всё ближе и ближе. Его не отпускала мысль, что он прикоснулся к чему-то, чего касаться не должен был. Что это чужое — оставило на нём след. Что Поттер… как-то заразил его. Это было не волшебство. Не проклятье. Гораздо хуже. Он шёл по коридору, и каждый шаг отдавался в висках гулким эхом стыда. Он пытался сдержать дыхание, держать осанку. Как обычно. Как всегда. Но внутри всё было исковеркано. «Я не должен был», — твердил он себе снова и снова, как мантру. Они получили «П» по Зельеварению. Весь факультет бурлил. Кто-то смеялся. Кто-то завидовал. Кто-то радовался. Драко молчал. Он не смотрел на Поттера. Не позволял себе. Ни одного взгляда. Ни единого. Никаких больше мыслей о Поттере при… этом. Никаких больше мыслей о Поттере вообще. Малфой добрался до спальни, сел на кровать, и лишь когда никого рядом не было, разжал кулаки. Кожа под ногтями была чуть красной — оттого, как он вцепился в ладони. Он был снова в своём теле. Но не в своей голове. Что-то изменилось. Что-то осталось. Как после контакта с проклятым артефактом — вроде и отпустило, но частичка магии всё ещё живёт в тебе. И неумолкаемый шёпот этой частички, от которого не избавиться. Это была частичка Поттера. Отвратительная. Гнойная, живая, пульсирующая внутри него. Давящая. Сводящая с ума. Он чувствовал это. Что-то внутри. Неясное. Скользкое. Как если бы кто-то невидимо коснулся его души и оставил след, похожий на отпечаток от грязных пальцев. Он знал: это Поттер его испачкал. Не физически — нет. Мерзко было даже думать об этом. Но в уме… там осталась та самая секунда, когда он не отшатнулся от зеркала. Когда он задержал взгляд — не с отвращением, а… с интересом. Малфой прошёл в ванную. Не включая свет, умылся. Затем посмотрел в зеркало. Его лицо. Всё ещё его. Но Поттер остался там. Не телом. Мыслью. Интонацией. Этим чёртовым… возбуждением. Он сорвал с себя рубашку и потянулся за мочалкой. Старой, жёсткой. Знал — бесполезно, но начал тереть кожу. Резко, механически, с яростью. До красноты. До боли. Он уже знал — не отмоется. Точно так же, как не смог отмыться от метки. Сколько бы не тёр её в ту самую первую ночь, когда всё закончилось. Сколько бы не сидел тогда на холодном кафеле поместья, выскребая ногтями плоть — она осталась. И теперь рядом с ней в сознании засела ещё одна тень. Неправильная. — Ненавижу, — прошептал он, уставившись на своё отражение. Его губы дрогнули, как в нервном тике. — Ненавижу тебя. Но отражение не спорило. Оно молчало. Соглашалось. Когда-нибудь он забудет. Наверное. Уедет из Хогвартса, вычеркнет восемнадцать лет жизни. Будет жить в доме, где никто не знает, кем он был. Будет отрабатывать в Министерстве — тихо, без амбиций. Без этого прошлого. Без магии, если понадобится. Но до того… он всё ещё здесь. Всё ещё с этим телом, с этой кожей, с этой меткой. И с этой мыслью. Он сел на пол в ванной, уставившись в мокрые колени. И не знал — кого в нём теперь больше: себя самого… или Поттера.

***

      Переселение должно было стать финальной точкой. Гарри едва сдерживал улыбку, когда МакГонагалл встретила их у входа в Большой зал — с выражением одобрения, даже... гордости? «Превосходно» по зельям. Вот бы Снейп это увидел. — Отлично, мальчики. Польщу, если скажу, что ни на секунду не сомневалась, — голос был твёрд, но что-то в интонации выдавало тепло. — Вы огромные молодцы. Мистер Уизли, я слышала, вы даже нашли общий язык с Теодором Ноттом? Рон порозовел. Потупился, почесал затылок и пожал плечами, глядя мимо профессора. — Ну... немного. — Прекрасная новость. Распределение работает, как я и надеялась. Так вот — передайте Нотту, что вы переселяетесь в комнату мистера Поттера. ...Что? Воздух вытянули из лёгких. Гарри стоял, не двигаясь, и чувствовал, как медленно, с каким-то металлическим скрежетом внутри, разламывается его хрупкое представление о будущем. А Малфой? Он думал, что вот оно. Наконец. Всё. Он съедет. Или Малфой съедет. Кто угодно съедет, но не они вдвоём в одной комнате. Он снова будет дышать. Наконец выспится. Наконец не будет слышать этого еле уловимого скрипа пергамента по ночам, когда Малфой переписывает эссе, не будет чувствовать еле заметного шевеления в груди при виде того, как тот снимает галстук, лениво, одной рукой. Он даже, может, перестанет... считать, сколько шагов между их кроватями. — А Лонгботтом и Макмиллан — переселяются в вашу, мистер Уизли, — закончила МакГонагалл с лёгким кивком. Нервная улыбка замерла у него на губах. — Простите... — Гарри сглотнул, — а Малфой? Профессор подняла бровь, как будто не поняла вопроса. — Да, мистер Малфой остаётся с вами. Естественно. Это же и его комната, не так ли? Не так ли? Она ушла, оставив после себя только запах чернил и зелёного чая. Поттер застыл. Сердце билось в горле. Живот сжался. Почему? Почему, когда всё должно было закончиться, он чувствует, что его только что засосало обратно? Он не хотел слышать, как Малфой тихо дышит, засыпая. Не хотел помнить, как он иногда бормочет что-то во сне. Не хотел больше ловить себя на мыслях: а чем сегодня пахнет его шампунь? Он не хотел хотеть знать. Поттер вдруг почувствовал, как нарастает в груди что-то глупое, почти детское — разочарование. Он скользнул взглядом на Малфоя. Тот, как обычно, стоял с непроницаемым лицом, сдержанный, как всегда. Только плечи чуть жёстче. Только взгляд чуть не дотягивает до равнодушного. Он слышал. Понял. Они снова — в одной комнате. Гарри отвёл глаза, засунул руки в карманы мантии. Рон посмотрел на него с сочувствием, но ничего не сказал. И правильно. Потому что что тут скажешь? И вдруг он понял, что больше всего боится — что привыкает. Привыкает к тому, что этот человек — рядом. Что остался.

***

      Гарри лежал на кровати Рона, подперев голову рукой и уставившись в потолок, который давно выучил наизусть. Слишком много времени в этих стенах. Слишком много мыслей. Рон барахтался у его ног, шурша фантиками и распугивая шоколадных лягушек, которых прислали Фред и Джордж, по всей комнате. Тех, что остались, он с азартом ловил и швырял обратно в коробку, улюлюкая, когда одна особенно упрямая прыгнула Гарри на грудь. — Эй! — он сдёрнул лягушку и кинул в подушку. — Она меня укусила. — Значит, свежая. — Рон захохотал, ухмыляясь, и принялся разворачивать очередную. Снаружи — поздняя-поздняя осень. Шум ветра, шелест страниц, приглушённый смех в соседних комнатах. Внутри — Гарри и его голова, полная чего-то опасного. Поттер поймал себя на мысли. Страшной, неловкой. Раньше, когда мысли уносили его в запретные уголки памяти, он прокручивал момент в женском туалете. Ярость. Грязь. Влечение. Как Малфой прижал его. Затем вспоминал Малфой-Мэнор. Как Гарри поцеловал его с какой-то злобной настойчивостью, как будто хотел этим поранить. Это был бунт тела против здравого смысла, подростковое помешательство, вспышка на фоне войны, боли, усталости. Он привык к этим воспоминаниям. Они были безопасными. Объяснимыми. Но теперь всё заменилось. Теперь, когда он пытался вспомнить Малфоя, перед глазами вставали другие образы. Драко, орудующий палочкой на восстановлении школы. Драко, глотающий слёзы, когда Волдеморт объявил Поттера мёртвым. Драко, когда всё закончилось, и Гарри обнял его. Не потому что хотел — потому что не мог не обнять. Потому что Драко стоял посреди разрушенного Хогвартса, как заблудившийся ребёнок, и никто его не тронул. Только Гарри. И теперь эти сцены жили в голове. Тихие. Настоящие. Это уже не было просто похотью. Что-то другое. Тёплое, вязкое. Медленно затапливающее изнутри. И это пугало. Вызывало дрожь в позвоночнике, чувство, что ты ступил за грань, с которой не вернуться. — Мерзкий какой. На Малфоя похож, — вдруг сказал Рон, обернувшись с широкой ухмылкой. Он держал в руках вкладыш от шоколадной лягушки. — Ядли Платт. Серийный убийца гоблинов, тёмный колдун. Ну точно, Малфой! Уизли смеялся громко, с наслаждением, показывая испачканные шоколадом зубы. Гарри не сразу вернулся в комнату из тех мыслей, в которых только что тонул. Только когда Малфой фыркнул со своего места. — Ярдли, Уизли, — незаинтересованно поправил он, не оборачиваясь. Рон хихикнул, подбросил лягушку в воздух и поймал. Потом приподнялся на локтях. — Эй, хорёк, Нотт! — он бросил по шоколадной лягушке в сторону слизеринцев. Драко и Тео сидели на своих кроватях с тетрадями. Малфой даже не удостоил Уизли взглядом, просто закатил глаза и лениво обернулся, когда шоколадная лягушка в фантике врезалась в подушку рядом с ним. — Идиот, — пробормотал он, но всё же развернул фантик и сунул лягушку в рот, глядя, кто же ему достался. На карточке красовался Поттер. Его изображение двинулось, чуть повернуло голову и улыбнулось — фирменная, немного растерянная, но всё же тёплая улыбка. «Мальчик-Который-Выжил. Единственный человек, переживший убивающее проклятие. Победитель Лорда Волдеморта.» Драко молча сжал вкладыш, а затем швырнул в мусорную корзину. — Кто там был? — спросил Рон, приподнимаясь. — Герпо Омерзительный, — буркнул Малфой, облизав шоколад с пальцев. Рон снова расхохотался. — Ну, это судьба, Малфой. Судьба. Гарри смотрел на мусорку, где теперь вкладыш немного распрямился, показывая его изображение. Карточка медленно покрывалась новыми крошками шоколада и обрывками пергамента. И ему почему-то вдруг стало невыносимо грустно.

***

      Косой переулок встретил Гарри уютным шумом и первым снегом. Люди сновали туда-сюда, закутанные в тёплые мантии, с покупками в руках, кто-то смеялся, кто-то торопился, а кто-то — как и Гарри — просто шёл. Без цели. Он кивнул Тому в «Дырявом котле» — тот, кажется, почти не изменился, разве что стал сутулиться чуть больше. Поттер заказал кока-колу — редкость в этом заведении, но для него достали. У витрины «Всевозможных волшебных вредилок Уизли» Гарри остановился на секунду. Под стеклом стояли механические куколки, которые хором кричали: «Не входи, если не готов к хаосу!». Он вздохнул и толкнул дверь. Колокольчик зазвенел. Поттер только шагнул внутрь, как на него тут же налетели два рыжеволосых урагана. — Привет, Гарри! — хором выкрикнули близнецы, окружая его с двух сторон, словно специально тренировались к его появлению. — Привет, — усмехнулся он, позволив им по-своему обнять его. Один шлёпнул по плечу, другой быстро ощупал карманы, проверяя, не пронёс ли он что-нибудь съедобное. Гарри прошёлся по магазину. Витрины подпрыгивали, баннеры кричали, конфетти сами по себе сыпались с потолка, при этом не оставляя за собой ни следа. Полки ломились от товаров: самошепчущиеся шпаргалки, беззвучные петарды (для ленивых хулиганов), чернильные кляксы, которые образовывали лицо Снейпа при попадании в пергамент. Гарри покачал головой. Он поднёс к губам съедобную чёрную метку, откусил — на вкус как солодка и клубника вперемешку. Ещё и окрасила язык чернилами. — Что нового у вас? — спросил, пройдясь взглядом по полкам, на которых вперемешку лежали леденцы, меняющие голос, жевательные резинки с эффектом полуневидимости — о принципе работы которых Поттер не имел ни малейшего представления, — и целая новая линейка с надписью «Новая эпоха — новые шалости». — Бизнес процветает, — с гордостью отозвался Джордж, облокотившись на прилавок. — Джинни заходила на днях. Скупила почти весь наш запас драконьих обжаренных орешков подчистую. Видимо, стресс перед игрой. Или просто очень голодна. Выручка как за месяц. Гарри запнулся, едва не подавившись меткой, когда услышал имя. Он ведь совсем отдалился от Джинни. Не из-за ссоры — её не было. Просто... он всё откладывал разговор. Уходил в учёбу. Прятался за оправданиями. А в голове всё крутилась не Джинни, а один белобрысый придурок с насмешливым прищуром. Чёртов, непредсказуемый, насмешливый, красивый — в последнее время особенно — Малфой. И теперь они с Джинни почти не разговаривали. Привет, пока. Как дела. Всё хорошо. Иногда, за ужином, он чувствовал на себе её взгляд. Ждущий. Надеющийся. Гарри каждый раз опускал глаза в тарелку. Он вздохнул. Джордж, заметив его лицо, без слов кинул взгляд на Фреда. Тот, как по команде, подтолкнул Гарри в плечо. — Впрочем, неважно. Смотри, что у нас есть, — с загадочной улыбкой сказал он и протянул два листа пергамента. — И что это? — Гарри осторожно взял их, недоумевая. Пергамент как пергамент. — Противолживый письменный набор Уизли! — торжественно объявили они в унисон. Поттер поднял бровь. — И что он делает? — Вот смотри, — оживился Фред. Он написал «Парри Готтер» на своём листе, и имя отразилось на пергаменте у Гарри, спустя минуту медленно исчезнув. — Я такое уже видел. Много раз. В «Лавке письменных принадлежностей» такого навалом, — Гарри пожал плечами. — В чём веселье? — А вот в чём! — Джордж улыбнулся и написал: «Меня зовут Фред». Чернила засветились красным. Только у Гарри. На другом пергаменте остались чёрными. — Он зачарован. И не даёт лгать, Гарри, — пояснил Джордж. — Если пишешь неправду — она подсвечивается, но только у твоего собеседника. Молчит, конечно, но выглядит... подозрительно. Почти как веритасерум на бумаге. — Только без судимости и рвоты. — добавил Фред. Поттер хмыкнул. Подумал, что это на удивление полезная штука. Особенно если... Если он захочет проверить, действительно ли Драко ненавидит его. И, как всегда, близнецы, не взяли с него ни сикля. Даже когда он предложил. — Что ты, Гарри, — подмигнул Джордж. — Тебе всё бесплатно. Ты у нас, как метка у слизеринца — подарок судьбы.       Поттер вернулся в Хогвартс в сумерках. Комната встретила его мягкой тишиной. Рон с Гермионой где-то зависли на факультетском собрании. Малфоя и Нотта не было. Только разложенные учебники на их тумбочках. Гарри достал «Противолживый письменный набор Уизли», положил на стол. Минуту просто смотрел. А потом написал: «Я никогда не думал о Малфое как о чём-то большем, чем враг». Чернила вспыхнули красным. Огненно-красным. И исчезли.

***

      Положить пергамент на кровать в спальне? Глупо. Слишком просто. Их всего четверо в комнате. Малфой не дурак. Он либо проигнорирует, либо прищурится и скажет что-то ядовитое. А потом сожжёт к чертям в ближайшем камине. Сначала была мысль сказать, что это для эссе по Истории магии. «Средства связи в волшебном мире: от почтовых сов до магических пергаментов». Скучно. Слишком рационально. Малфой и слова не напишет. Гарри знал: если хочет честного ответа, надо, чтобы Драко не знал, кому отвечает. Поэтому пришлось подкараулить момент. После любительского матча по квиддичу. Слизерин против Гриффиндора, неофициальная игра, без особого значения, но с азартом. Восемь восьмикурсников. Пять семикурсников. И Джинни — не в счёт. Подложить мог кто угодно. Когда Драко пошёл в душ в раздевалке, Гарри пробрался к шкафчикам. Подскользнулся на влажной плитке, споткнулся о чью-то метлу, чихнул от запаха мыла и пока Малфой громко возмущался, что в раздевалке пахнет как в борделе, открыл его шкафчик. Его пальцы дрожали — от холода или волнения — и быстро засунули сложенный пергамент внутрь. Ни обёртки, ничего. Просто чистый лист. Гарри выскользнул из помещения как вор. Хотя, по сути, именно им он и был — вор, прокравшийся за каплей внимания. Он пришёл на ужин чуть запыхавшийся. Рон и Гермиона обсуждали планы на выходные. Он кивал в такт, но не слышал. Только краем глаза выискивал Драко. Тот появился через десять минут. Волосы ещё влажные, мантия наспех накинута, в руках — бумага. Гарри подавил порыв вскочить. Панси что-то спрашивала, Малфой пожал плечами. Никаких следов догадки на лице. Прекрасно. Пока прекрасно. Под столом Поттер развернул свой лист и, выдохнув, написал: Привет. Он перевёл взгляд на подливу. Потом на хлеб. Потом — на Малфоя. Драко не ел, смотрел вниз, как будто читал. И... пальцы шевельнулись. Ответ не заставил себя ждать.

Привет. Кто это?

У Гарри участилось дыхание. Он сжал перо. Не врать. Иначе у Драко засветится пергамент, и он всё поймет. Не врать. Просто… не договаривать. Хмурясь, написал: Не скажу.

Ясно. Зачем вы мне подбросили пергамент?

Узнать кое-что.

Вы парень или девушка?

Не скажу. Он усмехнулся, почесал висок. Ладно... парень.

И что же ты хотел узнать?

Кое-что важное для меня.

Если и дальше будешь общаться загадками, я выброшу это.

Слишком по-малфоевски, чтоб быть ложью. Бессовестный. Даже в переписке с «незнакомцем» умудряется быть самодовольным. В этом есть что-то... восхитительное. Или раздражающее. Или всё вместе. Гарри немного выпрямился и засунул пергамент в карман.        Позже Поттер сидел под пологом, скрестив ноги. В комнате было тихо — Рон захрапел почти сразу, как только добрался до подушки, а Нотт у себя за шторами включил люмос и бормотал заклинания себе под нос. Он услышал, как Малфой достал пергамент, и сразу же написал ему. Твои соседи спят?

Наверное.

Как тебе? Слышал, что к тебе заселили Уизли и Поттера. Гам, наверное, стоит от них ужасный. Пауза.

Да. Но разбавляет учебные будни

Сухо. Как всегда. Тон почти вежливый, но с железной отстранённостью. Поттер прикусил щеку изнутри. Над пергаментом нависла тишина. Он попытался что-то написать, ещё что-то про себя, но остановился. Слишком рано. Слишком прямолинейно. Он... не был готов. И вдруг:

Спокойной ночи. Ужасный почерк, кстати. Почти нихрена не разобрал.

«Ужасный почерк» — да, он старался изменить его, наклонял буквы в другую сторону, делал их тоньше, вытянутее, резче. Всё не так, как обычно. Всё, чтобы не узнал. Гарри выдохнул и прижал лист к груди. Он не думал, что будет так дрожать. Не от страха — от осознания, что это случилось. Он сделал первый шаг. Он разговаривал с Малфоем, и тот отвечал. И даже если не знал, с кем говорил — всё равно отвечал. Пока что.

***

      Наутро Поттер пришёл на Зельеварение раньше обычного. Гермиона всё утро напоминала ему про конкурс в «Ежедневном пророке» — Берти Боттс объявили о поиске нового вкуса, и она всерьёз обсуждала возможность подать заявку со вкусом «интеллектуальной победы» — как она выразилась, — со сладковатым привкусом лаванды и слегка терпким послевкусием кофе. Гарри только кивал и поддакивал, время от времени вставляя комментарии, не особо вдумываясь. Его мысли вертелись вокруг другого. О пергаменте, аккуратно сложенном в сумке. Когда они вошли в класс, он сел на последнюю парту. Гермиона кивнула на книги. — Только не отвлекайся. Слизнорт упоминал, что будет проверка домашнего задания. А он сегодня особенно злобный. Видимо, из-за того что не допустили до недавнего суда над Пожирателями. Бедняжка. Поттер молча кивнул, устраивая перед собой стопку пергаментов и учебник. А потом — одним небрежным движением — развернул нужный лист, коснулся пера. Доброе утро. Он поднял глаза, сделал вид, что увлечён статьёй в «Пророке», обсуждая с Гермионой, может ли вкус «летней грозы» действительно быть выражен в конфете. Уголками глаз уловил, как Драко — сидящий через два ряда впереди, ближе к центру — оглядывается. Медленно, изучающе. Прежде чем снова опустить взгляд и шевельнуть пером.

Не отвлекай от занятий.

Всё просто. Гарри едва сдержал улыбку. Малфой успел ответить лишь на перемене — между ЗОТИ и Трансфигурацией, сидя на подоконнике возле гобелена с феями.

Доброе утро. Не знаю, зачем продолжаю с тобой общаться. Наверное, старею.

Гарри мог представить, как тот морщится, пока пишет.

В чём смысл писать на этом пергаменте? Почему просто не подойти?

Гарри задержал дыхание, ответил честно: Боюсь. Он был уверен, что чернила остались чёрными. Минуту ничего не происходило. Потом:

Чего боишься?

Не скажу. Пауза.

Болван.

Мило.

Пошёл ты.

Гарри рассмеялся вслух, прикрыв рот рукой. Мимо проходила Джинни, мельком глянула на него, как будто хотела что-то сказать, но передумала. Он снова взял перо. Пульс учащался. Слова были простые, но он ощущал, как по коже прошёлся холодок. Ты влюблён в кого-нибудь? Ответа не было долго. Гарри почти решил, что перегнул. Но потом пергамент заплясал:

Что за тупой вопрос?

Секунда. Другая. И затем:

Нет. Не влюблён.

Чернила вспыхнули красным. Гарри замер. Сердце кольнуло. Он знал, что Малфой это не увидит. Убрал перо. Спрятал пергамент в сумку. Ему было достаточно — хотя бы на сейчас. Но знал, что сегодня ночью снова напишет. И знал — ответ придёт.       Ответ действительно пришёл. Гарри уже едва держал глаза открытыми, прижавшись плечом к подушке и прижимая к себе пергамент, как детскую игрушку. Он не сразу заметил, что чернила вновь начали всплывать сквозь волокна бумаги. Ему не хотелось вставать, включать люмос, напрягать зрение — но он поднял голову и прищурился.

Кто ты? Это Забини? Финниган? Лонгботтом? Филч?!

Не скажу. ...Филч? Твоя тайная фантазия? И зачем тебе обязательно знать, кто я? Ты бы не стал говорить со мной, если узнал?

Нет .

Ответ пришёл моментально. Гарри уставился на него, надеялся вычитать в строчках эмоцию, подтекст, что угодно. Но это был просто факт. Без преукрас. Честно. Слишком честно. Он сжал перо крепче. Почему?

Потому что это страшно.

Когда знаешь, кто перед тобой. Становится важнее, что ты скажешь. И страшнее ошибиться.

Гарри вдохнул резко, будто из воды вынырнул. Потому что — да. Потому что он понимал это. Его пальцы вяло и сонно вывели: В любом случае, ты бессмысленно тратишь время. Гарри не слышал, как открылся полог на другой стороне комнаты. Но он услышал тонкий треск. Глухой, неприятный — словно что-то сломалось. Или кто-то. И только потом — движение. Шорох ткани.       Драко сидел на кровати с половиной сломанного пера в руке. О, он прекрасно видел эту кривую вправо «в» и палочку, склонённую в сторону у буквы «т». Видимо, из-за сонливости, герой забыл о своей тайной личности и написал это вполне узнаваемым почерком. Малфой резко заводил по бумаге сломанным пером.

Поттер?

Гарри застыл. Рука сама написала привычное: Не скажу.

Идиот. Безмозглый. Ты присылал мне письмо в Малфой-Мэнор. Я знаю, как ты пишешь.

Гарри почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Это было как в детстве, когда у Петунии достаточно было одного взгляда, чтобы ты понял — тебя раскусили. И хуже всего то, что ты — действительно в этом виноват. Он не отвечал. Молча следил за тем, как проступают новые строки.

По-моему, я чётко дал понять, что не хочу общаться с тобой, Поттер.

Хочешь услышать благодарности? Спасибо, что спас. Премного благодарен.

А теперь отвали.

У Гарри горело лицо. Сначала от смущения. Потом от чего-то острого — как удар в грудь. Он собирался что-то написать. Извиниться? Объясниться? Малфой, я не хотел ничего такого. Просто поговорить. Пергамент дрогнул в его руках. Чернила всплывали сами, без предупреждения, без шанса на вмешательство.

Я знаю, чего ты хотел. Чтобы я бегал за тобой, как Уизлиетта.

И ты снова трогал меня своими грязными руками и губами.

Позор, Поттер. Ты мне противен.

И я хочу забыть всё, что ты сделал.

Гарри закрыл глаза. Он даже не пытался остановить дрожь в пальцах. Не пытался сдержать то чувство, которое накрыло с головой — стыд, одиночество, потеря. Не та, что случается при смерти. А та, что приходит, когда человек ещё жив, но больше не с тобой. В тусклом свете луны, тихонько приоткрыв полог, он увидел, как Малфой подошёл к мусорной корзине. Пергамент — его пергамент — упал, как поверженное знамя. В темноте было слышно только шаги. Возврат к кровати. Сильный вздох. А на пергаменте в руках Гарри последние две строки — «Ты мне противен. И я хочу забыть всё, что ты сделал.» — вспыхнули красным. На миг. Прежде чем исчезнуть.

***

      Гарри шёл по коридору, ощущая, что у него под ногами не каменные плиты, а топь — вязкая и холодная. Каждое движение даётся с усилием. Он не отвечал ни на чьи реплики, не замечал, как Рон уже в третий раз пытался вовлечь его в разговор о новой метле в «Всё для квиддича». Гермиона бросала тревожные взгляды, но пока не спрашивала напрямую. Знала, что если нужно — он скажет. А Гарри не мог. Не знал, как сказать то, что он чувствует себя глупым. Что его тянет к кому-то, кто не хочет иметь с ним ничего общего. И самое ужасное — он понимал почему.       Поттер сидел, открыв книгу по Истории магии, но не читал ни строки. В голове вертелся один и тот же вопрос, как заезженная запись на граммофоне: Как подтолкнуть человека к осознанию того, во что он сам не верит? Как убедить его, что в нём нет ничего постыдного, если всю жизнь ему твердили обратное? Иногда Гарри хотелось просто… взять его за руку. Молча. Без слов. Просто подержать. Как в те моменты, когда ему самому не нужны были объяснения — только тёплая ладонь. Но Малфой… Драко сидел на кровати напротив, в свете лампы, полулёжа, тоже с книгой в руках. Вёл себя так, будто Гарри не существовал. Ни вчера, ни сегодня, никогда. Глаза скользили по страницам, пальцы неспешно перелистывали, брови изредка хмурились — будто изучаемый текст был куда важнее всего, что происходило за последнюю неделю. Иногда он бросал взгляд в окно. На квиддичное поле. На небо. Никогда — на Гарри. Поттер опустил взгляд. Сел на свою кровать, сцепив пальцы. Он хотел быть сильным. Тем самым Гриффиндорцем, который лез на рожон ради того, что считает правильным. Но в этот раз всё было по-другому. Он не боролся с Волдемортом, он боролся с чужой стеной. Стеной, которую кто-то сам в себе выстроил. Камень за камнем. Из страха. Из стыда. Из непозволительности. Я сам виноват, что я… такой, — вертелось в голове. И тут же — отвращение к себе за эти слова. Это не то, во что Гарри верил. Это то, что кто-то вложил в него, как ядовитое зерно. То, что впиталось через слухи, взгляды, намёки. Через безмолвные правила волшебного общества, где подобное было не то чтобы запрещено — просто игнорировалось. Пряталось. Не произносилось. И всё, что ему осталось — это сидеть молча, задыхаясь от чувства вины за свою правду. Он сам всё испортил. Мог бы жить обычной жизнью. Жениться на Джинни. Дожить до старости в доме на Гриммо-плейс и приходить в гости к Уизли. Всё бы было правильно. Но почему это не кажется правильным? Почему правильным кажется именно то, что больно? Гарри чувствовал, как где-то глубоко внутри поднимается тяжесть. Он снова посмотрел на Драко. Тот перелистнул страницу. Даже не моргнув.       Поттер выдохнул, поднимаясь и выходя в общую гостиную. Сел на диван, ссутулившись, с локтями на коленях. Взгляд был прикован к полу. Вот бы там, между трещинами в досках, можно было найти ответы на то, что не даёт ему дышать. В комнате почти никого не осталось — большинство восьмикурсников давно ушли либо спать, либо дописывать эссе в библиотеке. Кроме Гермионы. Она подошла тихо, как всегда — с этим её врождённым тактом, который раньше казался Гарри занудством, а теперь стал почти родным. Она не села сразу. Осторожно поставила чашку с горячим шоколадом рядом с ним, склонила голову набок. — Я могу сесть? Поттер кивнул, даже не поднимая глаз. Грейнджер устроилась рядом, вздохнула. Несколько секунд они просто сидели, слушая, как сквозняк шумит в трубе. — Я не буду задавать тебе вопросы, если ты не хочешь говорить, — сказала она спокойно. — Но я вижу, что ты не просто устал. Что-то случилось? Гарри долго молчал. Потом, наконец, выдавил: — Я всё испортил. Голос был хриплым. Уставшим. Гермиона нахмурилась, но не перебила. — Знаешь, я всё думал, — продолжил он, ковыряя ногтем обивку дивана, — почему мне не даёт покоя… Малфой. Почему — если я не могу ненавидеть, — то и не могу просто забыть, вычеркнуть. Он резко замолчал. Горло сдавило. Гермиона мягко накрыла его руку своей, кивнула. — И почему, Гарри? Тот сжал губы. Опустил голову ещё ниже. — Он мне нравится. Это прозвучало очень тихо. Но достаточно громко, чтобы Гермиона услышала. Она не вздрогнула, не удивилась, не ахнула, только немного заарделась. — Знаешь, я… я никогда не думала об этом впрямую. Что… мальчики могут влюбляться в мальчиков. Или девочки — в девочек. Я знаю, конечно, что такие люди существуют. Видела в Лондоне. Просто… в Хогвартсе об этом почти никто не говорит. Грейнджер помолчала. Потом чуть улыбнулась. — Я, наверное, где-то в глубине души всегда была уверена, что если кто и признается мне в таком, то это будешь ты. Ты ведь всегда лез в пекло, Гарри. И, как бы странно это ни звучало, у тебя есть смелость быть собой. Даже если от этого больно. Он посмотрел на неё покрасневшими глазами. Гермиона говорила тихо, без пафоса. Как о чём-то очень личном, и при этом очень естественном. — Спасибо, — выдохнул он, и впервые за день в груди потеплело. Она снова коснулась его руки. — И ты ничего не испортил, Гарри. Просто… он, наверное, не готов принять твои чувства. Или боится. — Он сказал, что я… противный. И больной. На эти слова Гермиона сжала губы. — Он не прав, — твёрдо сказала она. — Это не болезнь. Это ты. Просто ты. И ты заслуживаешь любви. Даже если она приходит в самой неожиданной форме. Они сидели так ещё долго. Молча. В обнимку. Пока в золе камина не погасли последние искры, а за окнами не завыл ветер. Гарри чувствовал, как груз на его плечах стал немного легче. Не исчез. Но стало возможным нести его дальше. С кем-то рядом.