Больной Поттер

      Гарри был счастлив. Не в том поверхностном, притворно-бодром смысле, к которому он привык за годы, проведённые под постоянным вниманием: сначала как «мальчик-который-выжил», потом как оружие в борьбе с Волдемортом, потом как символ победы. Тогда счастье было чем-то отдалённым, абстрактным, и походило больше на облегчение. И даже не просто вежливо-довольно-терпимо счастлив, как после какой-нибудь удачной тренировки по квиддичу или когда Гермиона не тащит его на дополнительные занятия. Сейчас всё было иначе. Сейчас он сидел на тёплой ступеньке у выхода из библиотеки, сжимая в кармане мантии крошечную цитрусовую конфету, которую Драко незаметно подбросил ему утром — без записки, без лишнего внимания. Просто потому что Поттер любит цитрусовое. Он улыбался. Почти глупо. Почти по-детски. Гарри был счастлив, поэтому что рядом с ним — Малфой. Тот самый Малфой, с которым когда-то обменивались оскорблениями в коридорах и взаимными проклятиями с такой страстью, что можно было бы принять за вражду только то, что на деле было куда более опасным и труднообъяснимым чувством. Он был счастлив, потому что Рон только бубнит под нос, когда они проходят мимо, а не устраивает сцену или не кидается оскорблениями. Бубнит, правда, с выражением, будто съел что-то прокисшее, но Гарри умел считывать: в этом бурчании было больше смирения, чем ярости. И что Джинни — чёрт, Джинни! — смеётся и вновь болтает с Дином Томасом о квиддиче, словно они снова в пятом курсе, и мир ещё не пошатнулся под натиском войны. А больше всего Гарри радовался тому, как на них поглядывают Полумна и Гермиона. Гермиона, конечно, с видом профессора, чья теория подтвердилась. Полумна — как человек, который изначально знал всё, просто ждала, пока другие догонят. Поглядывают с гордостью, что приложили руку к созданию новой... пары? Можно ли теперь назвать их парой? Поттер, сжимая в пальцах ту самую конфету, мысленно сказал себе: «да». Да, они пара. Пусть Драко этого слова не говорил. Пусть вообще ничего не говорил — кроме редких фраз, иногда саркастических, иногда обиженных, чаще всего лаконичных, как всё у Малфоя, но... Они целовались. Много. И Гарри с некой тихой гордостью осознал, что украл у Драко первый поцелуй. Ещё тогда, в Малфой-мэноре. Конечно, совсем не так, как это должно было бы быть. Боль, страх, кровь. Но Малфой потом признался — голосом таким тихим, что слова почти растворялись в воздухе — что до тех пор — и с тех пор — не было никого. Ни одной близости. Ни одного поцелуя. И Поттер почему-то гордился. Он знал теперь, где у Малфоя чувствительная кожа — лопатки, чуть ниже рёбер. Знал, что стоит пальцам скользнуть туда, как Драко рефлекторно дёрнется, пытаясь сдержать смешок. Знал, что у себя самого — шея, там, где рубашка трётся по коже. И что Малфой тоже это понял и беззастенчиво пользовался знанием. Он знал, что Драко любит массаж. Что закатывает глаза, когда Гарри — неловко, слишком сильно — надавливает на затёкшие мышцы плеч, и при этом всегда говорит: «Ещё». Что обожает, когда Поттер просто перебирает его волосы. Гриффиндорец долго думал, что это запретная зона — слишком личная, слишком уязвимая. Но однажды, в комнате, пока остальные были в гостиной, Драко сам притянул его руку к голове и закрыл глаза. И ещё — он и сам любит утыкаться носом в волосы Гарри. Они пахнут его шампунем. Не простым, обычным, из их общей душевой — дорогим, который Нарцисса долго выбирала, мучая какого-то зельеварца.       Поттер понимал: у него язык любви — эмоции, страсть. Он привык выражать чувства порывисто, иногда даже грубо. Вцепиться в мантию, прижать к стене, так сильно, что Малфой кряхтел, как старый шкаф, поцеловать. Он ревновал даже к пергаментам, если те отвлекали Драко дольше, чем на пять минут — так он привык держать близко то, что любит, до боли в груди, до мурашек под кожей. Он жаждал прикосновений — не ради тела, а ради прикосновения как факта. Чтобы чувствовать рядом, чтобы никуда не делся. Поэтому Гарри может с лёгкостью пропустить лекции, притащить Драко в кладовку для швабр, где пыльно и тесно, где пахнет маслом для метёл, и целоваться до тех пор, пока не начнёт кружиться голова. До предела. До грани. Иногда, как он потом понял, даже пугающе. Особенно, когда поцелуи больше походят на акт каннибализма. А Драко — совсем другой. У Драко язык любви — сдержанность. Порывы в нём заключаются в том, как он чуть дольше обычного держит взгляд за ужином. Или как проходит на сантиметр ближе, чем нужно, в коридоре, и пальцы скользят по руке так мимолётно, что остаётся только догадка — это было случайно или намеренно. Он почти не говорит. Почти не касается. Может неделями казаться отстранённым. Но потом… поцелуй в щёку. Или — если у Гарри был особенно хороший день — в скулу. И в этом поцелуе вдруг больше близости, чем во всех страстных схватках в чулане.       И всё же… что-то их связывало. Даже если внешне это выглядело, как союз двух людей, которые говорят на разных языках. Подарки. У Драко это были изысканные вещи. Один раз — перо с наконечником из обсидиана и зачарованное кольцо с гоблинской гравировкой. Гарри понятия не имел, зачем ему такое — но носил. Другой раз — перчатки из мягчайшей кожи. Явно ручной работы. Явно стоившие больше, чем весь его особняк на Гриммо. А Гарри... Гарри скупал все сладости. Просто все. Конфеты, пирожные, чокоболлы, батончики с начинкой. Пироги. Печенье. Шоколад. Причём в таком количестве, что половина просто не успевала дожить до употребления. Зато Малфой ел. И ругался. И ел снова. Было также одно огромное «но». Но всё это — при условии, что они одни. Или в крайнем случае — Рон в комнате. Если Нотт — нет. «Категорически нет», как прошептал он однажды, когда Гарри попытался обнять его при Теодоре. Драко не позволял прикасаться к нему на публике. Никаких поцелуев. Никаких намёков. Никаких фраз с двойным дном. А особенно — никаких грязных шуточек, от которых Малфой покрывался пятнами по лицу и шее, как будто у него мгновенная аллергия на пошлость Поттера. Всё, что между ними — существовало только в частной реальности — как тайная комната, известная лишь двоим. Поттер сначала думал, что это временно. Потом понял — нет. Это страх. Глубинный. Старый. Но пока… ему хватало. Пока хватало утренних улыбок через подушки. Хватало слов, сказанных шёпотом, когда остальные спят. Хватало, чтобы чувствовать — это настоящее. И пусть Драко никогда не скажет этого вслух — Гарри знал. И пока этого было достаточно. Но только пока.

***

      Был ещё один факт, который Гарри открыл для себя совсем недавно, но теперь он не давал ему покоя. Малфой, несмотря на весь свой надменный вид и уверенность, на самом деле не знал… ровным счётом ничего. Ни о поцелуях — пока Поттер не научил. Ни о том, как прикасаться — пока Поттер не показал. Ни о том, как быть в близости — настоящей, чувственной, телесной. Не знал и, похоже, не задумывался, что хочет узнать. А Гарри — хотел. Очень. Гриффиндорец вывалился из ванной, его лицо раскраснелось, а волосы были взъерошены, пока он переминался с ноги на ногу. — Ты в порядке, Поттер? — спросил Драко, глядя на него с поднятой бровью. — Выглядишь, как Пивз, встретивший Кровавого барона. Гарри с трудом сглотнул, его рот внезапно пересох. — Могу ли я... могу ли я попробовать кое-что? — выпалил он немного дрожащим голосом. — С тобой? Бровь Малфоя выгнулась выше, подозрение было буквально написано на его лице. Гарри сел на кровать Драко и скрестил ноги, по привычке сутулясь. Он начал разминать пальцами край подушки, собираясь с мыслями. — …Вот, — начал он, хмурясь. — Я видел видео... на летних каникулах у Дурслей. И там… девушка, ну… взяла это в рот. Я подумал, может и нам попробовать. — Взяла в рот что? И зачем, во имя Мерлина, ты хочешь это сделать? Поттер, избегая взгляда, выдохнул. — Не заставляй меня это произносить. Мне кажется, это приятно. — Это даже звучит мерзко. И совсем неприятно. И… какое ещё видео? — Ну, — гриффиндорец понизил голос, — знаешь, типа... порно. Малфой моргнул. — Что это? Гарри замер, задумавшись. — Ну… как тот журнал с колдографиями, где все голышом. — Ах, тот ужасный бесстыдный журнал, который покупают только поехавшие. Да, точно, Поттер. Мы даже Пророк почти не читаем в семье, а ты мне тут про… вот… это. Гарри пожал плечами. Он чувствовал себя одновременно смущённым и раздражённым. И всё же сказал твёрдо: — Неважно. Хочу попробовать. — Неа, — коротко отрезал Драко, покачав головой. Он даже не стал смотреть на него — просто отвернулся к изножью кровати, сложив руки на коленях. Его уши, обычно бледные, порозовели. Гарри усмехнулся про себя. Это было не «нет». Это было «я испугался». — Я... понятия не имею, о чём ты говоришь. Это точно не то, чем занимаются порядочные люди. Затем он застыл, его сердце бешено заколотилось в груди, когда он наблюдал, как брюнет опускается на колени перед кроватью. Пальцы коснулись его живота, поглаживая. — Что ты делаешь, Поттер? — его голос звучал напряжённо даже для собственных ушей. — Вставай. Сейчас же! Но Гарри не послушал. Вместо этого он наклонился вперед и нежно, осторожно поцеловал выпуклость в штанах Малфоя. Бёдра его невольно дёрнулись вперёд, а сдавленное проклятие сорвалось с губ. Затем Поттер потянул за пояс. Драко слегка приподнял бёдра, чтобы позволить стянуть штаны и боксёры вниз. Полутвёрдый член вырвался на свободу и шлёпнул по щеке Гарри. — Что ты... ох... — блондин ахнул, когда дыхание Поттера коснулось его чувствительной плоти. — Э-э... так как же мне...? — спросил неуверенно Поттер самого себя вслух. Голос дёрнулся от неловкости ситуации и смущения. — Откуда мне знать? Видимо, ты эксперт, — нервно усмехнулся слизеринец, но подвинул бёдра ближе. Гарри наклонился вперёд и слегка высунул язык, на пробу проведя им по нижней стороне члена Драко, прослеживая толстую вену. Тот вздрогнул, сжимая одеяло. — Это... чёрт, ты не должен... — пропыхтел он, но не сделал ни единого движения, чтобы остановить парня. Брюнет сделал глубокий вдох и снова нерешительно лизнул. — Ты чёртов извращенец, Поттер, — сказал Малфой, кашлянув. Голос был холоден, несмотря на жар, разливающийся по всему телу. Гриффиндорец заставил его замолчать, обхватив губами головку члена, осторожно посасывая. Драко издал сдавленный стон, голова откинулась назад. Гарри мог сначала взять в рот только несколько дюймов, слегка задыхаясь, когда пытался взять глубже. Несколько раз он давился, слёзы текли из его глаз, но он был полон решимости угодить Малфою. Поттер поднял на него взгляд, зелёные глаза были широко раскрыты и затуманены слезами и дымкой похоти. Его язык кружился вокруг чувствительного кончика, слизывая капельку предэякулята, которая вытекала из щели. Он взял ладонь блондина, кладя её себе на затылок. — Блядь... — выдохнул Драко, запутавшись пальцами в лохматых волосах. Он начал покачивать бёдрами, неглубоко толкаясь в рот Гарри. Тот захлебнулся вокруг члена. Слюни капали по его подбородку и на яйца Малфоя. — Поттер... я собираюсь... я не могу... — предупредил Драко с низким мычанием, попытаясь отстраниться и убрать руку, но хватка Гарри на его ладони усилилась, удерживая его на месте. Малфой кончил с громким стоном. Поттер почувствовал, как первый толчок спермы ударил ему в горло, и он запаниковал, не ожидая внезапного потока солёной, слегка горькой жидкости. Струя за струей спермы закачивались ему в горло. Часть вытекла из уголков его рта, капая на подбородок и вниз по шее, смешиваясь со слюной. Ощущение освобождения Драко в своём рту, его лицо и звуки, подтолкнули самого Гарри. Он содрогнулся и вслихпнул, проглатывая чужую сперму. Его собственный член запульсировал, когда он дрожа, кончил нетронутый в штаны. Перед его мантии стал влажным и тёплым. Малфой хрипло выдохнул, закрывая лицо ладонями. — Мерлин, я не могу поверить, что позволил тебе это сделать! Гарри улыбнулся ему, облизывая припухшие губы. — Я рад, что тебе понравилось, — тихо сказал он. — Мне тоже понравилось. Очень.

***

      Следующим утром всё было как обычно. Они стояли у котла на Зельеварении, в самом дальнем углу класса, куда их пересадили, когда Слизнорт понял, что их, вопреки ожиданиям, не следует рассаживать по разным партам. Гарри сжимал в пальцах ступку, в которой неуклюже толок иглы дикобраза, рассыпая мелкие колючки по столу. — Так, Поттер. После дикобраза, толчи лунный камень, — безжалостно скомандовал Малфой. — Ничерта не понимаю, — простонал Гарри, роняя очередную иглу на пол. — Почему всё такое мелкое? — Замолчи и делай то, что я сказал. Потом помешай, — фыркнул Драко. Его голос был сухой, но гриффиндорец слышал под ним то, что мог распознать теперь безошибочно: напряжение. После вчерашнего. После их первого раза. Если это вообще можно было так назвать. Гарри вздохнул и принялся мешать. — Три раза по часовой. Сироп чемерицы не забудь, — отрывисто бросил Драко, глядя в учебник. Он стоял близко. Немного ближе, чем нужно было для учёбы. Настолько, что рукав его мантии иногда задевал руку Гарри. Маленькие касания. Ничего не значащие… в теории. — Такого слова даже не существует, чемерица, — передразнил его Поттер, поднимая бровь. — Чемерица — это ядовитое растение, — вмешалась Гермиона за своим столом, не поднимая глаз из своей книги. Её голос был таким будничным, будто она в сотый раз поправляла Гарри. Что, вероятно, так и было. — Нудные вы, — пробормотал он. — Должен исходить серебристый пар, — прочитал Малфой, кивая. Поттер повернулся к котлу и нахмурился. — Понятия не имею, о чём ты говоришь. Он жёлтый. Жёлтый, как сопли тролля. — Конечно. Потому что ты не добавил корень валерьяны, — процедил блондин, резко и устало закатывая глаза. — Чёрт! Гарри схватился за учебник, уткнулся в строчку, пытаясь наверстать. Лоб у него покрылся испариной, то ли от жара котла, то ли от воспоминаний. Полумрак. Он на коленях. Рука Драко в его волосах. Гарри нервно сглотнул. — Не делая ошибок, полноты ума ты не достигнешь, Поттер, — философски произнёс Малфой, глядя на дымящийся котёл, как на бокал с дорогим вином. Гёте. Поттер едва удержался от улыбки. Он не знал, что именно в этот момент почувствовал больше: желание поцеловать Драко на месте или швырнуть в него эту проклятую ступку. Наверное, оба чувства были одинаково сильны.

***

      Ужин тянулся невыносимо долго. Гарри ловил себя на мысли, что не слышит ничего из болтовни Рона и Гермионы. Их голоса становились белым шумом, а все звуки вокруг — звон столовых приборов, переставляемых чашек, свист Пивза вдалеке — сливались в одно непрерывное гудение. Потому что за двумя столами от него сидел Малфой. С прямой спиной, лицом безукоризненно пустым, он с отрешённой грацией крошил хлеб, водя вилкой по мясу, которого не ел. Не смотрел в его сторону. Ни разу. И это сводило Поттера с ума. Он не знал, что именно кипело в нём — злость, обида или острое желание почувствовать, что это было не зря. Что всё, что происходило между ними, не было иллюзией, плодом его воображения. Не было каким-то тайным и постыдным экспериментом, который Драко бы вычеркнул, как только всё стало слишком настоящим. Когда ужин закончился, Гарри подхватился одним из первых. Он знал, куда Малфой свернёт. Знал, что тот идёт в астрономическую башню по понедельникам. Знал, что коридор за библиотекой обычно пустой в это время — и именно туда он и двинулся, быстрым шагом, чувствуя, как кровь стучит в висках. Он больше не хотел прятаться. Когда он настиг Драко, тот обернулся слишком поздно — Поттер уже втащил его в тень колонны и, рывком схватив за мантию, прижал к себе, впечатывая в поцелуй. — Поттер! — выдохнул Малфой, отпрянув, но не с силой — скорее по привычке. — Поттер, нельзя… люди… — Плевать, — пробормотал Гарри, вновь прилипая к его губам. Он чувствовал, как тело Драко сначала было каменным, но потом, почти неуловимо, расслабилось. Руки приподнялись, хотели обхватить его за талию, но замерли на полпути. Его дыхание смешивалось с дыханием Гарри, сбивчивое и горячее. И всё было хорошо — до одной единственной секунды. До неё. Панси Паркинсон вышла из-за угла как раз в тот момент, когда Поттер, слегка отстранившись, смотрел на Малфоя с таким выражением, с каким, пожалуй, не смотрел никогда — открыто, жадно, по-настоящему. Она застыла. Драко заметил первым. И в этот миг земля под его ногами исчезла. Секунда — и она ещё ничего не сказала, но в воздухе что-то хрустнуло. Невидимое. Хрупкое. Он почувствовал, как в животе всё сжалось в тугой клубок. В голове — оглушающий звон. Как тогда, когда Снейп вывел его из Астрономической башни. Как тогда, когда отец, с застывшей улыбкой, сказал: «Ты опозорил имя Малфоев». Нет. Нет. Нет. Единственное, что могло объяснить эту сцену, кроме правды, — было отрицание. Отрицание и жестокость. Гарри поднял взгляд — удивлённый, непонимающий, осознавший только, что Драко боится. По-настоящему. До дрожи. До тошноты. До желания убежать. — Уйди, — прошептал тот, но уже не Поттеру, а себе. Затем обернулся к Панси и, прежде чем кто-либо из них успел сказать хоть слово, он оттолкнул Гарри с силой, почти со злостью. Тот не удержался на ногах, упал на пол, глухо ударившись. И Малфой — не думая — зарядил ногой в живот. Резко. Не сильно — со всей силой. С яростью, которая не была направлена на Гарри, но которая нашла в нём удобную цель. Поттер согнулся пополам, выдох вырвался с хрипом. Мир качнулся. Потемнел. Он не мог вдохнуть — не сразу. Воздух просто не поступал. Он упал на бок, сжавшись. — Драко? — Панси сорвалась с места, хватая его за запястье. Её голос дрожал. — Оставь его! Он… он опять к тебе приставал? Драко не ответил сразу. Он смотрел на Гарри — на него, лежащего на каменном полу, с побледневшим лицом и руками, судорожно сжимающимися на мантии у живота. Он выглядел не как герой войны. Не как мальчик-который-выжил. А как просто человек, преданный тем, кому верил. — Ага, — буркнул Малфой, голосом глухим, не своим. — Наговорил всякого бреда. Это же Поттер. И позволил Панси увести себя прочь, не оглядываясь. Гарри остался. Он не звал никого. Не двинулся. Просто лёг на пол, раскинув руки и зажмурив глаза, пытаясь отдышаться. Его грудь ходила ходуном. В горле всё ещё жгло. Но больше всего болело не тело. А то, как легко Драко всё перечеркнул. Как быстро — слишком быстро — решил, что всё это можно спрятать. Затоптать. Как будто его можно было ударить — и ничего не изменится. Как будто ничего не было. А ведь было. Гарри знал. Точно знал.

***

      Поттер сидел на кровати, всё ещё чуть согнувшись — живот ныл тупой болью, а разум отказывался утихомириться. Рон ушёл на кухню за чаем — он не спрашивал, почему Гарри не ест, оставленных им на тумбе шоколадных лягушек, не смотрит в глаза и не отвечает. Просто ушёл. Просто оставил немного тишины, в которой он так и не смог отдохнуть. Дверь открылась. Тихо. Без резкого хлопка, без стука. Гарри не поднял головы. Но по шагам — уверенным, резким, почти отчаянным — он понял, кто вошёл. Узнал бы среди тысячи. — Поттер… Голос был осторожный. Чуть хриплый. Будто извинение уже застряло где-то в горле, но не знало, как выйти. Гарри не поднял головы. — Как ты? — Отвали, — резко бросил он, не глядя. — Иначе я убью тебя. Малфой выдохнул, качнувшись вперёд на пятках, словно хотел сделать шаг — и передумал. — Ну извини, — процедил сквозь зубы, с той самой язвительностью, что всегда выстреливала первой, раньше чем сожаление. — Знаешь, Поттер, не все такие блаженные, как твои друзья. Которые примут тебя, даже если окажется, что ты — сын Волдеморта. Гарри встал. Медленно, с натужным вдохом. — Поэтому при любом косом взгляде ты будешь бить меня в живот? — он шагнул ближе. — Да всем плевать, Малфой! Всем! Это ты выдумал, что на нас смотрят. Потому что сам себя ненавидишь. — Другим не плевать, — прошипел Драко, отворачиваясь, его руки сжались в кулаки, ногти врезались в ладони. — Профессорам, слизеринцам, моим родителям… Ты вообще понимаешь, в каком мы положении? Мы — извращенцы. То, что мы делаем… так не должно быть. Это… — Неправильно, — закончил Гарри за него. — Конечно. Только вот если это так, почему тогда так хорошо? Как может быть неправильной любовь? Драко зарычал — почти в голос. Повернулся к нему резко, с вспыхнувшими от ярости и непонимания, глазами. — Влюбиться в младенца — это нормально? А в гиппогрифа, Поттер? Гарри не дрогнул. Он был спокоен. Леденяще спокоен. — Глупые сравнения. Ни младенец, ни гиппогриф не могут ответить взаимностью. А я могу. И хочу. Малфой отвернулся, прикрыл глаза. Казалось, вот-вот начнёт биться головой о стену, лишь бы не слышать. Он резко вдохнул. — Неважно. Если тебя не устраивает то, что есть — значит, этого и не будет. Понял? — Не устраивает. — голос Гарри звенел. — Я не собираюсь прятаться по углам в страхе от каждого шороха. Не собираюсь стыдиться того, что чувствую. Не буду. Малфой усмехнулся. Нервно. Угрюмо. — Значит, всё? — Всё. — твёрдо. Чётко. Как приговор. Но дрожь в голосе выдала цену этой твёрдости. — Сейчас — ладно. Но что потом, Драко? Когда мы будем старше? Когда твоя мать начнёт подсовывать тебе невест с фамилиями длиннее пергамента? Что тогда? Пойдёшь и будешь трахаться со своей прекрасной женой, пока Гарри — вот он, сбоку, в сторонке. Подождёт. «Ой, Малфой, ты задержался!» — «Извини, у меня долго не вставал на свою жену, ведь я — неправильный. А точнее, грязный педик». Драко застыл, как камень. Щёки вспыхнули. Губы чуть подрагивали. Он не сказал ни слова. На секунду — две — весь воздух в комнате исчез. Мир сжался до двух тел. Затем — рывок. Снова. Резкий, необдуманный. Они сцепились. Без слов, без мыслей. Просто — кулаки, рычания, хватания за мантии, глухие удары. Гарри врезал первым, рефлекторно. Малфой отплатил с яростью, которая давно искала выход. Книжки слетели с тумбочки, занавеска полога затрещала и сдёрнулась. И тут дверь распахнулась. — Эм... — Тео застыл на пороге, за ним — Рон, с двумя кружками в руках. — Опять?! — Уизли уронил одну из кружек. Грохот обожжённой керамики, разбившейся о пол подвёл черту под всем этим безумием. Драка прекратилась мгновенно. Гарри стоял, тяжёло дыша, с разбитой губой. Малфой — с растрёпанными волосами и уже начинающим синеть фингалом под глазом. — Я... э... ладно, — сказал Нотт наконец, поджав губы. — Я зайду потом. Рон только громко вздохнул, с разочарованным стоном приземляясь на свою кровать.