По закону зверя

      — Ты что, оглох, Линн? — Седрик громом прорычал мою фамилию над самой башкой.       Я снова не ответил, хоть и понимал, что играл со смертью. Уставился в стену напротив и потянулся к узлу фартука, намереваясь его снять. Смену отработал как во сне, а если быть точнее — как в кошмаре. За окнами зала уже зияла осенняя темнота, рассечённая редкими фонарями. Я поплёлся в сторону подсобки, ковыряясь с узлом, который утром затянул сильнее обычного.       — Духарик, — начальник двинулся за мной, его тяжёлые шаги дрожью отдались по деревянному полу. Еще пара метров, и он меня нагонит. Я стал считать: раз, два, три — и громоздкая ладонь опустилась на моё плечо, стиснула его, а после надавила так, что пришлось обернуться. — Что происходит, Кай?       — Не устраивает, — ответил я серо и дёрнул плечом, сбросив ладонь Дёрна.       — Тебя вообще не поймёшь, Линн, — лицо исказила яркая гримаса недовольства и морщины на его лбу залегли тенью. — Скулишь, когда я не даю выходных, а сейчас, вон, отказываешься.       — С чего решили, что они нужны? — я уставился в сторону, игнорируя его взгляд. Не было настроения играть в гляделки.       — С чего? — переспросил он и подошёл ближе.       Я успел уловить только взмах его рук, после чего ощутил хороший толчок в грудь. Рёбра зазвенели от внешнего воздействия, меня пошатнуло, и я рефлекторно перенёс вес на ноги, чтобы удержаться. В моменте позабыл о ебучей лодыжке, которая сразу же вспыхнула пульсацией, и зашипел, осознав, что стал стремительно терять равновесие. Через секунду спиной врезался в стеллаж. Железо впилось в спину, удар отдался в грудаке. Я проглотил отголосок боли в лопатках и исподлобья уставился на начальника.       — Вот с чего, — пробурчал он уже спокойнее. — Ты еле на ногах стоишь. Вчера все мозги отбили тебе, я смотрю.       Я отлепил себя от стеллажа и выпрямился. Сделал короткий вдох, чтобы унять зуд под кожей от удара. В любой другой день — хрен бы завалился от такого толчка, уверен точно. Сегодня просто не свезло. Я ощутил, как меня на секунду перекосило от стыда, и молча поправил фартук, расправив плечи.       — Чё там за пакет валяется, Линн? — крикнул Седрик из зала. Я даже не заметил, как он вышел из подсобки. — Чёрный такой, прям под стойкой.       Блять, ну красота, чё ещё сказать. Забыл про эту хуету уже на третьем клиенте после ухода Вейла. Я поплёлся на зов начальника, в голове прокручивая варианты, куда можно было бы слить этот подгон. Кажется, Седрик уже решил за меня — когда я вошёл в зал, он уже вовсю шарился в пакете.       — Забыл клиент, — буркнул я. — Днём ещё.       — Посмотрим, — он вытащил чёрную куртку, расправил её и поднёс к свету лампы. Оценивающе покрутил в разные стороны, а после надел уже на себя. Я застыл в проёме и сложил руки на груди. Зеркала у нас не было, поэтому Седрик повернулся к витрине и стал всматриваться уже в неё. Я заметил, что куртка была ему чуть маловата в плечах, но, в целом, сидела неплохо.       — По-молодёжному прям, — усмехнулся он.       На лице привычная угрюмость, но глаза-то засияли. Я понял: ему зашла. Он расправил плечи, повернулся и так, и сяк, его губы дрогнули.       — Нехилый бренд, — нахмурился, когда нашел бирку. — Неужто такой клиент заходил?       — Не заметил, — пожал я плечами. — День как день.       — Ну-ка пойдём, — махнул он мне рукой. — Камеры глянем. Кто оставил.       Я поджал губы, пропустил его в проходе и снова поплёлся следом. В голове стал прокручивать различные отмазки, на случай, если он спросит, почему я так неуважительно базарил с «таким важным» посетителем. Когда зашли в техкомнату, я остался в дверях и предпочёл издалека наблюдать за началом конца.       — Это ещё чё такое, — Седрик щёлкнул мышкой, но экран компа остался чёрным. — Зараза такая.       Он полез под стол проверять провода. Через пару секунд мрачно зыркнул на меня и качнул головой в молчаливом приказе подойти.       — Следи, если врубится, — и снова под стол.       Я уставился в монитор. Седрик копошился, чё-то пыхтел, но результата никакого не было. Да я и не торопил его, если честно. Домой совершенно не хотелось. От одной только мысли, что придётся сидеть в четырёх стенах в безнадёжном одиночестве, вызывала жгучее отвращение. Аж до тошниловки.       — Мож, я гляну? — спросил ради приличия, продолжая палить на безжизненный экран.       — Следи, блять.       Через несколько мгновений монитор загорелся, высвечивая лого фирмы. Седрик довольно хмыкнул и выполз из-под стола.       — Есть ещё порох, — он размял спину до хруста костей и склонился над компом. — Должен был догадаться, что и камеры слетели, раз комп сдох, — пробурчал он, выводя на экран серые записи. — Сегодня весь день не работали, оказывается.       У меня глотка в моменте пересохла. Я не хотел надумывать всякого бреда, но что-то внутри так и шипело, что это было дело рук Вейла. Конечно, кто ж захочет оставлять запись, которая бы являлась компроматом на отсутствие твоего душевного здоровья.       — Ближе к утру был дождь и сильный ветер, — произнёс я, таращась в монитор. Делал вид, что сам пребывал в не меньшем ахуе. — Может, они чё задели.       — Может-может, — пробормотал Седрик, коснувшись своих усов. — Завтра вызову электрика. Починим.       Я позволил себе сбросить тремор, задышал чуть глубже, потому что, судя по всему, обьясняться не придётся. Потом качнул головой в сторону зала, где оставили куртку, и сухо бросил:       — Клиент бы уже вернулся, — я перевёл взгляд на Седрика, который медленно обернулся ко мне. Он чуть прищурился, как делал всегда, когда пытался догнать мою мысль. — Чё добру пропадать. Можете прикарманить, а там, — я махнул рукой. — Если всё же придут, просто скажите, что куртка на сохранении у другого коллеги. Как выйдет на смену — вернёт. У вас будет время привести её в первоначальный вид и притащить на работу. Вот и всё.       Седрик щёлкнул пальцем и одобрительно закивал головой.       — Вот можешь ведь, когда хочешь, Линн, — в его глазах застыла смешинка. — Так и сделаем.       Седрик свалил в зал, я услышал шебуршание пакета. Наверное, складывал куртку обратно в пакет. Я же двинулся в подсобку, хотел уже, наконец, добить этот узел на фартуке. Снял перчатки, а следом и маску. Моток поддался не сразу, я даже подумал, что ногти себе обломаю, пока копошусь с ним. Вскоре затяжка на талии ослабла, и я с каким-то нервным облегчением снял с себя фартук.       — Мне нужны здоровые сотрудники, Линн, так что как и договорились, — Седрик внезапно показался на пороге. Он хорошенько осмотрел комнату, проверяя, всё ли на месте.       Я поджал губы, нарочито медленно стал складывать фартук, растягивая секунды в минуты.       — Оставьте на смене, — буркнул я куда-то в угол.       Он шагнул ко мне, встал почти впритык. Следил за моим движением глаз, слишком долго, слишком пристально. И, конечно же — слишком недовольно. Он расправил плечи и шумно вдохнул. Я не дёрнулся, глядел в ответ без капли эмоций на лице.       — Пошёл вон, — произнес он мягко. Этот контраст тона и угрожающей позы вызывал странные ощущения. — И займись тем, чем занимаются адекваты на выходных — выспись, — он прошёл к одному из ящиков и открыл его. — Кратеры под глазами уже.       Он бросил мне какой-то тюбик, я словил его в воздухе, ладонью ощутив прохладу упаковки.       — Лодыжку помажь и под компресс холодный. Пройдёт через пару дней. Лечись, давай.       Ну всё, конечная. Больше не было смысла пытаться переубедить его. Максимум чего бы добился такими темпами — нового перелома. Я молча схватил свой худи, вывернул его на лицевую сторону и натянул на рабочую футболку. Присел на корты и стал завязывать шнурки на кроссах, стараясь унять дрожь в руках. Слишком долго глотал стресс и тревогу, теперь вон, снова симптомы появились.       «Ещё осталось немного таблетосов», — пронеслось в голове.       — Ключи на место, Линн, — произнёс Седрик за моей спиной.       Я медленно прикрыл глаза. Меня совершенно не устраивала перспектива находиться дома после того, как Вейл разбросался своими угрозами. С ума просто сойду. Конечно, я не мог быть уверен на сто процентов в том, что он исполнит их, но в моём мире голословными запугаловками не бросались. И, наверное, это был тот случай, когда хотелось, чтобы я имел дело с каким-нибудь трусливым долбоёбом. С долбоёбом-то я уже имел, но не с трусливым.       — Смена уже как полчаса закончилась, чё время тянешь?       Я стиснул зубы, потуже зашнуровал второй кроссовок и молча двинулся к выходу. Нож болтался в кармане, напоминанием о возможных стычках на обратной дороге. В любом случае, придётся плестись другими путями, особенно после того, как Вейл кинул чистосердечное.       «Не оставляю своего «кого-то там» без присмотра», — в голове всплыла его пафосная речь. — «Да пошёл ты».       Вот серьезно, мне чё, делать нехуй, бегать ещё от этого лощеного неадеквата. Я не собирался глобально менять свою жизнь в эти предстоящие два дня. Чуть больше бдительности, парочка средств самообороны и всё. В башке засела одна мысля, что этот тип — просто богатый псих, который решил развлечься. Наиграется и сам отвалит.       — До скорого, Линн, — махнул мне рукой Седрик.       Фонарь возле кофейни подсветил его сгорбленную фигуру у двери. Он запирал чёрный вход. Я просто кивнул, будучи не совсем уверенным, увидел ли он вообще мой жест. Холод пробрался под худи, я поёжился и плотнее засунул руки в карманы. Двинулся в противоположную сторону. Редко ходил этой дорогой, и она, кажется, была даже длиннее моей привычной. Придётся ещё раз поднапрячь лодыжку, зато потом… потом займусь её лечением. Земля чавкала под ногами, лужи дрожали от промозглого ветра, который только усиливал свои обороты. Всё как и всегда — если день выдался солнечным, вечер и ночь отыграются по полной. Я вышел на самую окраину города, в обход дворам. Здесь расположились небольшие частные домики, и в принципе, сама атмосфера казалась приятней, нежели на противоположной стороне, где находился порт. Вот в ту часть я старался не соваться без надобности — вечная сырость вперемешку с морским воздухом и железом от контейнеров. Можно словить загоны уже только от вида на всю эту безнадёгу. А ведь кто-то там на постоянке жил.       Я сбросил фоновые мысли и сосредоточился на дороге. Не очень хотелось затеряться по собственной глупости. Редкие фонари освещали ухоженные домики и небольшие сады. Где-то вдалеке лаяли собаки, а в воздухе застыл запах осени — что-то дымчатое, влажное, с отголосками тёплой древесины. Я на мгновенье остановился, глянул на дату в телефоне и с какой-то горькой тоской осознал, что сентябрь осторожно уступал место октябрю. Я и не заметил, как летнее эхо утонуло в сентябрьских дождях. Всё произошло так мгновенно — и скорая темень за окном, и серые, туманные утра — всё кануло в бесконечную рутину. Я проверил чаты в телефоне, на всякий выключил геопозицию. По-хорошему, надо бы ещё симку сменить, но это прям вообще на крайняк. Шел змейкой: петлял по переулкам и терялся в тенях. Проворачивал всё из чистого упрямства, хоть хвоста позади и не было. А кто знает — сейчас нет, а через пару домов — есть.       Когда проходил мимо очередного закоулка, ушей коснулось утробное рычание. Я тут же замер и повернул голову на источник звука. Там, в темноте, возле деревянного забора, мелькнула тень. Снова рычание, но на этот раз громче.       «Собака», — пронеслось в голове. — «И, судя по всему, не слишком большая».       Я включил фонарик на телефоне и светанул им в сторону так, чтобы не ослепить животное, но подсветить нужный мне участок. Через несколько мгновений глаза собаки отразили свет. Как я и думал — небольшая, ближе к среднему размеру.       «Либо территорию защищает», — я сделал шаг ближе, собака уже не реагировала рычанием. — «Либо просто голодная».       Я отложил мобилу в сторону с включенным фонарем, а сам присел на корты и тихо подозвал животное. Не смотрел ей в лоб и время от времени отворачивал голову, чтобы она понимала, что я не настроен враждебно. Она дёрнула ухом, принюхалась, словно решалась, стоит ли подойти. Её хвост был слегка поджат, что выдавало сильную неуверенность. Я вновь предпринял попытку подозвать её и полез в карман за сэндвичем, который Седрик любезно отдал мне в конце рабочего дня. Сам я был не сильно голоден, а вот малышка — очень даже. Когда она услышала шуршание пакета, осмелела. Я сам не понаслышке знал — голод сильнее страха.       — Давай-ка, девочка, — прошептал я, протягивая ей еду, когда она приблизилась настолько близко, что я мог её коснуться.       Она почти припала к земле и активно завиляла хвостом. Я понял, что девчонка настолько зашуганная, что сама навряд ли возьмёт с моих рук еду. Пришлось оставить сэндвич на влажной земле, а самому отступить назад, давая ей пространство. Мгновение, и она проглотила еду, почти не жуя.       — Шустрая, — хмыкнул я, а затем опустил ладонь в грязь и нагнулся, разглядывая живот собаки. Вязкая каша из земли холодила пальцы так, что через несколько секунд они неприятно закололи. — Так ты у нас… — я пригнулся ещё ниже, почти щекой касаясь лужи. — Будущая мать.       Собака, заметив мою странную позу, перестала облизываться и замерла. Я вперил в неё долгий взгляд, в попытке предугадать дальнейшие действия, но она… молчала, как и язык её тела. Уши ровные, хвост не двигался. Она просто сидела. Я медленно отлепил ладонь от земли, поднёс к кофте, намереваясь вытереть её, но не успел. Ощутил толчок в грудь и через секунду уебался спиной обратно в грязь. Собака нависла сверху и придавила своими мокрыми лапами, надавив на грудак.       — Ты восприняла мою радикулитную позу за игру, да? — прохрипел я, пытаясь выбраться. Она гавкнула и сильнее вдавила в грязь, рёбра зазвенели в такт её возгласам. — Не-а. Не буду играть. Слезь.       Вода насквозь пропитала два слоя одежды и коснулась разгоряченного от удара тела. Я поёжился, ощутив колкую дрожь во всём теле. Главное — не проснуться завтра с соплями.       — Слезай, — проговорил уже чётче, опустив голос на несколько тонов. Животные реагируют на интонацию, а потом уже на само слово. Собака догнала, что я не настроен возиться с ней и осторожно слезла, прижав уши к голове в качестве извинений. Я отодрал себя от земли и поморщился от того, насколько отвратительно липла грязная одежда к спине и заднице. — Это пизда.       Я уже представил, как мне придётся ебашить в этой ссанине домой, как ветер насквозь продует мои лёгкие и я, в конце концов, слягу, в лучшем случае, от какой-нибудь пневмонии. В худшем — буду лечиться от астмы полжизни и все равно подохну от того, что не вывезу лечение. Я отряхнул грязь, по крайней мере попытался. Её большая часть просто размазалась по ткани, превращаясь во тьме в чернильные пятна. Плевать уже. Напоследок потрепал собаку за ухом и поспешил свалить, пожелав ей хороших родов.       Через какое-то время в табло засветил неон города, предупреждая о том, что я возвращался домой. Я шёл по улице, избегал взглядов с редкими прохожими, которые, к счастью, прятались за зонтами. Поплотнее натянул промокший капюшон на голову и засунул руки в карманы. Носки уже успели захлебнуться в том количестве воды, которое всосали кроссы, и, наверное, если бы не ветер и стучащий дождь по крышам, все оборачивались на исходящий от меня чавкающий звук. Время от времени я притормаживал на поворотах, невзначай оборачивался, чтобы убедиться, что сегодня меня никто провожать до дома не собирался. Стеклянные витрины магазинов отлично с этим помогали — они, в основном, охватывали в отражении большую часть улицы.       Затем неон поредел, а после ещё нескольких кварталов, и вовсе исчез, сменяясь серыми фонарями, что светились через один. Лодыжка под конец гулянки тупой болью отдавалась аж в коленях, намереваясь подкосить и их. Я ускорился — необдуманное решение, но выбора не было. Завалился в падик, протащил себя через лестничные пролеты и припал к своей двери. Звон ключей, поворот по часовой — и я дома. Снял кроссы, стянул худи и футболку, после чего обвёл взглядом квартиру. Тишь да гладь, как и всегда, но лучше перепроверить нычки. Я опустился на корты в прихожей, посветил телефоном в угол и выискал за тумбочкой баллончик, который я запрятал туда еще месяца три назад. Просто, чтобы был. Порядок. Прошёл в ванную, нож лежал на одной из полок над раковиной, где я его и оставлял. Пока всё на месте, это радовало. Смена, конечно, сильно вымотала, но не настолько, чтоб мозг потёк. Я не стал врубать свет в квартире, и дело даже не в уебанцах, которые могли выжидать на улице, мне просто нравилось сидеть в темноте. Сразу спокойнее как-то становилось, хуй знает.       На кухне тоже было всё по красоте. Я залез в один из шкафчиков, чтобы взять кружку и налить воды, но на мгновение замер. Взгляд упал на полку с посудой, в голове тут же звякнула одна мысля. Выискал ту самую, с отколотым краем, которая была самая звонкая, достал провод от старых наушников из пыльного ящика, и направился к входной двери. Присобачил кружку к ручке, обмотал шнур о старый гвоздь в косяке и прицепил все это добро к металлической ложке, висящей на дверной раме. Если дверь откроется, то кружка качнётся, провод дёрнет ложку, и по квартире разнесётся такой звон, что мёртвый проснётся. Ещё раз перепроверил крепления и кивнул сам себе. Заебись, держит. Так с виду и не скажешь, что весь этот хлам выполнял функцию сигналки.       Я вернулся в комнату, только сейчас подметив, что мокрые носки оставили разводы по всей хате. Ткань цеплялась за торчащие гвозди, но меня это особо не ебало. Точно не сейчас. Я открыл верхний ящик комода и вытащил оттуда белую баночку. На ощупь отсчитал одну таблетку и поспешил закинуться. Горькая.       «Лучше предупредить эту хуйню», — я выждал несколько секунд, давая таблетке осесть где-то внутри. А после устало завалился на диван и закрыл глаза. Пульсация в ноге постепенно угасла, как и боль на вдохе. Я подумал, что, раз утром никуда плестись не нужно, завтра уже перевяжу грудак и наложу компресс на лодыжку, а сейчас… Сейчас можно позволить себе немного отдохнуть. Я не знал точно, сколько времени петлял на улице, но измотался знатно. Конечно, благодаря побоям — терпиловка забирает большую часть энергии. Сон сморил мгновенно, я даже не успел снять ремень с груди, так и распластался на диване, особо не заботясь об удобности своей позы.       Проснулся не от трели будильника, а от острой боли где-то в лопатке. Угол дивана хорошенько вдавил её. Стоило открыть глаза, как кости хором заныли, ещё раз доказывая, что вчера всё-таки нужно было лечь удобнее. Я медленно сел, дождался, пока комната перестанет плыть и только потом подвигал лодыжкой. Всё ещё пульсировала, как и грудак на вдохе. Неужели я на серьёзке думал, что за ночь всё утихнет? Без какого-либо лечения?       Я смахнул волосы со лба и осторожно поковылял в ванную. Прохладная вода ударила в лицо, стекла по спине, и очертила торс. Я поёжился, скрипнул зубами, зато проснулся. Дышал коротко, рывками, чтобы рёбрам было легче. Наспех обтёрся гелем, промассировал башку, взбил пену и выкрутил кран на пару миллиметров в сторону. Хотелось сполоснуть голову тёпленькой водой. Приподнял больную ногу на бортик, пульс в лодыжке тут же выровнялся, боль затихла. Я позволил себе постоять ещё немного под душем, чтобы уж точно согнать дрёму. Ступни коснулись ледяной плитки пола и я взмолился всем богам, чтобы не поскользнулся и не свернул себе шею. Протёр запотевшее зеркало над раковиной, после чего повернул голову в сторону и попытался рассмотреть рану, которую вчера пробил толчком. Потихоньку начала затягиваться. Я промокнул ватку в антисептик и приложил к виску. Рана зашипела, образовалась белая пенка. Вытер её той же ваткой, после чего выждал несколько секунд и заклеил висок пластырем. Я отметил тот факт, что сегодня утро выдалось без приключений, и невольно задался вопросом, а что это вчера была за хуйня? Всего на несколько мгновений позволил этим мыслям покружить в голове, потом отмахнулся. Не видел смысла ломать башку — что прошло, то и заебись. Я содрал пластырь с переносицы, подвигал носом — нормально, терпимо. Не сломан — уже спасибо. Наклеил новый, обработал мелкие ссадины на скулах и брови, облизал губы. Готово, как новенький.       Вышел из ванной и чёт призадумался, зависнув в коридоре. Сейчас курнуть или попозже? Но внезапный звонок в дверь выбил из утреннего спокойствия. Спина покрылась колкими мурашками. Я никого не ждал. Секунда — и я вернулся в ванную. Взял нож, перехватил рукоять обратным хватом и потуже затянул полотенце на бёдрах. Тихо, насколько это позволяла потрепанная нога, двинулся к прихожей. Время — девять с копейками, и мне было очень, блять, интересно узнать, кому я понадобился с утра пораньше. Звонок повторился, я среагировал молниеносно — под шумок сделал огромный шаг к самой двери, и тут же прильнул к ржавому глазку. Обзор мутный, пыльный, но я узнал эту белобрысую бошку. Узнал бы из тысячи. Я позволил себе расслабить плечи, согнал напряжение. Подхватил кружку, болтающуюся на проводе, и поставил её на тумбу, благо длина шнура позволяла. Повернул два раза ключ и распахнул дверь.       — Утро? — буркнул я, встретив друга кривой стойкой.       — Доброе, — он протиснулся в прихожую и сразу же схватил меня за запястье. Прощупал пульс — старая добрая привычка без слов спросить «Чё, как оно?». Когда Дрейк убедился, что я подыхать пока не собирался, отпустил. Прошёл мимо, словно эта квартира наполовину принадлежала ему.       Я зыркнул в коридор, хорошенько осмотрел углы и весь пролёт. Темно, мрачновато, местами грязно. Убедился, что хвоста нет и поспешил запереть дверь.       — Какими судьбами? — спросил я, убирая нож в тумбочку.       Дрейк проследил за мной, но воздержался от комментариев. Он передёрнул плечом и пояснил:       — Залетел к тебе на точку, а там Седрик сказал, что дал тебе выходные. Я удивился, правда, но догнал сразу, что ты дома.       Я кивнул и поёжился от пробравшего холода. Ветер взвыл за дверью — кто-то открыл главную подъезда. Дрейк снял куртку, повесил на крючок и бегло осмотрелся. Взгляд задержался на моей полуголой сгорбленной фигуре, и я уловил, как его губы дрогнули в довольной лыбе. Он кивнул на кружку, за моим бедром:       — Кого ждёшь?       — Никого.       — Плохо врёшь, — его спокойный тон всегда означал лишь одно — он не верит. — Теряешь хватку, Каёк.       — Бывает, — отозвался я бесцветно и поспешил свалить из-под прицела его карих глаз. Не хватало ещё объясняться перед ним. Впутывать в свои траблы с психом не было никакого желания. Дрейк и так варился в куче личных проблем и мои ему погоду точно не сделали бы. Он прошёл следом за мной, и как-то слишком внимательно стал палить по сторонам. Ну, чё поделать, та кружка посеяла в нём кучу сомнений и подозрений. И как будто обстановка в хате только подтверждала его мысли — я вчера ещё умудрился мебель переставить. Не глобально, просто для большего удобства: стол подтянул ближе к входу, а диван повернул так, чтобы видеть дверь и окно.       — И че это тебя вынудило переставить всё?       Я скрестил руки на груди, оперся о косяк и поморщился от боли в лопатке. Диван знатно так приложил.       — Приелось, — отозвался беспечно. Он снова кивнул, но по его глазам увидел, что нихуя не поверил. — Че припёрся-то, Шерлок?       — По делам. Важным.       Моё сердце на миг спотыкнулось, но я не успел ничего себе напридумывать, как ушей коснулся его командный низкий голос:       — На диван, Каёк.       Я впился в него взглядом, в попытке понять, это он сейчас на серьёзке или?.. Внутри что-то зашевелилось. Едкое такое, гадкое, то, что обычно просачивалось, когда кто-то думал, что имел право тыкать мне.       — Не, братан. Сам управлюсь, — процедил я, отшатываясь от него, когда он попытался подхватить меня под локоть. Дрейк оказался за моей спиной и осторожно, но достаточно ощутимо подтолкнул в сторону дивана.       — Давай. Чем раньше приступим, тем раньше закончим. Че мнёшься, как в первой.       — Я, блять, не просил тебя.       — Поэтому я и пришёл, — он достал из пакета аптечку. Щёлкнул кейс, и через секунду на столике в ряд были выставлены всякие флакончики, тюбики и бинты. — Знаю же тебя, долбоёба. Сам бы ты не занялся лечением.       — Какое совпадение. Только собирался, — я ощутил, как он надавил мне на грудь, заставив опуститься на диван.       — С кайфом присоединюсь к твоим попыткам, — он переместил ладонь выше, к самой шее, и сжал ее, отсекая любую попытку поднять задницу. — Я ж не зря шатался по медикам и выпутывал инфу.       Я промолчал, предпочёл скосить взгляд в сторону и дождаться уже конца этой процессии. Дрейк прав, не впервой он штопал меня. Когда помладше были — стабильно каждые пару недель залатывали друг друга. Находили в этом какую-то странную отдушину, что ли. Причем и я, и он. Мне было только в балдёж его лечить, если честно. Чувствовал ответственность хоть за кого-то. Точнее, мог излить то щемящее внутри в очередное доказательство, что от меня был толк.       Ладони Дрейка были холодными, но двигались осторожно, с теплотой. Он пошёл по дугам грудной клетки, провёл по ключице, по межрёберью, пальцами очертил несколько выпирающих костей. Я старался не дышать и иногда следил, в каком направлении двигались его руки, просто чтобы занять мозг. Дрейк обхватил грудь, осторожно сжал её и через мгновение отпустил.       — Вдох. Коротко, — приказал он, и я тут же исполнил просьбу. Его ладонь замерла на выпирающих рёбрах. — Кашляни. Попробую словить, где стрельнет.       Через мгновение он остановился на том месте, где меня дёрнуло.       — Ничего нового, очередная трещина. Держишь планку, братан, — выдал он вердикт, а затем потянулся через меня к столу, схватил бинт и вновь уставился мне в грудь. — Перетянем.       Намотал эластик, завязал наш старый «узел» — два оборота под лопатками, потом через грудь и узел сбоку, чтоб не давил. Марля странно-приятно стянула тело. Так, что дыхание стало короче, но ровнее.       — Красавчик, Каёк, — усмехнулся он. — Видишь, совсем не страшно.       — Нахуй пошёл, — я скривил губы в подобии улыбки. Он слез с меня, пошарился на столе и убрал несколько тюбиков обратно в аптечку. Я осторожно провёл рукой по бинту. Он держался туго, вполне надёжно. В любом случае, лучше, чем ремень.       — Продолжаем, — сообщил Дрейк и опустился на колени.       Моё сердце дёрнулось всего на секунду, а после выровняло прежний ритм. Я поёрзал на месте, в попытке усесться удобнее. Не очень-то хотелось, чтобы полотенце случайно спало с бёдер. Дрейк обхватил ногу, лодыжка тут же вспыхнула короткой вспышкой боли. Я дёрнулся на рефлексах и ушёл от его прикосновения.       — Терпи, — отчеканил он и снова перехватил ногу.       — Давишь не туда, — прошипел я в ответ и впился пальцами в мягкую обивку дивана, когда он крепко-накрепко обхватил участок, чуть выше поражённого.       — Успел уже хорошо расшатать её, — он покачал головой и провёл пальцем по кости. — Не носись больше.       — Спасибо, мистер очевидность, — буркнул я. А так всегда — он умничает, я огрызаюсь, потому что сверкать больше нечем. Дрейк выдавил на пальцы мазь и прикоснулся к распухшей части. Холод резанул кожу, я поджал губы и перевёл взгляд на его макушку. Он втирал неторопливо, слишком осторожно, как будто мог чувствовать, где мне больнее всего. На секунду Дрейк поймал мой взгляд, в его глазах мелькнуло что-то тёплое, далекое. Он наверняка предался своим воспоминаниям.       — Помню, как ты так же меня подлатывал, — отозвался негромко, подтверждая мои мысли. — Меня тогда знатно так потрепали.       — Не помню, — вздохнул я, когда его пальцы попали в самую пульсирующую точку.       — Не может быть, — хмыкнул он и выдавил ещё немного мази, увёл пальцы к задней части лодыжки. — Ты тогда только с лагеря вернулся, мать отправила «перевоспитываться».       Я на секунду задержал дыхание, сопротивляясь воспоминаниям. Мама была достаточно религиозным человеком, что ещё больше корёжило меня. Как при таких обстоятельствах она умудрилась связаться с батьком — вопрос, на который я уже никогда не получу ответа. В общем и целом, мать старалась посещать проповеди каждое воскресенье. Конечно же, я стал её верным спутником в этом занятии, потому что выбора особо не было. Она просто таскала меня с собой, приговаривая, что, благодаря церковным детским занятиям, я стану достойным человеком. Она состояла в конфессии лютеран, у которых еще такой прикол был — каждое четвертое воскресенье месяца, когда на проповедь приезжал пастор, проходить ритуал «причастия». Прихожане вставали в круг у алтаря, в центре которого был сам пастор и проповедник. Один из них на серебряной тарелочке подносил небольшие, тонкие пластинки из хлеба… или какой-то другой мути, я так и не допёр. Человек брал её под шепот проповедника: «Тело Христа за тебя ломимое» и потом уже решал, съесть так или обмокнуть в кагор, который несли следом со словами: «Кровь Христа за тебя пролитая». Детям, не прошедшим конфирмацию, давали только хлебные пластинки и благословляли в самом конце. Мелкому мне всегда было интересно, чё за фигню они пьют, какая она на вкус. Я завороженно наблюдал, как серебряная чаша передавалась по кругу, опусташаясь в людских руках. На детских занятиях было немного интереснее. В основном, рисовали, играли сценки и читали детскую Библию. На каждом занятии воспитатели говорили, что Иисус любит нас, что мы его дети, которого он никогда не оставит наедине с трудностями. Да только… странно, что его любовь сразу же испарялась, стоило зайти домой. Может, она просто не доходила до моей квартиры, хуй знает.       Летом, в классе так пятом, мама отправила меня в церковный лагерь на недели две, по-моему. Он был рядом с морем. На этом плюсы закончились. Мало того, что мне само по себе расставание с мамой далось сложно, ещё угнетала обстановка. Деревянные, облезлые корпусы, несколько секций с детскими площадками, высокий забор, и… странный охранник. Воспитатели, или как их там называют… Вожатые — все проповедники. Каждый вечер нас собирали в главном корпусе. Там ребята пели христианские песни, играли в игры, и в конце этой нехилой тусовки зажигали свечи и произносили вслух молитвы. Я всегда пролетал мимо нужного «техзадания», которое ожидали услышать от нас вожатые во время молитв. Типа, либо позорно молчал в центре, когда все глазели на меня, либо нёс откровенный бред. Но это уже чисто из наглости, правда. Отсюда и пошёл тот прикол, который упомянул Дрейк пару дней назад — в один из вечеров, тема была «я благодарен Богу за все, что меня окружает». Все произносили свои оды, а я, ну, типа, буквально воспринял эту тему, встал в центр круга, держа мелкую свечку в руках. Свет прожектора светил в лицо, подобно второму пришествию, за окном стрекотали сверчки, а комары бились в окна. Лето в самом расцвете. Вожатые следили за каждым моим движением, и где-то среди них я уловил директора. Пастора.       — Я благодарен за помои, — я пожал плечами и уставился на свечку, намереваясь задуть её. По небольшому залу пронёсся детский смех.       — За… что? — одна из вожатых неодобрительно покачала головой.       — Ну типа… За грязь, за вонь из подъезда, за… — я не успел договорить, директор поднялся со своего места, держа в руках папку песен. На его губах появилась короткая улыбка.       — Удивительно, — сказал он. — Столько гнева в одном ребёнке, — он повернулся к остальным ребятам. — Вот почему он здесь. Чтобы научиться видеть свет даже не в самых лучших условиях. Господь всегда подсвечивает верные пути, которые он проложил для нас. На которых он хочет видеть нас. И для Кая, — он вновь посмотрел на меня. Я недовольно поджал губы, и, глядя в его голубые глаза, задул свечу. — Этот путь — быть с нами в этом лагере. Господь хочет показать ему, что можно начать жить иначе, — он поправил рубашку и вышел в центр. Встал за мной, схватил за плечи и прижал спиной к себе. В нос ударил запах его одеколона. — Иногда господь посылает нам трудности, чтобы укрепить наш дух.       — А чё, если дух уже заколебался? Его дальше ломать или чё? — буркнул я, снова получая в ответ неодобрительные возгласы вожатых.       — Бог знает, что лучше для каждого из нас, Кай. Рано или поздно ты придешь к этой истине, — я ощутил, как ладони пастора сильнее стиснули мои плечи, а потом плавно провели по спине. Я поморщился, особо не пряча свои эмоции. — А твоя наглость — это от сатаны.       — Ну тогда я его любимчик.       — А ещё Господь любит трудолюбивых, — пастор отошёл от меня, и я ощутил прохладный порыв воздуха в спину. — Поэтому Кай получит завтра работу, которую выполнит во славу Божью, — он повернулся ко мне спиной и сцепил руки. — Сейчас он попросит прощения.       — Господи, прости, что я не такой ангел, как твои зазнобы.       Этот полыхающий взгляд пастора я запомнил надолго. Невзлюбили мы друг друга. Я — чистой, искренней ненавистью, а он — странными взглядами и касаниями.       В конце первой недели я вечерком вышел поссать за свой корпус, потому что общий толкан был либо закрыт, либо битком забит. По какой причине его запирали — одному богу известно. По приколу сел на корты и пустил струю в забор. Над ухом жужжали комары, и меня волновало только одно — чтобы они не вцепились в сраку. Не успел я все выссать, как позади послышалось шуршание травы. Её особо не стригли, поэтому заросли частенько мешали бегать по территории во время игр. Краем глаза я уловил фигуру нашего директора.       — Вчера ночью охранник поймал несколько мальчишек у ворот, — он сцепил руки за спиной. Его белая рубашка натянулась на плечах. — По какой причине ты подговорил ребят из твоего корпуса вылезти ночью в окно, чтобы проверить, «стоят ли ангелы на страже»?       — Я чё, виноват что ли, что они до сих пор верят в эти сказки? — я повернулся боком, прикрыв заветное место от его глаз. — Они спать мешали.       Если меня и напрягло внезапное появление пастора в такой щекотливый для меня момент, то я просто не подал виду.       — Твоя мать искренне верит, что ты сумеешь исправиться в моём лагере, Кай, — пастор сделал шаг ко мне. — Ты же понимаешь, насколько разочаровываешь её своим поведением?       И вот это уже кольнуло. Да. Последнее, что я хотел видеть в своей никчемной жизни — её слезы, особенно, пролитые из-за меня. Пришлось поутихомирить свои таланты. Но меня хватило не надолго.       В тот день солнце жарило особенно нещадно, силясь выжечь мою прогнившую, грешную душонку. В воздухе витал запах древесины, сосен и еды, которой шманило со столовки. Я сидел на стуле перед пастором. Рубашка была разорвана, щека горела от свежего удара, а из носа торчал тампон. Пастор стоял у окна, и задумчиво глядел на деревья.       — Кай, — начал он тихо. — Что произошло на этот раз?       Я пожал плечами и перевел взгляд на деревянный пол. Задолбался смотреть на руки, сбитые в кровь.       — Придурка на место поставил. И всё.       Он обернулся, держа руки за спиной. Голос был приторно мягким, ничуть не искренним.       — Разве могут быть причины для рукоприкладства?       Я хмыкнул, по-прежнему глядя в пол. «Причин может и не быть. Как у батька, например», — мелькнуло в голове.       — Я пытался по красоте разрулить, — бросил я. — Но пацан не понял. Пошел с оскорблениями.       — И ты не сумел быть выше этого? Не закрыл глаза, не ушёл смирившись?       Я поднял взгляд, ощутив, как сперло в груди.       — Если бы Иисус смирился, он бы не воскрес.       Его взгляд потемнел, он всматривался в меня непозволительно долго, будто гонял в голове не самые святые мысли.       — Терпение — твоя слабость, Кай. Ты не умеешь быть благодарным, не ценишь то, что дают. Отвергаешь любые попытки помочь тебе, — он подошел ближе, взял за подбородок и заставил посмотреть в глаза. — Каково сейчас твоей матери?       Это был не упрек, а самый настоящий удар хлыстом. Я дернулся, уходя от его прикосновений, но так ничего и не ответил. Я не нуждался в подтверждениях того факта, что являлся разочарованием для своей семьи. Сам выучил это наизусть, как «Отче наш». Мне хотел сказать пастору, что я не просился сюда, что мне не упала эта чистота моей души. Все, чего мне хотелось — вернуться домой, туда, где всё было понятно, где можно было не играть в святого. Туда, где грязь честнее молитв. И меня услышали, в тот же вечер исключили из лагеря. Пастор вызвал родителей, тому мальчишке наложили швы, мне заклеили пластырем щеку и… так и разошлись на этой ноте. Мама молча выслушала претензии, молча кивнула, взяла меня под руку и мы ушли. Когда она, наконец, взглянула на меня, в глазах не было ни злости, ни слез, только усталость. Та, что обычно бьет сильнее любых слов. В тот день ее сердце украсила очередная трещина.       Я вздрогнул, упуская воспоминания, когда Дрейк приложил компресс к мази.       — Пока тебя не было, нарвался на одних кретинов. Думал, что без своего суетолога вывезу, — он хмыкнул, придерживая холодный пакетик одной рукой. — Отмудохали так, что будь здоров. Думал, что больше не встану никогда, — он улыбнулся и зажмурился, в попытке скрыть застоялый стыд от подростковых драм. — А ты, как назло, вернулся в тот вечер. Когда мы встретились и ты увидел всю красоту моих похождений, тебе крышу снесло. Нашёл их и разукрасил хуже, чем они меня.       Он тихо рассмеялся, а через мгновение его пальцы замерли. Он вновь взглянул на меня, прожигая зрачок пристальным взглядом.       — Это был первый раз, Каёк, — произнёс тихо. — Когда я пересрал с тебя. Тебе конкретно свистнуло флягу от злости. Я секу, что ты накапливал все дерьмо внутри, пока был в том гадюшнике, но чтобы так сорваться…       Он вернулся к лодыжке и намотал восьмеркой бинт. Зафиксировал, проверил, как сидит, не пережал ли где-то.       — Отпиздил их, как Бонда, — он поджал губы. — С возрастом, ты, правда, загасился немного. Уже не тот поцик, что лезет в каждую драку, — отложил бинт в сторону. — Но огонь всё ещё сидит.       Я медленно наклонился к нему, ловя его тёмный взгляд. Голос прозвучал четко, почти в приказном тоне:       — Потому что что?       Он замер, всё также сидя на коленях. Его глаза на миг расширились, и всего на долю секунды мне удалось услышать, как сердце зашлось ускоренным ритмом. Он коротко вдохнул, губы дрогнули в спокойном ответе:       — Потому что твоё можешь трогать только ты.       Я удовлетворенно кивнул и разорвал эту короткую близость, откинувшись на спинку дивана. Дрейк вкинул шутку, чтобы охладить свои нервишки:       — Пизди своих, чтоб чужие боялись.       — Если бы я создал свою банду — это было бы главное правило для вступления, — хмыкнул я.       Дрейк поднялся и шлёпнул меня по оголённому бедру.       — Воду поставлю. Поешь.       — А можешь повыше и ещё раз?       Он проигнорировал мой стёб и скрылся в стенах квартирки. Я осторожно пошевелил ногой, вроде нормально, меньше ныла теперь. Мазь заглушила адскую пульсацию. Я засунул руку под подушку, валяющуюся у подлокотника дивана и вытащил пошарпанную пачку сиг. Успел уже забыть про неё. Поднялся и прикрыл глаза от ломоты в теле. По-хорошему, надо было напялить уже что-нибудь заместо полотенца, которое особо доверия не внушало, но желание укуриться было сильнее всяких здравых мыслей. Я выбрался на ржавый балкон и сразу же вздрогнул от перепада температур. Дождь брызнул в лицо, острыми каплями коснулся плеч. Я втиснулся в угол и чирканул сигарету спичкой. Сделал долгожданный затяг и…. Ощутил, как тело расслабилось, плечи опустились. Все проблемы отошли на второй план, все показалось решаемыми. Я выдохнул облако дыма, поморщившись, когда кольнуло в ребре.       — Долбоёб?       Внезапный вопрос Дрейка заставил улыбнуться. Я повернулся к нему, он протиснулся на балкон и уместился в противоположном углу. Сигарета мелькнула в его пальцах, и через секунду запах его сиг перебил мои.       — Я вожусь с тобой, лечу, — он снова затянулся, а потом кивнул на моё полуголое тело. — Плюешь мне в лицо.       — Не, — я опёрся о перегородку балкона и глянул вниз. — Просто не так холодно. На удивление. В плане, — я смахнул пепел с сиги. — Не знаю. Нормально.       Он хмыкнул и взъерошил влажные волосы. Мелкий дождь бил по окнам, заливал пол балкона. Моё полотенце на бедрах уже знатно промокло, потяжелело, но оттого показалось гораздо надежнее. Пламя от зажигалки Дрейка вспыхнуло на секунду, а после угасло, захлебнувшись в дожде. Он снова поджег сигу, видать, умудрилась затухнуть.       — Как она? — спросил я осторожно, всматриваясь в туманную даль.       — С братом, — Дрейк стряхнул пепел, отвернулся куда-то в сторону и тише добавил. — Сейчас… сложно всё.       Я кивнул, не стал давить. Мы не на исповеди у ментов, чтобы рыться в его недрах души. Да и видно было, что он сам ещё не до конца во всём разобрался, а потерянность, порой, угнетает больше самой проблемы. Я затянулся и ощутил, как дым осел где-то внутри под бинтом. Запах табака перебил сырость.       — А Бонд?       Дрейк медленно выдохнул в стену дождя.       — Ничего.       — По нулям? — переспросил я, немного удивившись итогу стычки. Дрейк кивнул.       — Сказал, что претензий нет.       — Совсем?       — Совсем.       Что-то зачесалось внутри. Странно это, неправильно.       — И всё? — я сплюнул в сторону.       — И всё, — Дрейк пожал плечами. — Ни слова про драку, ни про тебя. Просто обозначил, что «вопрос закрыт», — на его лице скользнула тень недоверия. Слабая такая, но я успел ее уловить. Он сам понимал, что что-то было не так. Но мы оба не могли допереть, что именно. — Странно.       — Слишком, — буркнул я и затушил сигу о мокрую перегородку балкона.       — Любой другой спросил бы. За этот цирк, за удары, за унижение, — Дрейк замахнулся и выкинул бычок вдаль. — Тем более Бонд. Он не из тех, кто прощает.       — Может, я его просто сильно приложил? — конечно же я иронизировал. Но внутри все замерло почему-то. — Очухается, прибежит.       Мы снова замолчали. Дрейк вдруг приблизился ко мне, встал плечом к плечу, и я ощутил, как жар его тела дрожью прокатился по моей спине. Теплый.       — Конфликт закрыт, — повторил он. Мне показалось, что он пытался убедить не меня, а себя в первую очередь.       — Свезло значит, — я прикрыл глаза и подставил лицо под дождь. Его ледяные капли умудрялись попадать в рот.       — А может, не везение это, — буркнул он. Бросил на меня короткий взгляд и прищурился. Мы оба не доверяли Бонду. Но в данном случае, действительно, больше ничего сделать не могли. Нам оставалось втиснуться в это промозглое течение и постараться не утонуть с головой, будучи заверенными ложным перемирием.       Остаток дня смазался в непривычно тёплых ощущениях. Я и не заметил, как пролетело время, даже несмотря на то, что почти отвык быть где-то помимо работы. Очухался лишь когда спускался по лестнице, провожая Дрейка до двери. Дождь утих, и вечер таял, дрожа в очистившемся небосводе. Мы остановились у подъезда, он достал очередную сигарету и затянулся. Я решил повременить с этим, чтобы рёбра не нагружать лишний раз.       — Не забивай на себя, Каёк. Добро? — протянул он и медленно осмотрел меня с ног до головы. Я кивнул, передёрнул плечом и в сгустивших сумерках уловил небольшую тень. Через секунду на свет лампы вышел мальчишка, лет двенадцати. Он остановился напротив нас, засунул руки в карманы и расставил ноги как можно шире, чтобы казаться старше, внушительнее.       — Чё, как оно, пацаны? — мальчишка сплюнул себе под ноги и шмыгнул носом. Его шапка забавно свисала набок, придавая ему еще больше детской комичности. Мы с Дрейком молча переглянулись, уловив искры веселья в глазах друг друга.       — Потихоньку, — отозвался Дрейк. Его голос казался ещё ниже, на фоне детского. Он поспешил спрятать улыбку за очередной затяжкой.       — Есть чё за курить? — мальчишка снова сплюнул, и я уловил в его деланно взрослых движениях отголоски мелкого себя. Забавно.       — Тебе хоть сколько? — Дрейк впился в него долгим взглядом, в надежде, что пацаненок просядет под напором и сольется.       — Семнадцать, но многие дают пожизненное.       — Красава, — я одобрительно поджал губы и потянулся к карману. Достал две сиги и протянул ему. — Далеко пойдёшь, братан.       Его глаза загорелись, но он умудрился скрыть это за очередной маской «уличного бандита». Вальяжно приблизился ко мне и забрал сиги. Задержался на мгновение, а после подставил свой кулак к моему, стукнув костяшками.       — Ну все, братва, бывайте, — махнул рукой и скрылся в кустах. Наверняка, его там поджидали товарищи, которые пристально следили за этим выступлением.       — Хулиган вне закона, — усмехнулся я, ловя снисходительную лыбу Дрейка. Он бросил окурок в урну и накинул капюшон — дело привычки уже.       — На связи, — бросил напоследок и через несколько мгновений его фигура утонула в закатных лучах осеннего солнца.       Я несколько секунд лупоглазил в позолоченную даль, где туман сгущался над землей. Первый желтый лист сорвался с раскинувшегося клёна, взмахнул кольцом над головой и проскользнул по луже, замерев на чернильной глади.       «Два рассвета и два заката», — пронеслось в голове и холодком осело в груди. — «Первый пошёл».       Я осмотрелся. Ни странных людей, ни машин. Даже под моим балконом сегодня никто не караулил. Запугал и отвалил? Точно нет. Затишье перед бурей. Я облокотился о железный столб и засунул руки в карманы. Домой валить не хотелось, да и дверь я закрыл, париться было не о чём. В животе внезапно заурчало, потянуло от пустоты. Я поморщился. Вот и нашёл, чем заняться, сгоняю в маркет, куплю продуктов, а то в холодосе мышь повесилась. Конец месяца — здравствуй, зпшка. Пришла ещё днем, когда я был увлечён просмотром какого-то фильма. Конечно же половина сразу отправилась на аренду, но даже при таком раскладе я чувствовал себя чуточку увереннее. Не пустой баланс — уже заебись. Запланировал на завтра поход в секонд, но это только если нога позволит.       Всё по базе — накинул капюшон на башку и обхватил ножичек, который ещё со вчера валялся в кармане. Двор затягивали сумерки, туман клубился под кроссами. Шел по прямой, если честно, не видел смысла петлять. Хвоста так и не было, а напрягать лишний раз ногу — ну, такое себе. Прошел мимо знакомой закоулки, тухлятина в помойках снова обрадовала своей вонью, обозначая, что я был «дома». В какой-то то момент завоняло так невъебически, что пришлось задержать дыхание, как будто кто-то сдох, чесслово. И я бы не удивился. Поспешил проковылять этот участок и обошёл очередную громадную лужу, что раскинулась на всю дорогу. Кроссы захлюпали в вязкой грязи, я понадеялся, чтобы ни один из них не застрял в этом размокшем дерьме.       Навстречу вывалился сгорбленный типок во всем черном. По кривой походке сразу понял — товарищ барыга или частый посетитель «уличных аптек». В основном, подобные кадры не несли явной опасности, максимум, что могли сделать — попросить накинуть на очередной кайф. Но я не обобщал, один вежливо попросил, другой — заебашил ножом. Тут хрен угадаешь, что творится в их головах. Мы разминулись, он замедлил шаг и странно наклонился в мою сторону. Его ноздри дернулись, как если бы он пытался принюхаться. Я прошел еще пару шагов и обернулся через плечо. Теперь он стоял и уже в открытую залипал на меня. Я не стал тормозить, ускорился и нырнул за угол. Пох. Петлять так петлять.       Луна медленно всплыла над крышами гаражей и затопила город в синей тени. Я снова свернул с прямой и в моменте въебался в еще двоих. Они так внезапно нарисовались из темноты, что я просто физически не успел уловить их движений. Загородили путь, встали в линию, и я тут же понял, к чему катится дело. По движениям, по взглядам: такие хотят доебаться, спросить за что-то. Я без лишних слов отступил назад и медленно высунул руки из карманов. Опустил плечи пониже и всмотрелся в оппонентов. Тот, что стоял ближе ко мне был крупнее, шея толстая, как у быка, глаза тусклые, не бешеные — точно не торчок. Другой держался в стороне, и что-то в его позе кольнуло — челик явно не готовился к этой стычке. Или просто не хотел ее. Он был ниже, в плечах узкий и в придачу ко всему рьяно пытался избегать зрительного контакта, что еще раз подтверждало мои мысли: он нервничал.       — Я говорил, что это он, — позади раздался хриплый, в ноль прокуренный голос. — Говорил, что он тут шляется.       Я коротко обернулся через плечо, всего на миг, чтобы не упустить ебланов впереди. Сзади стоял тот сгорбленный торчок, с которым мы пересеклись минуту назад. Какая удача. Крупный предо мной склонил голову набок, в точном жесте, как делал это Вейл, пока трындел о какой-то стае.       — Удача, — он повел носом и рассек мою тушку цепким взглядом, как статуэтку за витриной. — Странно, что мы первые. От него несет за километр, — сделал шаг ко мне. — Да, Носитель?       Я отступил, ощутил, как в горле встал ком. По-хорошему, нужно воткнуть нож в печень, остальных, по возможности, размазать об асфальт и уебать в закат. Но их слова… Вейл точно также назвал меня. Носитель. Одна и та же методичка у психов? Или?.. Хлюпик, что до этого стоял в тени, подал голос. Попытался сделать его уверенным, да только прокололся с дрожью.       — Это же ненормально, — он слегка сгорбился. — Носитель не может быть один. А он вообще не помеченный. Как так-то?       Крупный сплюнул в сторону и гадко усмехнулся.       — А разница? Видно, не доглядели. Включили и не заметили, — он скрестил руки на груди и стал казаться еще внушительнее. — За него столько отвалят, блять, что забудешь, как тебя зовут. Ни один Альфа не упустит это восьмое чудо света.       Я скривился. Снова эти «Альфы». Еще и пиздят обо мне, как о какой-то вещице.       — А чё Альфы-то сразу? — ублюдок позади захихикал, скрипя зубами. — Я б его себе оставил. Такой стабилизатор зверя — находка.       — Еблан, — крупный усмехнулся, вторя своему дружку. — Не потянешь. Не твой уровень.       Я замер в середине прохода, наспех взвесил шансы. Двое спереди, один за спиной. Если просчитать шаги, если угадать траекторию ударов, можно выйти с парочкой ссадин, и, если повезет, каким-нибудь вывихом. Шансы есть, если действовать без фокусов. Я выдвинул здоровую ногу чуть вперед, оперся на нее, и осторожно размял пальцы рук. Мелкий снова заблеял:       — Может, не стоит. С ним же нельзя так.       Крупный тут же двинул ему вбок, так, что тот клюнул носом вперед.       — Хватай его. Давай, отрабатывай долги, щенок.       Мелкий осторожно двинулся ко мне. Ступал тихо, медленно, как собака, которая пыталась понять, кто был перед ней. Шел по дуге, не прямо, не в лоб. Контакт глазами не поддерживал, ссался. Я не чувствовал от него угрозы, скорее понимал, что челика просто вынудили заниматься этой хуйнёй. Где-то, видно, приторчал и вот его расплата — быть на побегушках. Он остановился в метре от меня и поднял руку в каком-то нелепом взмахе.       — Э… Здравствуй, Носитель, — промямлил он. — Я… — не договорил, прильнул ближе и обхватил поперек талии в легкое, почти осторожное кольцо. Он будто стремался зажать по-настоящему, старался, чтобы его руки вообще не касались меня, держал их на весу. Я аж дышать перестал, так и замер, с поднятыми ладонями. Прошло от силы пару секунд, как он завертел головой и резко отпрянул.       — Нет. Вообще не могу. Так нельзя. Это против природы.       — Слабый, — прорычал крупный сбоку. — Позорище вида, — а после шагнул на меня.       Я среагировал молниеносно, увернулся, его кулак ушёл мимо, скользнул по плечу, но не сбил дыхание. Тут же, не раздумывая, врезал ему четким ударом в бок. Был бы кастет — вообще уложил, но и так сгодится. Тот зашипел, но не отступил.       — Уличный. Тогда без церемоний, — и снова рванул ко мне.       В этот момент всё тело содрогалось в немом вопле. Натренированные рефлексы сработали мгновенно — я отпрянул и спиной врезался в кирпичную стену. Легкие затрещали знакомой болью, но времени разбирать её не было, кулак просвистел рядом с таблом и врезался в стену так, что кирпич пошёл трещинами.       «Ебать, пиздец, это с какой силы надо бить, чтобы кирпич разошёлся?» — холодно пронеслось в голове, когда я увернулся от очередного захвата.       Второй налетел, попытался зажать между стеной и своим телом. Я пропустил его захват, ушёл вниз, ощутил, как отозвалась лодыжка, но не дал слабину — пяткой вмазал по колену. Раздался короткий, звонкий хруст, мужик присел, как по команде. И я, не теряя возможности, заехал ему локтем в скулу. Башка дернулась, но он не отрубился. Блять. Я чувствовал их необъяснимую мощь, особенно четко, когда наносил удары. Таких хрен пробьешь. Помнёшь, да, но не более. Я не был законченным психом и не собирался ебашиться с ними до талого — не вывез бы в любом случае. Это была одна из тех стычек, из которой лучше свалить — живее будешь. Они окружили со всех сторон, пришлось напрячь абсолютно каждую мышцу в теле, чтобы держать всех на прицеле. У меня не было даже полсекунды на то, чтобы выхватить нож.       Снова нырнул вниз, лодыжка зазвенела, и я пошатнулся, пропустил удар сбоку. Увернулся в последнее мгновение, ощутив, как он прошелся по скуле. Кожа вспыхнула горячей пульсацией, я стиснул зубы и зарядил второму в спину. Тот завалился на своего и утробно зарычал. Случилось — всего пара коротких вздохов, чтобы срезать угол и уебать к хуям собачьим. Ребятки не по чесноку сработали. Трое на одного? Позор для таких, как я. А им — побоку, скорее всего. Я вильнул в сторону, выкрутился и понесся вперед. Сердце заколотилось сильнее прежнего, разгоняя адреналин по крови. Сзади раздалось рычание:       — Держи его!       Предо мной нарисовался тот мелкий. Он вскинул руки в сторону и распахнул свои напуганные глаза. Ссался, но приказ исполнял. Глянул на своих через моё плечо и шепнул, почти не раскрывая рта:       — Уходи.       Второго шанса не дожидался, сдвинул его легким толчком в грудь, который был скорее для вида, и сорвался в бег. Каждый шаг иглами отдавался в лодыжке. Ещё через несколько метров я почувствовал, что бинт стал слабеть — ещё немного и он совсем распутается, превратится в ебанную верёвку, и я распластаюсь по грязи. Сквозь боль заставил себя ускориться. Тьма смазывалась перед глазами, далекие фонари выхватывали части дворов, давая хоть какой-то ориентир. Я задышал короткими вдохами и стиснул боль в кулаках. Тот, кто долго терпит — со временем теряет восприимчивость к боли. А потом и самого себя. Парадокс жизни — без терпения не протянешь, но с ним — загнешься ещё быстрее.       Сильный толчок сбоку вырубил все мысли в голове. Я рухнул на землю, проехался по грязи и ударился грудкам о выступающий камень.       — Далеко собрался? — рычащий вопрос, утонувший во внезапно наступившей тишине. Воздух вышел из легких и мир смазался перед глазами. В ушах застыл противный звон, пульсирующий в такт замершему сердцу. Я схватился за грудь, почти в паничной попытке вдохнуть хотя бы каплю воздуха. Тихий хрип вырвался из глотки, я вцепился второй рукой в вязкую землю, ища опору для внезапно помутневшего тела.       «Всё, конечная. Допрыгался», — пронеслось в голове. — «Не могу дышать. Плохо. Совсем плохо».       В глазах заплясали яркие пятна, меня повело в сторону. Мозг начал трещать от нехватки кислорода, тело затряслось в отчаянном заходе ухватиться за тонкую нить спасения. Я понял, что прямо сейчас просто вырублюсь и приготовился встретиться лицом с землей, как в следующую секунду — долгожданный вдох. Резкий, болезненный, до содранной глотки. Я будто родился заново, мир обрел краски, а уши — возможность слышать. Муть перед глазами спадала мучительно медленно, мне с трудом удалось уловить очертания одного из ублюдков, который стоял предо мной. Я не мог точно сказать, по какой причине он выжидал, пока я очухаюсь, но будь я на его месте — помог бы бедолаге поскорее откинуть ласты, чтоб не мучался. А дальше — делай, чё хош. В голове пронеслись тысяча вариантов исхода событий, и не один не закончился для меня на отметке «сойдёт». Я проанализировал обстановку, кто стоял ближе, кто дальше, где можно было бы надавить, свернуть, рассечь ножом, в конце концов. Но башкой понимал — это пиздец, если и продолжать биться, то уже до талого. Меня не устраивал такой расклад. Я не собирался пока подыхать. Точно не в этой подворотне, блять.       Когда к крупному бандюку присоединились те двое, я медленно пополз назад. Холод грязи прилип к спине, ладони вспыхнули иглами на ветру. Тело все еще дрожало от недавнего выброса адреналина, такого мощного, что аж виски зашлись тупой болью. Но все смерклось, как только я спиной врезался во что-то теплое. Точно не в стену и точно не в забор. Трое впереди замерли, я быстро обернулся и встретился с лакированными туфлями, такими чистыми, что аж до скрежета в зубах. Удивительно — столько грязи вокруг, хоть жопой жуй. Я медленно поднял взгляд, брюки без единой складины, чёрный костюм, белая рубашка и галстук. В нос ударил дорогущий парфюм, отдающий чем-то странным, сладким, с тяжелой, металлической ноткой. Меня от подобных тянуло проблеваться. И эта улыбка — широкая, нечеловеческая, слишком спокойная. Спустя секунду я умудрился заметить еще и клыки, длинные, белые, определенно точно настоящие. Мужчина смотрел на меня с каким-то хищным интересом, словно хотел понять, как я мыслил, как живу, что я вообще из себя представлял. Чем сильнее я стискивал челюсть, тем шире расползалась его улыбка, будто он ждал мою злость, смаковал ее.       — Я… я говорил! Он не может быть один! — пискнул тощий позади, почти дрожа, указывая на мужчину пальцем. Он напомнил мне настоящего ребенка, и я невольно задался вопросом: тип сам по себе таким был или он просто отстал в развитии?       Кадр позади меня вскинул руку, ленивым, едва скучающим движением. В свете фонарей блеснул пистолет. Манжета на его запястье приподнялась, и я умудрился разглядеть змеиный хвост — черную тату, уползающую куда-то под рубашку.       — Дефектные в стае не нужны, — он произнёс это таким беспечным, радостным тоном, что мне скулу свело. Направил на них ствол, щелкнул предохранитель. Живот скрутило, меня передернуло. Нет. То, что их грохнут, не волновало, я напрягся от факта, что на меня могли повесить это убийство, а дальше… как пойдёт. Сообразил быстро. Нужно сваливать под шумок, пока не видят. Я перекатился в сторону, в глазах задвоилось, но я упрямо стиснул челюсть, игнорируя очередное нытье тела, и рывком поднялся. Метнулся в сторону, но не успел и шага сделать, как чужая ладонь перехватила за талию. Горячая, уверенная, прижала к боку, к прохладной ткани дорогого пиджака. Я в моменте, если честно, прихуел маленько, дёрнулся и попытался сбросить хватку, да только не вышло — мужчина был сильнее, чем могло показаться на первый взгляд.       — Не дёргайся, малыш, — я ощутил дыхание у шеи и тут же сильнее вжался в этого мудака, толкая, чтобы он отвалил. — У меня приказ глаз с тебя не спускать.       Я снова завертелся. Блять, просто не выносил, когда кто-то вел себя подобным образом — скользящее, снисходительное превосходство в каждом движении. Я вцепился в его руку, попробовал отлепить от себя, стиснуть до синяков, но он поступил хитрее, контратаковал моим же методом — сильнее прижал к себе, до хриплого вдоха, так, что пришлось замереть, чтоб он грудак не расплющил.       — Интересно, — он наклонился к уху и игриво произнес: — Как думаешь, за сколько секунд их кровь зальёт эту грязь?       Так и хотелось прошипеть, что мне до пизды, абсолютно, кристаллически похуй на то, что он собирался их грохнуть. Я хотел лишь одного — вырваться из этого уличного диспансера и засесть дома, зализывая раны. Этот тип не вызывал у меня ничего, кроме странной, почти животной настороженности. Наверное, я просто еще не до конца осознавал, во что ввязался. И пока я пытался не задохнуться в его сильных тисках, один из троих ублюдков, тот, что был крупнее, вышел вперёд. Его голос сорвался в нечеловеческий хрип, больше похожий на собачье рычание.       — Знаменитая шавка Альфы. Конечно, и тут успеешь отметиться.       Я прям нутром ощутил, как мужик за спиной ухмыльнулся сильнее. Он оскалился, клыки блеснули в лунном свете, и в следующее мгновенье весь мой прежний мир, все представления о жизни разлетелись вдребезги на острые осколки, которые только спустя время напомнят о себе глубокими шрамами. Глаза крупного ублюдка вспыхнули золотом, как у Вейла в ту проклятую ночь. Он сделал шаг к нам, его руки удлинились, ногти вытянулись в настоящие, сука, звериные когти. Из-за губ обнажились острые клыки. Это был уже не человек. Монстр. Настоящий, безжалостный, готовый разорвать в клочья. Мою шею охватила волна внезапных мурашек, что-то зашевелилось под кожей, зудом отдаваясь в самом нутре. Тело пробила дрожь, похожая на ту, что я испытал вчера утром, валяясь при смерти у толчка. Монстр понёсся прямо на меня, брызжа слюной, сверкнувшей в лунном свете. Его утробное рычание эхом отдалось в ушах.       — Твою мать, — процедил я и рванул в сторону, чтобы уйти от атаки чудовища, но стальная хватка не дала сдвинуться с места. Тело зазвенело, вопя о том, что нужно защищаться, спасаться, бороться за свою обглоданную жизнь. Счет пошел на секунды, я сгорбился, вдавил пятки в пожухлую землю и зажмурился, ожидая столкновения со смертоносными клыками. Боль в груди. Короткий вздох. И спокойное в голове — «Пиздец» — как способ последние мгновенья жизни провести в бесцветном принятии своей нелепой, но зато не банальной кончины. Мама бы гордилась — хотя бы не сторчался.       Но сдохнуть с концами мне таки не дали. Жизнь определенно точно точила на меня огромный болт непонятных планов, и, вместо ожидаемой боли, я услышал только выстрел, который звоном отдался в ушах. Тишина отбила несколько ударов в сердце. Я открыл глаза и увидел, как скрючило тело чудилы, из его шеи фонтаном брызнула кровь, лицо исказила гримаса боли и он завалился на землю, врезаясь в грязевую кашу. Когти внезапно втянулись, руки снова стали прежними — грязными, грубыми, но людскими. Снова человек, но теперь бездыханный.       — Хорошо пошёл, — усмехнулся псих за спиной. Он каким-то странным, совсем непонятным взглядом залипал на дохлого. — Но я ждал больше кровищи.       Его руки по-прежнему стискивали мою тушку как тряпичную куклу, только вот теперь я не рыпался. Я вообще не понимал, что творилось в моей жизни последние минуты. Ощущение было такое, будто я завис в сонном параличе — замер в ступоре, но не от страха, а от отказа принимать такую убогую действительность. Стаи? Звери? Альфы? Когти, острые клыки, светящиеся глаза — среди нормальных бродили волки в человеческих шкурах. Монстры без прикрас — уродливые, опасные и все поголовно бешеные.       И снова рычание впереди. Второй оскалился, но уже не выглядел таким бойким, как его товарищ. Ощущение было, будто ублюдок понимал, что ему пиздец, но что-то внутри него скреблось и заставляло бороться до последнего. Его глаза вспыхнули, он отвел в сторону руку, из ногтей тут же вылезли когти, подобно кинжалам. Покрасоваться при лунном свете ему не позволили — он сразу же словил пулю, захрипел, захлебываясь собственной кровью. Его лицо мгновенно посерело и он рухнул в черную лужу, с концами утопив свой дух в воде. Я перевел взгляд на третьего. Мелкий весь сжался, обхватил себя за плечи и втянул голову, будто на каком-то инстинктивном уровне хотел казаться еще меньше, еще незаметнее.       Кажется, только в тот момент ко мне вернулась возможность двигаться и шевелить мозгами. Я ощутил, что хватка на талии ослабла — псих шагнул в сторону, чтобы словить получше прицел. Ну, а я не стал упускать такой шанс, вскинулся, напряг все мышцы и зарядил ему лбом в лицо, быстро, по красоте, с любимым хрустом. Он дернулся с коротким стоном и увёл ствол с прицела.       — Вали! — приказал я тощему и сам бросился прочь. Криво, на излёте, не слишком быстро. Нужно хотя бы оторваться, укрыться от этой суеты. Плевать, плевать уже на супермаркет, на голод, на планы. Вообще на всё. Главное — выжить. Любой ценой. Все внутри вопило — «это не по-нашему, не наш расклад, не наши правила». Настоящее безумие. Мозг стал искать оправдания, попытался выстроить защиту, найти логичное объяснение этой мути. Может… может, меня вчера толпа загасила и это — просто предсмертные галики. Может, я перебрал с дозой таблетосов и теперь словил приход. Да что угодно, нахуй, только не очевидное — «все реально». Боль в каждом шаге так и шептала: «Реальность». Жесткая, настоящая, и опасно новая.       Толчок сбоку сбил с ног, и в следующее мгновение чужие руки перехватили поперек груди, развернули на сто восемьдесят градусов и впечатали в железные ворота гаража. Удар, по правде говоря, вышел не особо болезненным, видимо, этот психопат намеренно перенял на себя половину инерции, смягчив столкновение. Он навис сверху и сверкнул глазами. Кровь в его носу уже запеклась, дыхание было тяжелым, загнанным. Я впился в него исподлобья, готовый отразить любой выкидон.       — Куда собрался, билетик? — проурчал он так, будто насмехался надо мной. Будто все это — ебучая игра. А еще странное прозвище, как наждачкой по лицу. Я двинул ему по грудаку, уперся ладонями, в тщетной попытке отодвинуть его морду от себя.       — Отьебись, мужик, — процедил я и поймал его умалишенный взгляд, прожигающий насквозь. — По-хорошему.       Он навалился сильнее, и с тем же странным удовольствием произнес:       — Иначе что? — не дал вильнуть в сторону. — Что сделает маленький Носитель?       От такой борзой надменности в груди аж замерло. Но мозг не мог до конца сконцентрироваться на этом мудиле, часть меня все еще стояла там, в подворотне, перед уродливым зверьём. Я не мог выбросить из головы эти кадры, не хотел осознавать, что этот — такой же.       — Привыкай к моему присутствию, — лунный свет исказил его черты. — Я теперь с тобой надолго.       Я попытался рассмотреть его лицо. Гараж за спиной скрывал ее часть в тени, а та, что была высвечена луной — ни о чем не говорила. Нужна была полная картина. Я даже не сумел прикинуть, сколько примерно лет ему могло быть, хотя по поведению создалось ощущение, что число ушло в отрицательное значение.       — Долго будешь еще нависать? — рявкнул я, и снова втащил по грудаку. Он не пошатнулся. — Съебись.       — Ты ведь даже не понимаешь, почему они умерли, — протянул он насмешливо.       Я передернул плечом, напряг желваки и отвернулся. Он проигнорировал мой красноречивый намек, что ебал я этот разговор, и продолжил уже ниже, но мягче:       — Ни один зверь со здоровой психикой не поднимет руку на Носителя, — прошептал он почти у самого уха. — Волк не позволит. А у тех крыша поехала, зверь сорвался с цепи. На таких даже законы самой природы не воздействуют. Потерянные и безнадежные. Их итог всегда один — под пулю.       Во рту стало горько, почудилось, что кровь тех бешеных брызнула на язык. Я задышал глубже, силясь унять появившуюся дрожь в пальцах. Все, действительно, походило на низкосортный кошмар, но после слов этого чудилы, сердце отчего-то екнуло, отказываясь спорить с реальностью. Похоже, я начинал заражаться их локальным бешенством.       — Мне нравится, как внутри ты трясешься, билетик, — усмехнулся он. — И всё равно держишь лицо, убеждая себя, что это сон.       Больше этого заносчивого трёпа я выносить не мог. Замахнулся, идя в удар, но он перехватил моё запястье. Стиснул осторожно, но до самых костей. Клацнул зубами, почти скалясь:       — Предсказуем.       Я дернулся, он держал крепко. Мозг перестроил схему молниеносно — я пошевелил левой рукой, будто собирался двинуть и ею, дождался, пока его взгляд сконцентрируется на ней, чтобы перехватить, и в этот момент со всей силы въебал здоровой пяткой в девятку — место, чуть выше чашечки. Он сложился на корты, слишком уж элегантно и красиво, а я, не теряя времени, выхватил нож. Щелчок, лезвие блеснуло в свете луны и в следующее мгновенье прижалось к шее этого отморозка. Я ощутил, как бился его пульс под кожей — по-прежнему уверенный, не участившийся ни на удар. Он же продолжал смотреть в самую душонку своим надменным взглядом, в котором полыхали искры неподдельного веселья.       — Ебал я этих психов со звериными замашками, — прошипел я, сильнее надавливая лезвием в шею. Тип конкретно так выбесил. — Передай своему хозяину, если явится — убью, — я наклонился еще ближе, опустил голос до опасного рокота, процедив сквозь зубы: — Игры закончились.        Улыбка стала шире, он оголил клыки и перестал моргать. Поддался вперед, наваливаясь на лезвие. Кожа под натиском разорвалась, и теплые капли крови брызнули на его белоснежную рубашку.       — Так и передам Альфе, — в голосе мелькнуло нездоровое веселье, подтверждающее, что мои угрозы его только развлекли.