По закону зверя

      Я попытался вкурить, что произошло. Почему меня трясло, как торчка на отходосах, почему бросало в адское пекло, а после, наплевав на весь разгоряченный пот, в леденящий омут. Больно. Было адски больно. Так, что, казалось, выворачивало наизнанку. Сначала я подумал, что это, возможно, были осложнения от трещины в рёбрах, но когда я вдохнул и не ощутил никакого хрипа и жгучей боли, понял, что эта хуета от чего-то другого. Кровью я не кашлял, значит… и никакого осколка, который мог что-то протаранить, не было. Отек я тоже отмёл сразу же. Распухшая лодыжка? Тоже мимо. Я проснулся с этой агонией, и с каждым получасом она набирала свои адские обороты.       Первым делом я попытался умыть лицо. Подумал, что ледяная вода — идеальный вариант, когда кровь буквально кипит под кожей. Ага… Почти дополз до раковины. Эта процессия заняла хуеву тучу времени из-за поврежденной ноги. Я не мог долго стоять, не мог нормально идти, и мне просто оставалось молиться, чтобы припухлость спала, как можно быстрее. Я брызнул ржавую воду на лицо. Бинты на ладонях сразу же впитали влагу. Я задержал вдох и поморщился от давления в рёбрах. Вчера я перемотал грудак ремнём и постарался дышать не так глубоко, меньше пиздеть и ещё меньше — кашлять. Рассчитывал, что за ночь, может, что затянется. Хуй там. Легче не стало.       Я уже просек фишку, что если при боли в рёбрах дышишь без хрипа, значит, все относительно неплохо. Жив. Можно обойтись без медиков. Как будто у меня было время и желание таскаться по палатам. И, если честно, предлогов «против» больнички было больше. 1 — само заживет. 2 — нет денег. 3 — не варик светиться после драки. Мусора заимеют вопросы, а после поимеют уже меня. Нет, спасибо.       Я успел мельком позырить в потертое зеркало над раковиной, уловил раскрасневшиеся глаза, распухшие рваные губы и… потрепанный нос. Где-то уже виднелись синяки, приправленные кучками ссадин и мелкими порезами. Просто уёбище. Не человек. Жаль, что у меня не выпадали выходные на ближайшие дни. Сидел бы в своей глуши и не кошмарил бы людей. Я даже не успел додумать очередную мысль, посвященную самобичеванию, как почти мгновенно сложился пополам. Жар ударил в голову, в глазах потемнело, и через секунду я щекой врезался в ледяную плитку пола. Еще б пару сантиметров и въебался бы в толкан — так себе перспектива.       Я не знал, сколько времени пробыл в отрубе, но пришел в себя с трудом. Удар пришелся на всё тело. Удивительно, как я еще не разьебал лицо. Может, умудрился подставить руки, может, просто свезло… Хотя по рваным, мучительным вдохам я бы так не сказал. Мне показалось, что я в труху раздробил остатки костей и сейчас просто задыхался к хуям собачим. Попытался пошевелиться, и нога, и рёбра зазвенели в такт пульсу. Я стиснул зубы, с великим трудом перевернулся на бок и поспешил подняться, как можно осторожнее. Ну, планировал, не вышло. Я ухватился за стенку, пальцы мерзковато проелозили по скользкой плитке, нащупали выступ и впились в него, что было сил. Так и замер, склонив голову, чтобы перевести дух.       Пол под коленями вновь стал очень ненадежно расплываться, двоиться и плющиться. Грудь сперло, воздух закончился. Я начал мысленный отсчет до второго столкновения с плинтусом, но планы изменились. Меня вдруг затошнило, да так резко, так внезапно сильно, что я, с перепугу наплевал на ногу и ребра, и метнулся к толчку. Корчился и благодарил все сущее за то, меня приспичило проблеваться в туалете, а не на диване после сна. Живот сжался, а ладони задрожали от натиска, с которым я вцепился в керамику. Пищевод ахуевал вместе со мной и пустым животом. Я понятия не имел, почему я продолжал блевать, когда внутри давно зияла пустота. Просто, блять, как и чем? Но, похоже, организму было виднее. Меня полоскало до талого, до пика, пока не стала выходить одна лишь желчь.       «Это точно не от трещины в ребре», — я сплюнул вязкую слюну и одной рукой обхватил живот. Постарался сделать серию ровных вдохов и выдохов, чтобы прекратить этот возможный замкнутый круг блевотни. Полегчало.       Весь мокрый от пота и без каких-либо сил, изнеможенный, я просто повалился на пол. Я думал, что всё закончилось, действительно, надеялся на это. Но ебучее тело решило иначе, когда забилось в судорожной лихорадке. Я с силой стиснул зубы, до мерзкого скрипа, потому что так было легче, так было… тише. Почувствовал себя ебучей тряпичной куклой, которую дёргает ребенок во время истерики — настолько сильно меня шатало. Жар распространился от самых пят к вискам, но особенно сильно засел в груди. Что-то щелкало там, где билось обугленное сердце. Будто… что-то включалось, что-то прорастало, подхваченное липким жаром. В какой-то момент, я настолько тронулся башкой, что мне начало казаться, что вся хуйня, что происходила со мной — была чем-то вроде очищения. Как, по рассказам ребят, на утро после хорошей гулянки, когда организм избавляется от дерьма.        Я с трудом подавил рвущийся стон, стиснул ладони в кулаки и зажмурился, сотрясаемый очередной дрожью. В глазах заплясали разноцветные пятна, и казалось, что хуже уже некуда, но я постарался. На рефлексах дернулся, будто пырнули ножом, и не догнал, что валялся рядом с унитазом. Как итог — хорошенько въебался в него головой. Удар пришелся такой силы, что меня, кажется, вновь вырубило. А может, мой рассудок просто расплавился уже и я просто нахуй вылетел из тела, зависнув в небытие. А может… может… мне теперь, наконец, станет легче. Я многого-то не просил — устал бы счета сводить. Просто пусть это все закончится уже.       Нечто свыше, наконец-то, меня услышало. Тело затряслось в последний раз и, на удивление, эта волна была мягче предыдущих, как будто всё, действительно, пошло на спад. Я разлепил мокрые глаза, попытался сфокусировать зрение. Обгрызанный потолок проявился лишь через несколько секунд. Дыхание было тяжёлым, спёртым, как если бы я пробежал парочку дворов от патрульных. Я поморщился, когда зубы вновь заныли от того, что я все это время их стискивал с особым остервенением — только бы не издать и звука. Лицо продолжало полыхать, кровь билась о кожу и, наверняка, оставляла красные пятна на щеках. Я осторожно коснулся головы, ощупал ее везде. Волосы, макушка, я умудрился достать еще до затылка. Порядок пока что. Вернулся к виску и ощутил, как пальцы ввязли во что-то теплое и отвратительно липкое. Конечно. Конечно же, блять, мне не хватало еще разбитой бошки для полного счастья.       «Ебать. Фартовый», — я приподнялся на локтях. Медленно выдохнул и прикрыл глаза. Меня реально больше не трясло. Вся эта муть вырубилась, как по щелчку зажигалки. Зажигалки… Мне захотелось закурить, но сначала нужно было смыть с себя пот. Оценивать свои шансы на нормальное принятия душа не стал, и так было ясно, что все снова пойдет по пизде. Я соскрёб себя с пола, футболка липла к телу и в какой-то мере сковывала движения. Я ухватился за плитку на стене, осторожно выпрямился и поморщился от противного хруста костей. Ощущение было, что внутренности разорвались, перемешались друг с другом и вышли с блевотиной — гадко и как-то пустовато. Я глянул в зеркало, попытался на расстоянии рассмотреть рану на голове. Яркое красное, не слишком большое. В принципе, не критично, пластырем заебашить и готово. По чесноку, мне вообще было поебать на рану, я желал лишь одного — чтобы этот непонятный «приступ» больше не возвращался.       Душ принял с великим трудом, еще с большими мучениями почистил зубы — губы при малейшем движении рвались и щипали. Где-то снова выступила кровь. Я прижал к голове одноразовую салфетку, смоченную антисептиком. Конечно, я понимал, что это не лучший вариант из-за мелких огрызышей бумаги, которые могли попасть на рану, но аналога не было. Вода, стекавшая с волос, быстро разъела тонкий слой салфетки, и мне пришлось наклонить голову, чтобы все стекло в другую сторону — пластырь-то не наклеится на влажную кожу. Несколько муторных минут и башка была залатана. Наспех перебинтовал ладони и облизал окровавленные губы — и так сойдёт.       Доковылял до кухни, придерживая полотенце на бёдрах. Телефон внезапно подал признаки жизни, равнодушно завибрировав на столешнице. Краем глаза я заметил всплывающее сообщение на виджете. Очередное. Ответ-то подождет, а вот внезапно поломавшаяся иммунка — нет. Я залез в кухонные шкафчики, пошарил по холодному дереву, пальцы подцепили в углу небольшую коробку, напичканную лекарствами. Я собрал ее еще лет сто назад, чисто для того, чтобы Дрейк отвалил и не капал на мозги со своим «Ты чё, долбаеб? Пригодится когда-нибудь». Ну… пригодилось же. Свет утреннего солнца выхватил парочку строгих названий, которые больше походили на диагнозы, чем на лекарства. Достал ту, где прочел «жаропонижающее», глянул на сроки и не удержался от смешка, когда высчитал в общей сумме остаточных два месяца. Сойдёт. Закинул в рот парочку и запрокинул голову. Таблетки мучительно долго скользили по глотке, но я списал все на чувствительность пищевода после блевотни.       Навис над телефоном, смахнул ненужные сообщения и нашел то, которое не должно было остаться без ответа.

03:03. Ты добрался?

03:18. И молчит.

03:35. Я серьезно, брат. Надеюсь, ты не валяешь в потемках.

03:44. Если что — звони. Без цирка, Каёк, договорились?

      Я провел пальцем по экрану и сообщения плавно заскользили вверх, демонстрируя своим объемом нервный настрой друга. Наконец-то я допер до самого свежего.

07:16. Проснулся — отпишись. Если все хуево, говори, я подлечу.

07:25. Кай?

      Я завис над телефоном. На языке осела вязкая горечь, мозг шептал родимое: «Забей, сам справишься», и я не мог не согласиться. Взял холодный телефон в руки и быстро ответил: 07:28. Жив я. Нормалёк всё.       Хоть я понимал, что Дрейк навряд ли поведется на эти отмазки. Он же во все глаза палил на мои увечья, и идиотом-то не был — прикинул, где мне досталось больше всего.

07:28. «Норм?» Ты опять в своем репертуаре?

      Я хмыкнул и усмехнулся. 07:29. В моём.

07:30. Блять, втихаря слился и даже помощи не дождался. Я должен был догадаться, что ты опять провернешь эту шнягу. Запер бы тебя в тачке и отвез к своим медикам.

      Я стиснул зубы и сложил ладони в кулак, поморщившись от колкой боли, что сразу же охватила руку. Провел костяшками по столу, просто, чтобы сбросить это липкое «Блять, я ж не дегер, к чему эта возня с его стороны». Волнение волнением, но лишняя суета меня не особо вставляла, особенно когда была сосредоточена на мне.

7:31. Не вывозишь в одиночку, но продолжаешь упрямиться. Тащишь всё на себе.

      Я на мгновение чуть прикрыл глаза, посчитал до трех, просто чтобы не обосрать себе настроение еще больше. Но Дрейк не унимался, его, походу, знатно так перекосило.

7:31. Время идёт, а ты все тот же.

      Я знал, что будет дальше.

      7:33. Тебе, блять, не пятнадцать уже. Но даже в те года ты не был бессмертным.

      Я провел ладонью по лицу, ощутил, как натянулись бинты на коже. Костяшки отдались легкой пульсацией, в качестве напоминания о правдивости слов друга. Я снова уставился в окно в жалкой попытке почистить бошку от тупых мыслей. Солнце лениво выглядывало из-за деревьев. День, похоже, обещал быть сухим, но, к сожалению, не теплым. Телефон снова затрещал.

7:40. Не геройствуй. Твоё «норм» никогда до добра не доводило. Тебя — уж точно.

      Я коротко ответил: 7:40. Привычка. Некогда было отвыкать.

7:40. Можешь начинать прямо сейчас.

      И вот от последнего сообщения повеяло чем-то… небезразличным. Теплым таким. Нет, конечно, я был уверен, что Дрейк изначально думал обо мне, но вот именно это сообщение почему-то зацепило сильнее остальных. Значит, надавило на что-то ржавое внутри. Мне почему-то сразу вспомнился мой первый раз. Первый раз, когда я заработал трещину в ребре. Батек тогда был в не самом худшем расположении духа. Не орал с порога, не ебал мозг с утра. Но его настроение было как погода — сейчас солнце, а через секунду — ураган и молнии. Я тогда к мужикам во дворе подошел сигу стрельнуть. Так и не получилось, зато выслушали. Я им рассказал про свои «достижения», собранные за шесть лет жизни: как я быстрее всех бегал, как готовился к школе, в надежде на радужное будущее. Я-то просек фишку, что со своими сверстниками так особо не получится раскумариться — они обычно начинали заливать про свои успехи, и я, ну, типа, просто мерк на их фоне. А взрослые слушали. Прятали улыбку и снисхождение за серьезным лицом, но слушали. Мне хватало самого факта, что есть кому можно сказать «смотри, как могу». Ну и короче, судя по всему, батек заприметил меня из окна, выждал, когда я вернусь домой, и с порога схватил за шкварник. Глазищи, помню, у него были бешеными, несло перегаром, и я уже тогда понял, что в лучшем случае отделаюсь разбитым носом, в худшем… Старался не думать. Он так вцепился в меня, с такой силой, что мне показалось, будто мышцы разом атрофировались от его натисков.       — Сученыш, решил променять меня, да? — прошипел он. — Нового батю ищешь?       Я попытался вывернуться из захвата, да только чуть не придушился, когда он дернул ворот назад. Ткань впилась в горло, и я от отчаянья попытался дать отпор, ударил его ладонью по лицу, но удар вышел слабый и безнадежный.       — Я…. — вцепился в его руку над головой, которая продолжала стискивать мой свитер. — Просто разговаривал. Никого я не ищу!       Мгновенно ощутил хлесткую пощечину на щеке. Кровь сразу же ударила в кожу, которая запульсировала в такт испуганному сердцу.       — Пиздишь, засранец, — его голос стал похож на шипение змеи. Гадкой такой, смертельно ядовитой. — Я слышал, как ты смеялся. Тебе с ними понравилось, да?       Тот маленький, донельзя глупый я, совершил настоящую ошибку, когда поддался страху и злости. Когда позволил им взять контроль над ситуацией.       — Да! Понравилось! Они хотя бы не бью….       Четкий удар в нос заглушил маленький приступ истерики. Меня так пошатнуло, что я, наверное, рухнул бы на пол, если бы не омерзительные руки бати, прижимающие меня к двери. Боль зазвенела в переносице, к губам хлынули капли крови. Я даже побоялся слизать ее, потому что этот уебок намеренно продолжал держать меня за шкварник. Он хотел видеть, как поменялось мое лицо, как на нем вспыхнула боль, как я пытался сдержать слезы. Он не любил, когда я плакал, ему будто от этого еще больше кукуху срывало.       Я уже просек это, и знал, что в тот момент он так и жаждал словить меня на ошибке, чтобы отмудохать еще больше. За слезы — за дело. Спустя годы я понял, что надо было просто молчать, играть в «ты лучший батя, я бы никогда не променял тебя», и тогда был целее, может быть. А может, он всё равно нашел бы к чему доебаться. Но и я хорош, постоянно пытался че-то вкинуть ему, ответить, дать сдачи… Его это раззадоривало. Мелкий я не видел причинно-следственной связи в его ударах — в моих попытках защититься — и в еще больших ударах с его стороны. Потому что долбоебом я был, и всё тут.       — Кто угодно будет лучше тебя, — прохныкал я, глотая горькую кровь, что успела затечь в глотку. — Кто угодно!       Он озверел, дернул меня на себя, а после толкнул на пол, да так сильно, что создалось ощущение, будто я упал на острые камни. Воздух вышибло из легких, и я не успел сделать ни единого спасительного вдоха, как его нога, затянутая в тяжелые ботинки, прилетела прямо в грудь. В глазах в ту же секунду потемнело, заплясали белые точки.       — Неблагодарный выблядок, — прорычал он. — Я дал тебе жизнь, я тебя кормлю и позволяю тебе, щенок, жить в моём доме! — снова удар по тому же месту. Я взвыл, больше не сдерживая слез. — А ты пошел в мать. Та шлюха тоже пытается найти мне замену!       — Мама на работу ходит! — вырвалось сквозь рыдания. Больше всего мне было обидно, когда он обзывал ее. Она ведь была хорошей! Почему он так с ней обращался?       Он громко рассмеялся, хрипло, мерзко так, до самых коликов.       — Я тоже работаю, — рявкнул он и схватил меня за волосы. — Воспитывать такого оборванца — это работа. Тяжелая и неблагодарная.       — Мне больно! Не трогай! — взвизгнул я, мои слезы задели его ботинки, и он, заметив это, окончательно ебнулся. Тяжелый, прицельный удар, тот, что был гораздо сильнее предыдущих, пришелся в грудак. Я даже не успел догнать — коленом или носком, просто ахуел, когда услышал хруст. Я подумал, что разучился дышать. Что, походу, подохну здесь и сейчас. Инстинктивно свернулся калачиком и прижал руки к груди, в жалкой попытке унять боль. Внутри все горело, раскалывалось на части. Я плакал громко, навзрыд, почти до удушья, потому что на тот момент это была моя «самая первая сильная боль». Мне казалось, что меня изнутри полоснуло лезвием, хотя тогда я еще не сталкивался с ножевыми и мог только… представить, каково это — когда тебя бьют лезвием. Я запомнил свою первую трещину в ребрах на каком-то животном уровне. Она въелась в мозг, а иногда казалось, что вообще слилась с ДНК, и теперь эти мерзкие воспоминания преследовали днями и ночами.       Батя потащил меня в ванную, игнорируя мои попытки вдохнуть хоть каплю воздуха. Я цеплялся за стены, пытался тормозить ногами, извивался, насколько это было возможно в моем положении, но ему, кажется, вообще наплевать было, что его сын уже готов был отчалить на тот свет. Он швырнул тушку к ванне, включил ледяную воду и грубо вцепился в мое лицо. Елозил по нему шершавой ладонью, смывая засохшую кровь. В нос ударил тошнотворный запах мыла и железа. Я плевался водой, которую он щедро умудрялся заливать в мой рот, и молился, чтобы она не попала не в то горло. Батю этот факт не заботил от слова совсем. В какой-то момент я вообще подумал, что он тёр мое лицо уже чисто из садистского принципа — кровь давно смылась. Да и сама эта процессия с замыванием следов была предлогом «чтобы мамка твоя не истерила».       — Ей ни слова, — произнес он сухо и поспешил скрыться в соседней комнате.       А я остался сидеть на оплесневевшем полу. Сил, чтобы встать, не было. Да и не сумел бы я, наверное. Просто старался ныть потише, чтобы не давать батьку поводов для срыва. Облезлая квартирка вскоре утонула в вечерней тьме. Когда я услышал ключ в дверном замке, то тут же поднялся. Боль в ребрах заставила всхлипнуть, но я мужественно стер слезы с глаз и поковылял в коридор. У двери увидел маму. Она, как и всегда, выглядела слишком уставшей, слишком изнеможенной, но по-прежнему теплой. Она улыбнулась мне, опустила сумку на пол и поспешила расстегнуть пальто. Ее руки внезапно дрогнули, она вновь посмотрела на меня, и тогда я понял — не сумел, не спрятал, а она уже увидела. Мама сразу же оказалась рядом, теплые ладони коснулись моих щек, смахнули слезы, которым запрещено было литься. Запрещено до тех пор, пока ее нет рядом.       — Что случилось, лисёнок? Где болит?       Я хотел и горлом, и сердцем, и всем телом сказать, что произошло, но тут в дверях появился он. Прислонился к косяку, держа бутылку пиваса в руке. Он испепелял меня бешеным взглядом, пытался расплющить, как ненавистное насекомое. В его зеленых глазах так и читалось: «Еще слово, и пропадешь и ты, и она».       — Кай, он… — начала мама, но батя перебил её.       — Получил ремнем по сраке, — он отпил из бутылки и сплюнул на пол. Я поморщился от пробовавшего до мозга и костей отвращения. — Он опять стащил деньги из заначки.       Теплые ладони мамы тут же пропали с моего лица, оставив после себя лишь отстраненный холод. Ее взгляд, на мгновение вспыхнул неверием, затем и страхом, после чего она поспешила скрыться в спальне. Я слышал, как она шарилась по полочкам, чтобы проверить заначку, которой, действительно, больше не было. Да только не я ее обчистил, а этот мудак. Ему снова не хватало на алкашку и сигареты, вот и стащил. Мама вышла с пустой коробочкой в руках. Ее глаза заблестели чистым разочарованием.       — Кай… — прошептала она, закрыв коробочку жестяной крышкой. — Почему….       — Это не я! — завопил я, пытаясь сглотнуть поступающие слезы. Хотелось закричать, что это сделал батя, хотелось, чтобы мама не думала, что я позволил бы себе отобрать у нее последнее. Но я заработал себе уже скверную репутацию. Меня частенько ловили на краже у других людей. Но это же другие! У мамы я бы не стал! Да только всем насрать на это было. После таких случаев мои слова для неё — как воздух. У нее не было ко мне доверия, и батя знал это и пользовался вовсю.       Мама прислонилась к двери и закрыла лицо ладонями. Я видел, как тряслись ее тощие плечи, как сотрясалось все тело от сдерживаемых эмоций. Она тихо выдохнула и повернулась к нему, не отрывая ладоней от лица.       — А где твоя часть зарплаты? Мы договаривались хоть что-то оставить Каю для школы.       Батек хмыкнул и развел руками.       — Нет её больше.       — Ты снова все пропил? — горько прошептала она. — А как же сын?       — Этот обортыш — бандит! — закричал он на маму. — Не такого я сына хотел себе! Ты его разбаловала, а мне все исправлять! — в пьяной ярости он разбил бутылку о стену. Осколки разлетелись во все стороны. Мама вздрогнула и прикрыла меня собой, а я завопил от боли и страха, что разрывали уже изнутри. Ублюдок закричал пуще прежнего, готовый вновь ударить меня. — Заткнись, выблядок! Тебя даже в школу не возьмут!       Я снова заныл, и не потому что мелким был, а потому что было уже невыносимо вариться в этой чернухе. Точнее, бороться с ней.       — Почему ты живешь с ним, мама, если он делает тебе больно?!       Она посмотрела на меня этим разочарованным взглядом, полным усталости и страданий, который я никогда не забуду. По ее щеке скатилась слеза, когда она проговорила сорвавшимся голосом:       — А ты не делаешь?       Что-то во мне тогда разломалось окончательно, там, где обычно живут «верю» и «люблю». Мамины слова осели внутри и превратились в молчаливые слезы. Я так и остался стоять посреди коридора с болью в сердце и в ребрах, прекрасно понимая, что мне не помогут. Боль не утихнет, и все, что мне останется делать, — это молча глотать слезы.       Я стиснул пальцами столешницу, проигнорировав пульсацию в костяшках. Воспоминания вызвали дичайшее отторжение от себя, от мира и от жизни. Захотелось еще раз проблеваться, но так, чтобы это дерьмо вышло навсегда.       — Пошло оно всё, — прошептал я в пустоту и снова схватил телефон. 8:01. На работу опаздываю, Дрейк. У меня на самом деле все нормально. Грудь перевязал, лодыжка пройдет. Хуй знает, чем он меня приложил, но перелома точно нет. Бывало хуже, я серьезно. Займись своими проблемами, у тебя они сейчас поважнее будут.

8:02. Ожидаемо.

      Я уже было подумал, что он обидку закинул, но следующее сообщение успокоило.

8:04. Насильно мил не будешь. Просто имей ввиду, что я рядом, Каёк, и ты всегда можешь написать мне. Договорились?

8:05. Из-за меня ты пиздюлей отхватил, я же должен что-то сделать для тебя.

      Я усмехнулся, быстро напечатал ответ и поковылял собирать шмотье. 8:05. Заметано. Я подумаю.       Уже на выходе из квартиры задержался в прихожей. Глянул на ящик, в котором хранились мои ножи. «Кастет разломался», — пронеслось в голове. — «Бонд может захотеть мести». Я дернул за ручку, дерево неприятно заскрипело от натиска. Я перебрал глазами парочку лезвий и остановился на любимом — красный нож, который когда-то спиздил у мента. Правда, мужик тогда был не в форме, выпивал в кругу друзей. Был самым трезвым, насколько это можно сказать. Ну и мы сворой ребят решили выебнуться. Прикол такой был — дразнить пьяниц и убегать потом от них. Только этот вот с ножом попался. Мне не составило труда отправить товарища полицейского спать, а ножичек себе прикарманил. Ходил потом хвастался: «Зырь, какой трофей». Мелочь, а приятно.        В падике спускался непривычно осторожно и медленно, чтобы лишний раз не травмировать лодыжку. Притормозил у железной двери, чуть приоткрыл ее, и всмотрелся в щель. Мне нахуй не всрались эти игры с преследованиями, поэтому я хотел убедиться, стоит ли сегодня этот ебучий черный лексус. Как итог — двор был пуст. Значит, отъебались, наконец-то. И пока было неясно — к лучшему это или… Времени на фантазии не было, с моим покалеченным отростком дорога до работы займет, в лучшем случае, полчаса. Опаздывать не хотелось.       Я ковылял окольными путями, дабы не светить своим разукрашенным таблом. Еще я не горел желанием пересекаться с шавками Бонда. Они тут редко бродят, но, блять, это же жизнь. Она любит шутить. Жаль только, не смешными шутками. Я дошкваркал до «потемков» — улицы, где дома стояли почти вплотную, а мосты от трасс отбрасывали темень на землю. Рёбра ныли на каждом вдохе и я принял решение чуть передохнуть. Глянул на время: без пятнадцати девять, а до моей кофейни как рукой подать, успею.        Я достал мятую пачку сигарет и в моменте завис над ней. Чет призадумался так. Если закурю — будет больно и никакого кайфа. Если не закурю — язык начнет чесаться, нервы заебут на работе. Я стиснул пачку, картон смялся в ладони. Пока размышлял о сложностях выбора, не заметил, как напротив тормознула машина. Габаритная такая, мощная. Я оторвался от сиг только когда звук странный услышал. Поднял голову и немного прифигел. В паре метров стоял белый крузак. Неон города сюда не попадал, а мост сверху кидал нехилую тень, так что я никак не мог рассмотреть того, кто был за рулем. Даже если бы захотел — никак. Тачка была затонирована в ноль.       Я сделал шаг назад вовсе не из страха, а из рационального осознания, что подобные машинки просто так не катаются по гнилым райончикам, и уж тем более не тормозят перед такими, как я. Сжал второй рукой нож в кармане на случай, если меня захотят освежевать. Ирония во всей красе. Водительское стекло плавно поползло вниз. Я даже не дёрнулся, просто снова уставился на сиги, делая вид, что читал состав. С людьми, как с собаками — в лоб не смотри, а то спровоцируешь. Раздался голос, мягкий такой, довольный, почти мурчащий. Точно не наш, не дворовый.       — Хорошенький.       Меня как льдом окатило, органы внутри перевернулись. Я поднял голову резче, чем следовало. На всякий обернулся, может, не мне адресовывалось? Позади — никого и это не обнадеживало. Переключил внимание на этого странного типа. Прищурился и так и сяк, но сумел рассмотреть только светлые волосы. Не ответил ему, но сплюнул в сторону. На это он просто рассмеялся, будто я в самом деле развеселил его. Смех бархатный, чистый, с манерами. Так обычно смеются люди из другой, параллельной жизни, где на каждый конфликт типы сорят деньгами и связями. А еще каждое их слово до тошноты вычурное, облизанное и, самое главное, — без мата. В общем, потешные челики. И я бы, наверное, просто проигнорировал очередного мажорчика, если бы не то, как от него разило опасностью на парочку кварталов вперед. Чуйка никогда не подводила, в отличие от людей, поэтому я предпочел следовать ее совету — уебывать. Бегать, правда, я сейчас не мог, зато мог терпеть. Я юркнул в сторону, скользнул в узкую улочку, где стены иногда мешали дышать. Там не достанут. Меня хватило на пару секунд бега и три кривых шага. Я почти грохнулся от боли, когда лодыжка вспыхнула пульсацией, а ребро кольнуло так, что мир сузился перед глазами. Вцепился в кирпичную стену и приподнял ногу, чтобы уменьшить на нее нагрузку. Дыхание сбилось, как если бы я вновь ввязался в потасовку с кулаками.       Сука, в бошку ударила злобная мысль: «После той встречи с раненым долбоебом меня как будто вытолкнули на прожектор. Слишком много «случайных» встреч, слишком много дорогих тачек стало кружить вокруг. Это вторая уже. Вторая, блять, дорогущая машина, которая караулит меня во дворах. Мафия? Наркобароны? Все вместе? А что я-то? Я даже не клиент и не работник этих порошковых сфер».       С мрачным настроением я добрался до кофейни и завалился в нее через черный ход. Глянул в небольшое окно, нет ли хвоста, и когда убедился, что все чисто, позволил себе выдохнуть. Парадка уже была открыта, значит, Седрик был на месте. Пизда моим объяснениям. Я скользнул в подсобку, наспех нацепил фартук. Пошарил по коробкам, в поисках перчаток, чтобы спрятать месиво на руках. Маску бы тоже найти, а то клиенты подумают, что вместо денег тут кулаками расплачиваются.       — Опаздываем?       Я дернулся и сразу же обернулся на знакомый грубый голос. Медицинская маска так и осталась висеть на руках. Как только Седрик увидел мою физиономию, его брови взметнулись вверх, а глаза недовольно сузились. Он окинул меня с головы до ног с таким взглядом, будто я обосрал весь его род. Ребро снова кольнуло, хотя сейчас мне показалось, что это был скорее стыд. Дёрн подошел ближе и ткнул меня в скулу.       — Эт сколько в пропущенных? — еще раз осмотрел меня и хмыкнул. — Какой позор, а, Линн.       — Не спорю, — мне оставалось только вздохнуть и потерпеть несколько секунд моральных унижений.       Седрик отвернулся к ящикам, перебрал сиропы и рявкнул через плечо:       — Отпустил пораньше, называется, — он потянулся к коробкам на полках, что-то достал из них. — За дело хоть махались?       — Никак иначе.       Он усмехнулся и покачал головой.       — Во молодежь пошла. Не сидится на месте, — он пригладил свои усы, будто вспоминал что-то давнее и наверняка приятное. — В мое время вывозили в лес. По-тихому, без суеты и крови.       Теперь уже я приподнял бровь, и она тут же заныла от ссадин. Седрик плюнул на сантименты, выхватил у меня из рук маску и натянул мне на лицо. Спрятал распухший нос, синяки и ссадины. Потом сунул в руки пустые коробки лекарств.       — Всё по старинке, Линн. Лекарства отправляются на видное место, а клиентам бормочешь, что началась аллергия, поэтому на тебе перчатки и маска. Понял?       — Принял, — будто в первый раз, чесслово. Гоняли эту историю уже, знаем.       Через пару минут я уже извивался за прилавком. Извивался — потому что меня заебала это нога. Нет, я понимал, что вообще не должен бы ее никак нагружать, но в жизни не всегда есть возможность лежать на диване и ничего не делать. В моей — тем более. Я глянул на витрину, поправил ценник и нечаянно встретил своё отражение в нержавейке. Глаза уже привычные, блеклые и заебанные жизнью. По крайней мере радовало то, что меня больше не полоскало, как утром, значит, таблетосы помогли. Зазвенел колокольчик, и я вновь забылся в работе. Не сказал бы, что сегодня народ валил. Погода была неплохая, все хотели насладиться сухим деньком. Седрик давно свалил, разумеется, не забыв перед этим пустить еще парочку комментариев про мой внешний вид. Пусть дед поразвлекается, ему два раза поссать осталось.       В какой-то момент я потерял счет времени. Отдал уже заказов десять, если не больше. Приходили, в основном, постояшки, что не могло не радовать. Молоко снова застыло в сотейнике, пока я выбивал очередной чек. Пришлось топать к мойке и отдирать его. Лодыжка отошла на второй план, как и ребро — все казалось терпимым. Более чем.       — Снова аллергия? — девушка, стоящая предо мной с тарелкой эклеров в руках, сочувственно поджала губы. О, я знал ее. Частенько заходила к нам в перерывах между лекциями. По ее рассказам, я понял, что она училась на журналиста.       — Ага, — кивнул я. — Сам не ожидал, на дворе осень, как-никак.       Она поправила ремень сумочки и покачала головой.       — Кошмар, — чуть прищурилась, взглядываясь в мое лицо. — И глаза краснючие.       Я на секунду осекся, потом пожал плечами, мол, «увы и ах», и протянул ей стакан кофе.       — Аллерген-то хоть выявили врачи эти? — она глянула на коробки лекарств за моей спиной, и я заметил, как ее губы вновь сочувственно поджались.       — Нет, — ответил, вкладывая в голос вселенскую безнадегу. — Только гоняют от клиники к клинике.       — Ох, бедняжка, — она мягко улыбнулась мне. — Крепитесь.       — Хорошего дня, — я отдал ей чек и принялся делать следующий заказ. Иногда такие разговоры «ни о чем» знатно разгружали менталку.       Время близилось к полудню, а это значило, что у меня могло появиться свободных полчаса, если не больше. Но сначала я решил сполоснуть инструменты. Поковылял к мойке, включил воду и опустил ложки и сотейники в пену. Горячая вода нехило так обдала руку, я аж отдернул ее. Врубил холодную, чтобы разбавить пекло. Ушей, как некстати, коснулась трель колокольчика, пришлось ускориться. Через секунду плюнул на это дело, подумал, что вытру, когда клиента обслужу, и поспешно вернулся к кассе. Не глядя по сторонам вырвал старый чек, перезапустил аппарат и только потом соизволил поднять глаза. И вот тут я знатно прихуел. Моя рука зависла над терминалом, пока я во всю таращился на вошедшего мужчину.       Высокий, крупный такой, я даже на мгновение задумался, как я вообще сумел в ту ночь дотащить его до подсобки. Похожее дорогое пальто, что было на нем и в прошлый раз, под ним — костюм. Сидел, как влитой. Прям все в мужчине кричало, что он при деньгах. А еще… от него веяло вовсе не духами, а чистой властью, в какой-то мере даже опасностью. Я никогда не признавал, что люди могут излучать подобные ощущения, но он… Воздух вокруг него будто сгущался, уплотнялся, как перед грозой. И все бы ничего, я уже видел и раньше богачей, может, спутал… Но эти глаза и черты… Вот их я запомнил. Хотел забыть, а не вышло. Это точно он — тот тип из подворотни. Я опустил взгляд к планшету, заставил себя глубже дышать. Я не боялся ни в коем разе. Просто сдерживался, чтобы не заехать ублюдку прям в скулу. За мою куртку, за то, что я мерз все эти дни, за, в конце концов, мою потревоженную жизнь. К сожалению, вместо кулака я выдал ровное:       — Что для вас?       Я предпринял иную тактику — пока он не быкует — я молчу. Лишние терки сейчас вообще не к месту, сначала мне бы с Бондом разобраться, а потом уже новых недругов наживать. Дрейк заверил меня, что все улажено. А вот, что именно он закладывал в это «все» — загадка. Я хотел на днях встретиться с корешом и разузнать подробнее, если позволит нога.       От мыслей меня оторвало осознание, что, блять, этот мужик мне так ничего и не ответил. Я вперил в него ровный взгляд, про себя подметив, что он, как и тогда, не моргал вообще. Сканировал этими своими глазищами сантиметр за сантиметром и, кажется, вообще не парился, что я лупоглазил в ответ. Когда он вновь взглянул на мое лицо, частично закрытое маской, сразу же нахмурился. В глазах полыхнуло то, что я уже когда-то видел — не доброе и совсем не человеческое. Мое самообладание стремительно полетело к хуям, а я ненавидел, когда эмоции перли наружу. Второй раз даже не взглянул на фрика, просто сухо выдал:       — Если все еще думаете, то я вернусь к работе, — и не дожидаясь ответа, которого, скорее всего, я так и не получил бы, развернулся на пятках. Позволил себе вдохнуть чуть глубже, проигнорировал боль в ребре и направился к раковине. Я успел сделать только два кривых шага, как в спину прилетело:       — Ты мой.       И вот тут-то я немного растерялся. Всего на долю секунды. Потом сжал ладони в кулаки, подметив, как мерзотно прошуршала резина перчаток, и напомнил себе две вещи: Первое — я находился на работе. Второе — мужик, наверное, любил побаловаться наркотой. В прошлый раз он нес похожий бред и мне ничего не мешало пропускать его мимо ушей. Но сейчас я всё равно не удержался, зыркнул на него через плечо, и ощутил, как беспокойно стукнуло сердце в груди. Ни дрожащих рук, ни стеклянных глаз. «Чистый» — это было видно сразу. Зрачки не плавали, да и челюсть не ходила ходуном. Мужик был собраный, вменяемый и опасный.       — Ещё что-нибудь? — равнодушно поинтересовался я, чтобы не выдать напряжения. Он не был нариком, а, значит, все усложнялось.       Его рука плавно взметнулась, движение настолько ленивое, настолько преисполненное животной грацией, что я еле сдержался, чтобы не сплюнуть. «Мажорчики и их пафосные манеры». Он поставил на стойку черный брендовый пакет. Бумага была плотная, а шнуры на ручках так и блестели, переливаясь в свете ламп. Я вернул взгляд к мужику, сложил руки на груди и стал ждать, куда это он зарулит своим цирком.       — Я позаимствовал твою куртку, — произнес он невозмутимо и пододвинул пакет ближе ко мне. — Возвращаю.       — Это не моя, — отрезал резко. Хотя, если честно, я был удивлен, что он вообще помнил, как спиздил ее у меня.       Его губы дрогнули в подобии улыбки, и он слегка склонил голову набок, будто ему тоже стало интересно, куда мы зайдём.       — Твоя… — он сделал короткую паузу. — Пришла в негодность. Возвращать в таком виде владельцу — неуважение.       Я стиснул зубы. Понял, что этот кадр начал вести игру. Прощупывал почву, проверял границы, а может, и вовсе пытался вывести на эмоции. Единственное, в чем я был точно уверен — ебал я эти игры. Я закинул полотенце на плечо, подошел ближе к прилавку и намеренно, в открытую, осмотрел мужчину с головы до ног. Аккуратный галстук, пальто без крупицы пыли, дорогая кожа на перчатках — весь при параде. Я поднял взгляд.       — Удивлён, что ты жив, — произнес я совершенно спокойно. — С такой раной и без медика.       — Благодаря тебе, — все тот же низкий тон. — Ты спас меня.       Я ощутил, как мои губы дрогнули в холодной улыбке.       — К сожалению, — встретил его взгляд. Я никогда не моргал первым.       Он изобразил деланное удивление, и произнес хрипло, почти искренне:       — Даже так?       Я сделал еще шаг, опустил полотенце на столешницу и протер ее, просто, чтобы занять руки. Я понимал, что этот разговор — лютая бодяга, он также бессмыслен, как и мои попытки отфильтровать базар.       — После той ночи, — произнес я ровно, посылая рабочую этику. — Появился лишний шум. Неприятный.       Он наклонился ко мне, опустил голос еще на несколько тонов, так, что у меня чуть челюсть не свело.       — Какой?       — Кто тебя приложил тогда? — я сам не понял, почему так резко сменил тему разговора. Но он мог бы помочь мне разобраться с предыдущим вопросом, если бы я узнал, кто же именно наточил зубы на этого кадра.       — Плохие особи.       — Особи, — кивнул я безучастно. — Интересная замена «наркодиллерам».       Он слегка повел плечом, веселье испарилось из его глаз.       — Думаешь?       У меня заскрипели зубы от его бессмысленных ответов. Он был вменяемым, да, базару ноль, но не вызывал и грамма доверия. От него тянуло чем-то странным, и я вовсе не про запах. Скорее про повадки. То, как он реагировал, как изображал эмоции, как двигался, в конце концов. Все это выглядело странным, не как у нормальных людей.       — Я предупреждал, — я бросил полотенце в сторону. — Сорву их, и хвост ляжет уже на меня.       Он кивнул едва заметно и взял с стойки пустой стакан, хотя я ничего не наливал. Наверняка жест привычки богатых.       — Кофе? — спросил я, наблюдая за ним. — Не просто ж посмотреть пришел.       — Двойной чёрный. Без сахара.       Я так и не понял, почему он согласился. Может, чтобы разгрузить обстановку, может, действительно, просто кофе захотел. Но легче мне ни от первого, ни от второго варианта не стало. Машина зашипела, мололка загудела ей в такт. Рабочий шум согнал нервотрепку. Все привычное — всегда хорошо. Когда напиток был готов, я молча поставил его перед ним и поспешил найти какую-то работку, чтобы не соблазнять его на очередной бессмысленный трёп. Но он решил иначе.       — Тебя пытались убить?       — Пока нет, — на автомате ответил я, переставляя сиропы. Потом добавил короткое, чтобы точно уже отстал с расспросами: — Просто тачка черная гоняет по пятам.       Его губы дрогнули в подобие улыбки, и он кивнул куда-то в сторону окна.       — Она?       Я проследил за его взглядом, секунда, две, и выловил знакомый черный лексус. Тот самый, что пару раз стоял под моим балконом. У меня аж скулы свело, на рефлексах полез в карман, чтобы схватить нож и держать наготове, да только поздно догнал, что оставил его в подсобке. Рассчитывал, что на работе не пристанут шавки Бонда. А тут вон оно что — еще хуже.       — Ну чего же ты так ощетинился, — мягко произнес он, прям как ребенку. — Я не оставляю своего Носителя без присмотра.       Я отступил на шаг, лодыжка тут же вспыхнула болью.       — Твоего кого?       — Носителя, Кай.       Холод прокатился по позвоночнику, во рту аж пересохло. Имя. Он знал моё имя. Бейдж был пустой, а сам я не представлялся ни сейчас, ни в ту ночь. Я сделал вдох покороче, но продолжил держать лицо.       — Раз уж мы вернулись к тому, откуда начали, — произнес он ровно, словно его вообще не парило ничего. — Будет правильно, если я всё же представлюсь.       Я медленно моргнул и покрепче сжал кулак.       — Вальтер Вейл. Альфа этого города.       В кофейне ничего не изменилось, лампы продолжали жужжать, машинка шипела, выдыхая остатки воды, но воздух… Вот он знатно так уплотнился. Меня поразило то, с каким ровным спокойствием он произнес весь этот бред — как факт, который был давно всем известен. Который я обязан был уже знать.       — Вейл? — сдержанно повторил я за ним, полностью игнорируя вторую часть представления. — Тот тип, у которого частная охрана устроила зачистку при инвентаризации, а потом и вовсе подожгла порт к хуям собачьим?       Было время, когда об этом кричало каждое СМИ и даже «подвальные» журналисты. Я узнал обо всём от своих же клиентов, когда чуть ли не каждый второй считал своим долгом обсосать эту новость. Я и сам не понял, почему умудрился запомнить его фамилию.       Вейл даже бровью не повёл.       — Журналисты любят очернять. Им платят за ажиотаж, Кай, а не за правду.       — Как скажешь, — блекло отозвался я уже порядком задолбавшись от этого разговора. Я глянул на часы и в той же манере произнес: — Минус пятнадцать минут смены. Многовато на одного клиента. Если все устраивает по напитку — прошу отвалить. Скоро другие клиенты придут.       Он поправил воротник пальто, словно стряхнул с себя мои пламенные речи.       — Смотрю, не задается дружелюбная атмосфера. Даже не пытаешься понять.       — С чего бы? — я не повышал голос. — Ты спёр мою куртку, разнюхал имя, повис хвостом. Все, что я понимаю, так это то, что ты — угроза. А их я привык убирать. Да жаль только, что сейчас на смене, — я приблизился к прилавку, поймал его взгляд. — Кофе ты уже взял. Че дальше-то?       Я подумал, что он, может быть, оскалится в ответ, может быть, вообще набросится или, в лучшем случае, просто уебет в закат и оставит меня в покое. Но, как назло всем моим домыслам, он просто отступил назад. Всего на пару шагов, после чего сцепил руки за спиной — все в его позе так и кричало о сдержанном превосходстве.       — Раз ты не желаешь слушать, — начал он бесстрастно. — Будешь чувствовать. Даю тебе два рассвета и два заката.       — И че будет-то? — бросил я уже резче. Он меня запугать пытался? Были бы на улице — сплюнул бы прямо к его ногам в открытом вызове.       — Два дня, Кай. Чтобы ты понял: спокойствия больше не видать, и единственный, кто сможет помочь — это я. Потому что снаружи начнется охота, а я тот, кто будет держать стаю за горло.       Моя рука уже потянулась к ящику, где лежали ножи для тортов. Я не ответил ему, больше не видел смысла трепаться — он был настоящим психом, таких либо вырезать, либо в дурку. И как он только умудрился получить доступ к власти? Я обхватил холодную рукоять ножа и оперся на здоровую ногу, готовый в любую секунду воткнуть лезвие в его печень. Он заметил это, его глаза не дрогнули.       — Не переживай, Кай, — снова этот мягкий рокот, от которого хотелось содрать кожу. — Я заберу тебя в любом случае. Хочешь ты того или нет, — он потянулся к внутреннему карману пальто и что-то вытащил. — Пока наблюдай за происходящим и прими одну вещь: теперь твое место рядом с Альфой. И, если бы ты позволил, я бы рассказал тебе гораздо больше информации о новом для тебя мире, — он сдержанно улыбнулся. — Но, гляжу, ты еще тот упрямец.       Протянул мне небольшую бумажку, и я сделал предположение, что это была визитка.       — Звони в любое время.       Не спуская с него глаз, я выхватил бумажку из его руки и бросил ее чуть левее, попав точно в урну. Так, чтобы он увидел и понял, что мне абсолютно фиолетово и на Альф, и на стаи, и вообще на все, о чем он говорил. Новый мир? Какой? Где? Для меня все осталось прежним — нулевой баланс на счету, обшарпанная квартирка и ублюдские мысли.       — Следующий, — позвал я в пустоту, все также не отводя от него взгляда. Мне показалось странным, что все это время зал был пустой, ни души. Даже обычных зевак, которые заходят глянуть меню и цены не было. Вообще никого. Будто… будто кто-то намеренно зачистил округу на время.       Вейл улыбнулся по-настоящему, коротко и без зубов. Кажется, он принял мой красноречивый намек, подцепил пальцами ручки чёрного пакета и снова пододвинул его ко мне.       — До встречи, Кай.       Колокольчик прозвенел тише обычного, дверь закрылась, впуская в зал каплю прохладного воздуха. Я позволил себе задышать глубже, оперся о столешницу и уставился в пустоту. Переваривал произошедшее, накидывал варианты, как поступить дальше. Ничего. Мозг отказывался думать, как будто он умудрился уже сгнить за эти двадцать минут бессмысленной беседы с психом. А может, в конце концов, я просто вымотался к чертям собачьим.        Меня немного пошатывал тот факт, что, судя по всему, Вейл уже успел что-то нарыть на меня. У нас так не играли: улица любила равные расклады. Но, похоже, в этот раз равных тут не будет. Это было видно с самого начала по его самопрезентации. Уверен в себе, силен физически — не менее веский факт, и с набитым кошельком в придачу. Конечно, я не делал поспешных выводов, нужно было еще выяснить, на чьём же поле он сыграет — на своем или моём.       Я принял заказы у внезапно повалившего народа, чтобы разгрузить башку. Лексуса за окном уже не было, но внутри по-прежнему сидело это липкое ощущение, что за мной следят. Его «ты мой», засело глубже, чем я хотел признавать.       Если псих пообещал что-то, будь уверен — он это сделает. И вопрос не в том, исполнит ли. Вопрос в том, выберешься ли ты после этого живым.