По закону зверя

      — Как это благородно, Вейл, — протянул я, растягивая слова в едкую усмешку. — Так я, оказывается, тебе еще и должен остаюсь. Ты ж мой спаситель. Прелесть просто.       Он сделал шаг ко мне, затем еще один и еще. Поступь мягкая, осторожная, она не должна была вызвать негативных реакций. Не должна ведь… но когда его корпус стал наклоняться ко мне, когда я увидел, как ладонь взметнулась, чтобы хер пойми что сделать, я вьебался с такой силы в стену, что показалось, будто ребра разломались в костную муку. Пальцы уже шарились по подносу, скользнули по краю тарелки, по пустой ложке. Что-нибудь тяжелое. Хоть что-то, блять. Лишь бы не ощущать свою тупую беспомощность, которая после рассказов Вейла обретала новые, паничные обороты. Он больше не мерещился мне монстром, он им и являлся. Я зацепился взглядом за чашку, валяющуюся на полу, которой я умудрился окатить бурундука. Плевать. Сойдет. Схватил и сжал ее поперек ладони, как кастет. Ненадежная, хлипкая и тупая, но выбора не было. Все острое я необдуманно разбросал от ебучих эмоций. Вот почему я их особенно не любил, потом приходилось сильнее жопу надрывать, чтоб защититься. Я вскинул руку и направил прямо на Вейла. В принципе, хватит, чтоб раскроить ему лицо. Конечно он сразу же замер. Блять, я не мог понять, почему эти мудилы всегда реагировали только на насилие? Почему они не могли сами допереть, что мне не в кайф их попытки потрогать меня, ухватить, удержать и застебать в чем-то. Вейл там че-то пиздел про то, что они эмоции научились понимать. Хуево учились, видать. Или у них наступила эта, блять, как ее, типа обратка. Инволюция, или как там. Дегродство, нахуй. Вот. Чистое и искреннее.       — Не подходи, — процедил ровным тоном. Фарфор кружки уже успел нагреться от моих костяшек, а ладони, исполосованные порезами и затянутые бинтами подхватили пульсацию сердца. Снова что-то надорвалось, открылось, видать. — Убью, нахуй.       Я был предельно серьезен. Если бы он сделал еще шаг, я бы ударил, и пох было, если б сломал руку при таком раскладе. Вейл же снова принял эту ублюдскую позу, которая нервировала сильнее — раскрытые ладони вдоль тела. Ну что это. Что. Выглядело, как чистая издевка.       — Последнее, что я хотел бы сказать в свою защиту, — тихо произнес он, на что я почти расхохотался. От кого он там защищался? — Мой зверь почувствовал то, что гасит его хаос, он узнал тебя по запаху, по древнему инстинкту, оставшемуся от Первых. Последовала естественная реакция: «присвоить и защитить», — он коснулся переносицы, будто устал то ли от всего происходящего, то ли от того, что бушевало внутри. — «Свободный» Носитель — это опасно в первую очередь для самого Носителя. Так что это все скатывается к тому же ответу, почему я забрал тебя сразу, отсекая любые поползновения в твою сторону.       Я медленно моргнул.       — «Свободный» Носитель? — выдавил, предаваясь свежим воспоминаниям. — Эт как те фрики назвали меня «непомеченным»?       Он кивнул и мельком глянул на свои часы, выждал несколько секунд, в которых я умудрился расслышать свое неровное дыхание.       — Обсудим это в следующий раз. Сейчас, уверен, ты и половины не воспринял всерьез.       — Гляди, догадливый, — буркнул я, когда он развернулся к двери и медленно начал отдаляться от меня.        Дышать легче стало аж. Мудила, видать, не ощущал в полной мере того пиздеца, что искрил на протяжении всего времени, что он тут трындел. Или усиленно делал вид, что это были семейные посиделки вечером у камина в гостиной. Иначе я не мог объяснить его спокойствие, царившее большую часть разговора. Или… или это я был неустойчивым психом, который захлебывался в собственном яде.       — Поэтому, — продолжил он, опустив ладонь на ручку двери. — Я дам тебе время все обдумать.       — И куда ты, блять, пошел? — прошипел я и попытался снова подняться. Даже на миллиметр сракой не оторвался от пола. После этих посиделок внутри стало еще мерзотнее чем было до. Как будто наизнанку вывернули и забыли вправить обратно. — Думаешь, я молча схаваю этот бред? Склоню голову и буду скакать под твои конченные сказки?       — Сказки? — он замер в проеме, а затем медленно обернулся.       Глаза вспыхнули золотым светом, не ярким и не истеричным, но мороз все равно прошел по коже. Тело-то знало, что нужно бояться, в отличие от мозга, который посылал все нахуй.       — Я — недостаточное подтверждение? Недостаточно реален? — сухо спросил он. — Все, что ты видел последние дни — недостаточно реально?       — Нихуя, — ответил я, давясь комом в горле. Он ожидал, что я слезно приму его рассказ? Что буду умолять о хуй пойми чем? — Может, оборотни и есть, но это не значит, что…       Мне даже противно было произносить следующее предложение. Одно слово «Носитель» уже ассоциировалось с долбоебом-неудачником, которого все хотят и все будут стараться обслюнявить. Нахуя он вообще этим тварям мозги подарил. И то не всем, видать.       — Это не значит, что я ваш ебаный мессия, — злость полыхнула в груди и жаром отдалась в висках. — Я в первую очередь доверяю себе. Своим ощущениям, сечешь? — поднял на него тяжёлый, как свинец взгляд. — И единственное, что я чувствую, так это неконтролируемое желание убить тебя, Вейл. Это просто защита, ни больше, ни меньше. Ты забавный челик, странный и смешной. Но, увы, несешь угрозу, — я прицелился в него чашкой, все еще висевшей на костяшках. — Тут идет какой расклад: либо я тебя грохну в конце концов, либо дам дёру. Либо и то, и другое. Иного не дано.       Он не вздрогнул, но вот мышцы на скулах проступили, выдавая, что внутри него было не всё так гладко и чинно.       — Твои басни нихуя не оправдывают то, что ты позволил себе сделать, — ни грамма сомнений в голосе. Ровный, четкий тон, несмотря на боль в груди. — Не оправдывают похищения. Не оправдывают твоего ебаного сталкерства, — усмехнулся нервно, без радости. — Ты так и остался психом в моих глазах. Только пал еще ниже. В самую бездну.       Я подметил, как у него напряглись плечи, как дернулись желваки, а линия челюсти стала четче. Все так и твердило, что он был не в духе — разворот корпуса, угрожающий своей визуальной тяжестью. Ощутимо вздымающаяся грудь, намеревавшаяся к чертям разорвать рубашку. Но вот лицо, оно по-прежнему оставалось бесстрастным. И это, наверное, нехило так переебало меня. Он ничего не ответил на мой высер, сильнее надавил на ручку двери, открывая ее. Сделал какие-то выводы и собрался было уже свалить, но раскрыв дверь лишь наполовину, бросил мне через плечо:       — Тебе нужен отдых, — ровный, нихуя себе деловой тон. — Будет отлично, если в следующий раз, когда я войду, ты будешь в постели, а не на твердом полу.       Горло тут же поцарапал ушат недосказанных слов, которые состояли преимущественно из матов и оскорблений, но я заставил себя завалить ебало, когда увидел, с какой же силой он стиснул ручку двери — еще б чуть-чуть, и та наверняка с скрежетом отломалась бы. Он не оборачивался, будто сам метался, а есть ли смысл продолжать вести со мной базар? Но все-таки повернулся.       — И еще, — произнес с тенью сожаления. — Набирайся сил. И присмотрись к тем, кто тебя окружает, — взгляд стал глубже, тяжелее. — У нас с тобой гораздо больше общего, чем тебе кажется.       Создалось ощущение, что он со всей дури вьебал мне по лицу, а после, схватив своими измазанными в грязи руками, попытался утащить с собой на болотное дно. Он. Блять. Попытался. Приравнять. Меня. И себя. Либо бессмертный, либо, оказывается, еще тупее бурундука.       — Мы с тобой нихуя не похожи, — выплюнул так едко, насколько хватало раздражения. — Ни статусом, ни жизнью. Я — человек, — подался вперед, выдержал его взгляд и склонил голову набок. Намеренно плавно, со снисхождением, как они любят это делать, и произнес по слогам: — А ты — зверь. И я сейчас не утрирую.       Такая мощная концентрация ненависти, если бы имела физический облик, то, уверен, моментально лишила бы Вейла жизни. Он отвел взгляд, так быстро, как только слова коснулись его груди. Но я-то успел заметить ту микросекунду, когда в глазах что-то дрогнуло. Как будто мне реально удалось попасть в его триггерное место. И я был горд собой. Надеялся, правда, что он ответит, может, оскалится и разорвет с концами, но никаких слов не прозвучало. Даже рычания не удостоил. Только посильнее стиснул ручку двери до побеления костяшек, и вышел, прикрыв ее за собой.       Во выдержка у мужика, я даже позавидовал маленько. Потом чет стало не до этого. Съехал полностью на пол, свернулся в непонятную позу и вцепился в волосы. Надо было выпустить пар, утихомирить все это… внутри. Ребра, конечно, сразу же заныли. Терпимо, правда — я завалился на здоровый бок. Гораздо больнее тянул торс, бинты крепенько стягивали кожу. Я не сомневался, что его залатали из-за того, что я красиво уебался об осколки, когда вылетел из тачки. Руки, так, нормально покалечил, а вот живот принял весь удар на себя. Я ж, блять, еще с особым удовольствием елозил по этой разбитой раме, когда меня держал Вейл. Очевидно, что под бинтами была полная срань. Я тяжело выдохнул, воздух вырвался болезненными рывками, царапая глотку. Сглотнул. Был бы сейчас дома, промерз, наверное, оттого, что завалился у окна. Сквозняк не щадил даже из закрытых окон, которые стояли в хате хуеву тучу лет. Или столетий. Щели, трещины — туда же, их даже считать было бессмысленно, пока досчитаешь до десяти, появится новая где-нибудь в углу. Кароче, да. А здесь ни малейшего порыва, ни с пола, ни с окон, ни с углов. Тепло.       Я несильно оттянул волосы и закрыл глаза. Устал. Так устал, что в башке было пусто. Настолько выдохся за эти ничтожные полчаса, будто смену отпахал у Седрика. Еще бы, тридцать минут плеваться ядом, держать табло и срать Вейла — это ж сколько эмоциональных затрат нужно. У меня и до этого не особо видный запас был. Злость просто нахуй выжгла силы, добила и без того потрепанное тело так, что меня даже потряхивало маленько от перегруза. Но, блять. Бошку настойчиво насиловала мысль, что, эй, Вейл вообще-то не запер дверь. Я так и не услышал щелчок замка, никакого «клац» не было. Я стиснул зубы до боли и зажмурился сильнее.       «Нет. Нет. Нет. Я не законченный псих. Не долбоеб. Я не полезу, не стану пользоваться моментом, чтоб нагнать дешевой драмы в свою жизнь. Я ж…» — почти убедил себя. Почти, блять.       — Не побегу, — хрипло пробормотал я в пустоту, уткнувшись лбом в предплечье. — Я весь измотанный, поломанный, слишком… ебнутый.       Именно поэтому уже в следующую секунду упирался ладонью в холодное окно, стоя на ногах. Ну как. Пытался стоять. Морозная влага под пальцами подарила ощущение нормальной, прежней жизни. Вот эту каплю стабильности и привычности, я смаковал по максимуму и заставил взять себя в руки. В любом случае, если не съебусь отсюда сегодня — я труп. Седрик не примет моё «э, сэр, простите за опоздание, был похищен», за уважительную причину. Скорее застебет, что так хуево отбивался, и для профилактики добавит сверху парочку оплеух. Но, если говорить серьезно, мне самому не в кайф было подставлять его. Дед знатно выручал в свое время, не по совести поступлю, если даже не попытаюсь свалить отсюда. Да и Дрейк хватится, чего уж говорить. Я то телефон отрубил и симку вытащил, теперь ни дозвониться, ни дописаться, а на хате пусто. И че подумается при таком раскладе. Его нервировать прям очень не хотелось. Особенно сейчас, когда он был сам не свой.       Я сгорбился и протяжно выдохнул, чтоб грудак не зажало, как и говорил Вейл. Хоть в чем-то он был прав, подохнуть от какой-то хуйни не входило в мои планы. Даже если от застоя не умирали. Пох. Я оперся на здоровую ногу, но больная мразота все равно скулила и пульсировала, словно кто-то бил молотком по самой кости. И это все — в благодарность за получасовой покой, который я ей дал. Я скользнул взглядом к двери и прищурился. Есть ли у меня шансы? Точно нет.       «Кто не рискует, тот не остается в долбаёбах», — напомнил себе и оглядел комнату, в поисках чего-то, что можно было бы использовать в качестве костыля. Ответом было честное и безжалостное: «Нихуя». Никаких стульев со спинками, которые можно было бы сломать в нужную херовину, никаких, блять, палок или швабр. Удивительно прямо.       — Эт попадалово, — обреченно пробормотал я и оттолкнулся от окна.       С трудом доковылял до кресла, в котором недавно восседал Альфа всея города, и медленно присел на корточки, стараясь держать лодыжку без сильного напряжения, но так, сука, чтоб вторую ногу не схватило судорогой от перенапряжения. Вцепился в рукоять вилки и отцепил ее от обвивки — на случай, если, блять, эти шавки устроили засаду и открытая дверь — просто ловушка. Кто-то лишится глаз. И это при наилучших обстоятельствах. Пока я копался в фантазиях, в нос ударил еле уловимый запах Вейла — тепло кожи, парфюмчик и горечь ночи. Я тут же резко выдохнул носом в сторону, чтоб не загрязнять рецепторы. Ухватился за стену и двинулся к двери. Мелкие, кривые, хромые шаги, каждый из которых с особым удовольствием отстреливал в ребра. Когда добрался до выхода, заставил себя остановиться и припал к стене, сжав вилку, чтоб удобнее было проткнуть горло, если кто-то ворвется. Прислушался. Ни шагов, ни шорохов. Холодная тишина и мое неровное дыхание. Я опустил ручку, та с легкостью поддалась, и дверь отворилась без единого звука. Даже этот момент умудрился вызвать у меня негодование — где привычный скрип, подобный орущим душам из самой преисподнии? Все, блять, смазанное, тихое и целое.       Я высунулся в проем, по-прежнему хватаясь за стену. Метнул взгляд вверх, по углам и вдоль потолка. Никаких камер. Чисто. Коридор тоже был пустым. Странно пустым… Я медленно выполз из комнаты и двинулся в правую сторону. Хватался за стены, пальцы скользили по гладким поверхностям, помогая держать равновесие. Больной ногой старался касаться пола всего на пару секунд, чтоб не пиздануться и не раздражать ее раньше времени. Коснулся и тут же поднял, давая передышку. Терпимо. Иногда приходилось задерживать дыхание, чтоб, гляди, не проворонить чужие шаги. Оборачивался, дабы сбросить тремор и убедиться, что был один. И вообще, я двигался наобум, по зову сердца или отсутствию здравого смысла. Просто хотел верить, что в конце концов наткнусь на эту ебучую лестницу. Спустя несколько кривых шагов и рваных вздохов этот конец наступил. Перед глазами раскинулась широкая лестница из светлого камня, ступени которой были отделаны настоящим деревом. Прям как в самых богатых домишках из ленты в соцсетях.       Ком в глотке стал больше, плотнее, когда я ступил здоровой ногой на первую ступень. Босая нога неплохо уперлась в деревяху, которая, к счастью, не была слишком скользкой. Ухватился за перила и аккуратно спустил дефектную. Выдох, блять, близкий к молитве. Еще шаг. Еще одна ступень. Следом, как по щелчку, резкая, обжигающая боль, стрельнувшая от пятки до бедра так, что мир на секунду почернел. Я тут же зажал рот рукой, давясь собственным всхлипом. Пиздец. Просто, блять, пиздец, нахуй. Даже представлять не хотел, что там такого случилось, что такая ответка прилетела. Со всей дури вцепился в ебаные перила, повиснув на них. Рукоять вилки вонзилась в ладонь, но я все равно продолжал держал ее при себе. Больно. Невъебически больно. Ребра добивали сверху тем, что я опирался всем весом на руку, и напрягал их и без того шаткое состояние. Сказочный долбоеб. Из всех ебанутых в этом доме психом оказался именно я. Как вообще дожил до своих лет.       Я сделал шаг содрогающейся ногой. Снова вспышка боли. Сука, долго там вообще еще эта лестница тянуться будет? Бегло осмотрелся, морщась от ощущений. Оказывается, второй этаж находился только позади меня, а впереди, даже над самой лестницей раскинулся холл. Огромный такой, двухуровневый, утопающий в мягком искусственном свете. Окна, вытянутые до самого потолка, зияли кромешной тьмой. Лес полностью окутал вечер, даже черные силуэты деревьев сливались с потемневшим небом. Я тут же скривился.       «И как, блять, я доползу до города в этой темени через лес, набитый хуй знает кем?» — апогей тупости.       Рука с вилкой взметнулась вверх и замерла в сантиметре от шеи, там, где ощутимее всего бился пульс — уже нервы не выдерживали моё скудоумие, блять. Я закатил глаза к потолку и высчитал секунды. Выдохнул. Ладно. Плевать. Я был уже на середине лестницы — слишком поздно для рационализма. Сначала выберусь из этого зверинца, отыщу в лесу палку, чтоб как костыль была, а там… Молиться уже буду. Кто-нибудь свыше да поймет. Двинулся вниз. С каждым шагом тело нехило потряхивало, мышцы ног начинало сводить от напряжения. Еще одна ступень. Воздух сперло в груди, дышать приходилось рывками, чтоб не задохнуться к чертям собачьим. Вторая. По виску скатилась горячая капля пота — предвестница подлинной агонии. Поспешил облизать пересохшие губы и сморгнул влагу с глаз. Еще один шаг. Другой. Я стиснул зубы, проглотил хриплый стон, вставший поперек горла. Понимал, что… был искренним придурком. Понимал, что совершал достаточно тупорылый ход. Но сделать уже ничего не мог. Перспектива подниматься обратно вызывала более сильные спазмы колик. Типа, раз начал тонуть, то че руки опускать, иди до самого конца — до дна.       Когда нога коснулась заветного пола, я едва не расклеился от чистого, животного облегчения. Осталось совсем ничего, всего пару метров и все закончится. Глаза внезапно заволокло мутной пеленой, в ушах раздался грохот, как если бы мне хорошенько вдарили по перепонкам. Оглушило на мгновение. Я ухватился за стоящую рядом консоль, чтоб не пиздануться с позором. Металл вилки показался раскаленным серебром в полыхающей ладони, которая за секунду начала неметь. Я уставился вперед на окна, выжидая, пока первая волна боли спадет. Там, в лесу, во тьме, будет легче держать лицо, как и эмоции. Можно будет не захлебываться в них. Поэтому, нужно сделать последний рывок. Я не для того, блять, мучился на лестнице, чтоб вот так сходу обосраться в метрах от финиша. Глубокий, рваный вдох с прострелами в груди, и попиздовал. Холл оказался чересчур широким и длинным, вероятно, мой воспаленный мозг не сумел оценить его истинные масштабы, будучи занятым убогими ступенями и лодыжкой. До двери — сплошь открытое пространство громадного зала, который утягивался в более узкий коридор с двух сторон, уводя в глубь дома. Блять. Ну, нет. Почему тут все было таким, сука, масштабным. Почему бы не сделать узкий коридор со стенами два на два, чтоб я мог ухватиться за них и с наименьшими потерями доковылять до выхода. Почему, нахуй, все всегда было так сложно. По факту, до двери я мог только допрыгать. Мать твою. Терять, особо уже было нечего, думать нужно было заранее, а не в момент полного и бесповоротного пиздеца. Так что…       Раз.       Сорванный, колющий вдох.       Два.       В башке все поплыло окончательно.       Три.       Мысль, что я не дотяну не только до леса, но и до сегодняшней ночи, стала устрашающе реальной.       Четыре.       Надо было разьебать гортань вилкой.       Пять.       Деревянное покрытие двери обдало раскаленную кожу щеки спасительным холодом. Я успел уже умыться в собственном поту, пока прыгал. Горло было настолько сухим, что не то чтобы глотать, даже дышать было невыносимо, но я продолжал цепляться за эту чертову ручку. Продолжал прогрызать путь и собственное здоровье ради того, чтобы…       — И куда ты собрался?       Голос за спиной въелся под кожу миллиардами игл, разгоняя застывшую кровь в жилах. Пробила крупная дрожь то ли от осознания, что вот сейчас я реально проебался, то ли от вязкого бессилия. Меня на мгновение переклинило, вышибло из тела и перенесло на годы назад. В нос ударил фантомный запах сигарет, масла с кухни и перегара. Я был дома. За окном, сквозь раскидистую зеленую листву, пробивалось солнце, которое уже с утреца дарило приятное тепло и обещание, что сегодняшний день будет лучше, чем вчера. Пение мелких птичек, загнездовавшихся под окнами, скрашивало спертую тишину, что серостью оседала на стены. Тот май пах зеленью, пылью и асфальтом. Я закинул на плечо свой потрепанный рюкзак, который мама подарила мне на одиннадцатилетие всего месяц назад. Новый тогда был, чернющий и с двумя белыми полосками по бокам. Даже дешевая, хлипкая молния, которая каждый раз зажирала куски ткани, не могла испортить впечатление от подарка. Я реально был рад. Рюкзаки — та еще темка, когда нужно было что-то куда-то протащить. А мамина гордая улыбка, которой она пыталась скрыть, что считала каждую монету, заставила улыбнуться в ответ. Широко так, во все зубы. Ну, и короче, за месяц я успел угробить его. Он соскальзывал с плеча, когда я носился по заброшкам, иногда я вообще забывал снимать его во время потасовок, пару раз даже отлетал к стене вместе с ним. Краска посыпалась на полосках, ткань выползла по углам, и теперь черные нитки уродливо торчали во все стороны. Стыдновато так-то было перед мамой с ним показываться, подумает еще, небось, что специально по асфальту таскал, потому что подарок не зашел.       Я выскользнул из своей комнатки в узкую прихожую, которая впитала запах пережаренного лука и чего-то кислого. Мама давно уже была на работе, я слышал, как часов в семь хлопнула дверь. Потом я вслушивался в тишину, силясь понять, свалил ли батя следом. В любом случае, он обычно съебывал к девяти, поэтому я выждал, пока минутная стрелка коснется двенадцати, и только потом решил выйти. Уже привык, что этот выродок выползал на свет с утра пораньше то ли за дозой, то ли за очередной бутылкой. Иногда за всем сразу. Я уже тогда задавался вопросом, как он, блять, вообще сумел зачать меня с мамой, если вел такой убогий образ жизни. Но насколько знал, он говорил, что всегда хотел сына, и клялся маме, что как только она родит, он тут же возьмется за себя, перестанет ширяться и бухать. Не спиздел же — реально перестал ебашить в прежнем количестве, увеличив дозу вдвое. А делать-то уже нечего — ребенок есть, в детдом — не варик, батек слюной брызгать начинал, вопя о том, что не желает обделять своего ребенка родительской любовью. Аборт — грех, по религиозным взглядам матери, да и поздно уже было. Ну и короче, оставили при себе.       Каждый день походил на квест: «Угадай, чем сегодня обдолбается твой батяня». Играть в него, по чесноку, особо не хотелось, но возможность выбора частенько обходила меня стороной. Я присел на корточки, уперся спиной о стену, а взгляд устремил на комнату родителей, так, на всякий. Потянулся к кедам, шнурки были затянуты в ебучий двойной узел, которых хрен распутаешь, не обосрав себе настроение. Приходилось молча сопеть, уже по привычке, чтобы не спугнуть тишину. По этой же причине старался не елозить подошвой по линолеуму. Готово. Поправил отросшие волосы, убирая выбившиеся патлы с глаз, и ухватился за дверную ручку. Прохладный, покоцанный металл — узнал бы его и в темноте. Стоило только пальцам сомкнуться, как меня рывком дернули назад за шкваринк.       — И куда ты, обортыш, собрался? — прокуренный голос батька резанул по уху.       Я увернулся от его жесткой хватки, скинул руку, но все равно умудрился впечататься в стену, рюкзак, правда, смягчил удар, но воздух все равно вышибло.       — В школу, — процедил я коротко и выпрямился. — Надо. Итоговые сегодня. Если завалю, то оставят на второй год. Я и так почти не бываю….       Договорить не дала хлесткая пощечина. Щеку моментально обдало жаром, в ухе звякнуло, а нижняя челюсть отдалась тупой болью. Я дернулся, ожидая второго удара, и уперся затылком в стену. Батя наклонился так близко, что я почувствовал запах его дыхания — дешевую водяру, сигареты и еще какую-то муть. В зеленых глазах полыхало чистое, неконтролируемое безумие. Зрачки были расширенные, подобно углю, а улыбка расползлась в кривую, чересчур дерганую линию.       — Ты никуда не пойдешь, — прошипел он, а затем резко сменил тон на блевотно-мягкий. — Потому что твой папа хочет провести день со своим сыном.       Его грубые пальцы стиснули мой подбородок, голова дернулась вверх, шея напряглась, когда он заставил посмотреть прямо в его глаза. Его уголок рта нервно дрожал, ноздри раздувались слишком сильно, как у быка, завидевшего красную тряпку. Кожа над скулой неестественно тряслась в нервном тике. Я видел эту зияющую пустоту за зрачками, и уже тогда понимал, чем все обернется. В обычном, крайне редком состоянии, он просто проходил мимо и не замечал, что у него есть ребенок, чему я был несказанно рад. Когда напивался, тонул в пучине ненависти, рыдая о том, что его никто не любит, он никому не нужен и насколько он вообще одинок еще с рождения. Но вот когда закидывался наркотой, ход менялся. Тогда-то он, сука, к сожалению, вспоминал, что у него был сын, и начинал «любить» так, что хотелось вскрыться нахуй.       — Я хороший папа, да? — пробормотал он, второй рукой цепляясь за меня. Дикий, потерянный взгляд. — Имею право проводить время с сыном. Мы семья. Мы должны держаться вместе.       Грязные, вонючие спиртом пальцы сильнее обхватили мою челюсть, зубы клацнули, и я зашипел, пытаясь отстраниться. Стена позади никак не хотела исчезать.       — Я должен, блять, быть в школе, — произнес сквозь боль и сжатые губы. — Мама разрешила. Я… я домашку даже сделал вчера, чтобы хоть какие-то оценки поставили.       Он скривился так сильно, что стало непонятно, рассмеется ли или набросится.       — Мама разрешила? — протянул он по слогам, его брови вздернулись, а глаза распахнулись еще сильнее, хотя куда уж больше.       Я нервно кивнул, комок в горле мешал дышать, глаза защипало, но я упрямо смотрел на него в ответ, не моргая. Он приблизился настолько, что его нос почти коснулся моего. Я дернулся и все-таки зажмурился.       — А я не разрешил, — процедил он. — Ты никуда не пойдешь, ни сегодня, ни завтра. Будешь здесь, со мной, с любимым папой, — последнее слово выплюнул с такой интонацией, что живот скрутило. Стало плохо. Он надавил на мою челюсть с особым рвением, я аж непроизвольно приоткрыл рот. На язык сразу упало нечто твердое, холодное. Таблетка. Горькая, с мелкой пылью. Я даже не успел сообразить, что к чему, как его грубая ладонь зажала мне рот и часть носа.       — Мхп!       — Я сделаю так, чтобы ты никуда не пошел, — булькнул он сверху.       Слюна быстро скопилась во рту, таблетка начала рассасываться, таять, расползаясь мерзким, химозным вкусом. Я сильнее зажмурился, горло сжалось от рвотного позыва и нехватки воздуха. Не мог проглотить, не хотел, все естество сопротивлялось вместе со мной. Я слышал собственное гулкое сердцебиение, его тяжелое дыхание, жар чужой ладони, чувствовал, как под грубыми пальцами на щеке бился хлипкий пульс. Нет. Голова закружилась от паники, я вцепился в его руку и изо всех сил дернул вниз. Он не ожидал, пошатнулся, хватка соскользнула с щеки, и мне этого хватило. Я резко мотнул головой в сторону, полностью освобождая рот и, не раздумывая, сплюнул таблетку прямо ему в лицо. Мерзкая, вязкая нить слюны стекла по моему подбородку, и впиталась в футболку. Пусть спасибо скажет, что без блевотины обошлось, выродок. Я высунул язык и тут же вытер его о ткань, особо не парясь над нежностями. Только бы избавиться от этой горечи. Нога взметнулась уже по привычке, натренированной временем. Вьебал ему в колено, проигнорировал боль в бедре и с удовольствием отметил, как он сложился пополам, почти припадая к полу. Его отборный мат и угрозы догнали меня уже у двери. Ручка поддалась, дверь оказалась не заперта. То ли мать оставила, зная, чем обычно заканчиваются наши стычки, то ли он сам забыл закрыть, когда ночью возвращался.       Вылетел в подъезд, перескакивая через две ступени, и молясь о том, чтобы не встретить соседей. Мне не было стыдно или стремно, я просто понимал, что каждый взрослый может быть потенциальной угрозой. Короче, крупно повезло в тот день. Итоговые сдал, половину с достоинством завалил, но домой так и не вернулся. Ютился в подвале заброшки, в маленькой, заваленной монолитными блоками каморке, которую мы с Дрейком оприходовали под подобные случаи. Старенькие одеяла, какие-то ящики, консервные банки, дешевые батончики, все, что не портилось так быстро. Даже умудрились заныкать немного денег в трещине стены. Мини-штаб. И только наш. Уместился на холодном бетоне, прикрывшись одеялом, и слушал, как где-то вдалеке, в другом блоке грохотал музон и смеялись подростки. Весело, наверное, им было. Я бы попер к ним, если б был чуточку постарше. Вечные придирки к возрасту являлись нормой среди молодняка, так что меня б в любом случае послали нахуй, даже если б строил из себя крутого. В ту ночь я заснул с мыслью о том, что мне просто свезло. Один из немногих дней, когда удалось сьебаться. Обычно батя заранее запирал дверь и прятал ключи, ну и мне просто приходилось тусить с ним. Нахуя он так делал — я не знал, но, чтобы обезопасить себя, пытался споить его остатками бухла, чтоб он уже с концами переключился на свои галлики.       Когда приперся домой, спустя двое суток, в квартире царил непривычный порядок, видать, чмо ебаное опять сьебало — ни обуви, ни куртки. Ушел в загул от депресняка. Батек, бывало, радовал недельным отсутствием, после которого приползал обратно, будто ничего и не было и с новыми силами кошмарил свою семью. Мама встретила на пороге кухни. Глаза, помню, красные тогда были, под ними отпечатались темные круги. Она застыла с чашкой в руках, в которой уже давно остыл чай.       — Слава Богу, Кай, — она отставила чашку и бросилась ко мне, заключив в крепкие объятия. От нее пахло приятно: теплом и домом. — Я места себе не находила, — сжала мои ладони и поднесла к своим дрожащим губам, роняя кристальную слезу. — Я… верила, что Господь защитит тебя и приведет домой.       Я стоял, прижавшись к ней в ответ ,и молчал. Глотал собственный всхлип из-за того, что даже не подумал о ней, когда сбегал. Не подумал, когда забился в подвал, даже перед сном не мелькнула мысль: «А как же мама?». Ее бешено колотящееся сердце вторило мыслям: «Я — ужасный сын».       — Он меня заебал, — наконец выдавил я в ее плечо. Голос дрогнул, и я стиснул зубы.       — Язык — враг твой, — произнесла она, нахмурившись. Коснулась моих губ в легком шлепке. — Помнишь, что учили? Никакое слово гнилое да не сойдет с уст твоих.       Я кивнул, она отстранилась и заглянула в мои глаза, нежно потрепав по голове.       — Папе сложно. Ему больно. Он… тоже учится любить, — ее мягкие ладони провели по моей щеке, в мимолетной ласке. — Мы семья. Мы должны немного потерпеть, хорошо?       Я завертел головой.       — Я устал, мама. Не могу больше терпеть его, мне… больно, — слезы брызнули из глаз. Я смотрел на маму — на самого близкого человека в своей жизни, в ее небесные глаза, в эти мягкие черты лица и шелковистые темные волосы, и так желал, чтобы она поняла меня. Обняла, прижала к себе и сказала, что «все будет хорошо, я здесь, я рядом, ты в безопасности». Чтобы ее объятия оградили от холода мира, чтобы я знал, что действительно кому-то нужен. Что важен. Но услышал только:       — Возможно, это знак, что пришло время прийти к Господу?       Когда ублюдские воспоминания схлынули, я тут же бросил вилку на пол и двумя руками вцепился в ручку двери, не смея оборачиваться. Дернул изо всех сил. Нихуя. Заперто.       — Да ебаный в рот, — охрипший голос утонул в бессвязном стоне. — Нет-нет-нет….       Дернул еще раз, и посильнее, так, что пальцы соскользнули с металла. Блять, я… предполагал, что она будет заперта, но рассчитывал, что у меня будет хоть парочка секунд, чтобы ее отпереть какой-нибудь отмычкой. Да хоть той же вилкой, твою мать. Ногтями, зубами, на крайняк — выломать, но это уже из разряда чистой фантастики с моим-то списком достижений. Полная безнадега ударила по хребту с такой силы, что я не выдержал, взметнул ладони вверх и со всей дури ударил по двери. Раз, второй, третий — громко, больно и тупо. Как будто этот выкидон мог переписать уже случившийся проеб. Это конец. Максимально всратый, бестолковый и нелепый. Сплясал, называется, на костях своей свободы.       Я резко развернулся, опёрся спиной о дерево, и ощутил, как меня чуть не вывернуло, когда мир дернулся перед глазами. Холл стал расплываться, превращаясь в белесую дымку, а в центре всего этого дерьмища виднелось ровное, до невозможности бесстрастное лицо Вейла. И че самое странное, еще секунду назад я был уверен, что просто-напросто подохну. Был уверен, что крякнусь под сраной дверью и на этом моя нелепая карьерка долбоеба завершится. Но стоило только увидеть его безмятежную физиономию с глазами как две черные дыры, внутри все ожило. Исцелилось, блять. Тело будто подрубило второе дыхание, и я восстал из пепла обугленного отчаянья. В его непроницаемом, казалось, взгляде, я уловил на дне искрящуюся тревогу. Настоящую, такую, что аж грудак сдавило. Как он, сука, вообще узнал, что я свалил? Тут были камеры? Или охранник, которого я проморгал? Или… что, блять? И если он знал, если ему кто-то доложил, то он просто позволил мне… типа поиграть в героя без мозгов? Но вместо всех этих вопросов я выдал только:       — И чё, теперь на цепь посадишь и будешь кормить с рук, Вейл? — может, мне следовало завалиться уже с концами и не портить и без того ублюдское положение?       Он медленно скользнул по мне изучающим взглядом, от самого лица и до забинтованной ноги, особенно внимательно задержался на трясущихся пальцах, которые я сразу же спрятал, сжав в кулак. И снова в его глазах полыхнуло нечто на подобии вины, когда он едва заметно покачал головой.       — Я должен был догадаться, — вполголоса произнес он без единого упрека, но несмотря на это, слова все равно осели какой-то тяжестью внутри. — Что даже после всего услышанного ты все равно попытаешься сбежать. Должен был предвидеть. Мне жаль, — он сделал осторожный шаг ко мне. — Жаль, что, пытаясь показать тебе, что ты не пленник, по итогу только подтолкнул к… — он указал ладонью на всю мою тушку. — Этому.       — Тебе нихуя не жаль, — я усмехнулся, сердце споткнулось о колющий удар в ребре. — Оставь эти сопли для своего зверя. Ему зайдет.       Вальтер напряг плечи и сделал еще один шаг ко мне. Я вжался в дверь, как сраный таракан, зажатый в угол тапком. Дыхалка издавала судорожные, хриплые вдохи, соленый пот стекал по вискам и затылку, щипал в глазах. Блять, ну я понимал, что финал будет примерно таким, что меня поймают, утащат обратно и, скорее всего, сделают выводы. Но даже при таком раскладе все равно поперся. Я просто, сука, не умел по-другому. Я вдруг вскинул руку, растопырив конечности.       — Объясню на пальцах, — процедил с холодностью в тоне. — Для умалишенных.       Загнул большой палец.       — У меня есть своя реальная жизнь.       Загнул указательный.       — У меня есть реальные близкие люди, которые несут за меня ответственность, а я за них. Не по бумажкам, по факту.       Средний пропустил, оставил его поднятым и перескочился на следующий.       — У меня, блять, есть работа, и начальник, которого я не имею права подводить.       Остался мизинец.       — И у меня есть хата, счета, аренда и прочая поебота взрослой жизни, сечешь?       Не стал опускать руку, так и остался стоять, испепеляя яростным взглядом и тыча ему средним пальцем почти в самое лицо.       — Я не родился с золотой ложкой в очке, как ты.       Его глаза дрогнули, но он тут же моргнул, смахивая наваждение. Не успел, я все равно увидел, как его взгляд стал неестественно тяжелым, почти стеклянным. И даже этот факт не заставил меня завалиться.       — Вся моя жизнь — это борьба за место под солнцем, — голос опустился до опасного шипения. — Каждый, ебанный день. А ты своим цирком тупо сносишь мне все к хуям. Все, к чему я шел. Все мелкие, жалкие вещи, которые я сам себе выбил.       Я глотнул побольше воздуха и повернул бошку в сторону, туда, где темнел холл. Пытался отыскать слова поприличнее. Не нашел.       — А самое охуенное, — продолжил я. — Что когда ты наиграешься, когда тебе наскучит, когда допрешь, что я не оправдал твои ожидания и просто перестал развлекать… Ты типа спокойно меня выбросишь. Съебешь к своим стайкам, бизнесам и всяким богиням. А мне придется опять собирать свою жизнь по осколкам, — я заглянул в его глаза. — И я не уверен, что в этот раз сумею добрать до того уровня, который есть у меня сейчас.       Сделал кривой шаг вперед, сморщился от боли, но выдержал зрительный контакт.       — Вот итог всех твоих басен, Вейл, — произнес монотонно. — И знаешь, этот финал не так уж и плох, ведь он будет означать, что ты в конце концов отвалишь, блять, от меня, — все, выговорился. Теперь бы ещё морду кому-нибудь набить для полного баланса.       Он снова неспешно прошелся глазами по моему телу, по трясущимся ногам, сжавшимся плечам и забинтованным запястьям. Я подумал, может, он прикидывает, что сказать, может, думает, как втихушку избавиться от трупа, может, блять, что угодно, нахуй, только не этот ответ, который он выдал:       — Ты сейчас рухнешь от бессилия, — произнес низким шепотом без единой насмешки и попытки принизить.       Я ахуел. Нет, реально ахуел. Это ж насколько нужно быть мразью, чтобы проигнорировать такой вагон претензий и фактов, шлющих его прямым текстом нахуй.       — Ты… — запнулся аж, вгрызаясь в потресканные губы. — Вообще меня слышишь, мужик? Хотя, че я ожидал от тебя, Альфа, блять. Тебе чуждо все, о чем я сказал. Наверняка, даже не понял, че за «счета», че такое «аренда». Не царское дело ведь — опускаться до проблем людишек.       Что-то я слишком распизделся. Нахуй вообще пытался объяснить ему что-то, он же непробиваемый. Даже на последний высер не соизволил ответить. Ублюдок. Самый обыкновенный. И все же, я был неправ, когда сказал, что он никак не отреагировал. Реакция была, но не та, которая нужна была мне — он, блять, просто начал приближаться. Дверь уперлась в лопатки, я тут же стиснул кулаки, хотя не был уже уверен, отстою ли хотя бы собственный вдох. Я понял, что продул, как только решил выползти из комнаты. Все остальное — растянутая, смачная сцена моего поражения. Я не успел ни вдохнуть, ни оскалиться, как его теплые, сильные ладони легли мне на таз. Я застыл, словно током пораженный. Ждал, что он врежет, схватит за плечи, может, впечатает башкой в дверь или, на крайняк, заломит руки, но ни один из этих сюжетов не сбылся. Ни один. Я еще подумал, а вдруг он просто шею свернет и дело с концом, но, сука, и тут не угадал. Его пальцы аккуратно сомкнулись на тазе, после чего он одним плавным усилием приподнял меня над полом. Вот так… Типа… просто.       Тело по инерции стало заваливаться вперед, и я был вынужден вцепиться в его плечо, чтоб не встретиться еблетом с полом. Стиснул пальцами плотную ткань костюма и скривился от пронзительной боли в ладонях. Меня адски вымораживал факт, что он позволял подобные действия в мою сторону. Никто, за все двадцать один год моей жизни, не осмеливался таскать меня на плече. Никто, нахуй. А этот… этот… я уже не мог нормально думать. Волосы омерзительно прилипли к вспотевшему лбу, слиплись между собой и кололи глаза. Я догадывался, что этот ублюдок все просчитал заранее, поэтому так пристально осматривал меня. Прикидывал, как бы так ухватиться, чтоб не задеть ребра, не давить на живот и не тревожить ногу, а, ну еще чтоб я ему глаза не выцарапал, очевидно. Вычислил, как облапать, но при этом причинить минимум боли, и провернуть все так, чтоб я сам ухватился за него. Лучше бы он просто втащил, честное слово. С моего лба скатилась капля пота, она упала на его пиджак и почти сразу исчезла в дорогой ткани, оставив еле видный след.       — Отпусти меня, Вейл, — изнеможенно выдохнул я и позволил башке свободно повиснуть, растрепав волосы сильнее. Горло скребло от всего, что происходило в последние часы. Чтобы не расклеиться окончательно, двинул ему коленом в самую грудь, запоздало осознав, насколько это было тупое, рефлекторное движение. Оно моментально отразилось в груди и ребрах колкой болью. А он… ему хоть бы что. Вообще наплевать. Единственное, походу, что его шатало, — влажные сказки про бешеных волков и богинь. Я стиснул зубы. — Оглох? Отпусти, я сказал.       В отличие от меня, этот мудила без особых проблем поднялся по лестнице, я даже не сразу догнал, что мы были уже на втором этаже. Угол обзора сменился, перед носом мелькнула знакомая дверь. Сквозь гулкое биение сердца расслышал щелкнувший замок. Потом все опять перевернулось, и мне выпала честь лупоглазить на эту же дверь, но уже со стороны комнаты. Мозг тут же просчитал следующий шаг: скорее всего, меня сейчас швырнут на чертову кровать. Причем нормально так бросят, с размаху, чтоб запомнил. Я заранее сжался, зажмурился и сильнее вцепился в чужие плечи, в надежде немного смягчить удар. Ощутил, как корпус Вейла плавно наклонился вперед вместе со мной, и заместо ожидаемого удара, спины коснулась мягкость матраса и пышность одеяла. Он опустил меня так осторожно, так, сука, нежно, что даже разозлило. Слишком все… не вязалось с образом чудовища.       — Кай, — его горячее дыхание опалило ухо, заставило волоски на затылке встать дыбом. Низкий, какой-то грудной шепот. — Ты можешь меня уже отпустить.       Как только до воспаленного мозга дошел смысл его слов и моих заторможенных действий, я, не медля, распахнул глаза и с силой оттолкнул его от себя, подобно обожженному. Плевать на боль. Вообще плевать. Я остался валяться распластанным на кровати, судорожно хватая воздух мелкими глотками. В висках стучало, тело изнывало от выворачивающей мышцы агонии.       — Ты ничего не понял из нашего разговора, — устало произнес он. — Абсолютно.       Он приблизился к прикроватной тумбе, выдвинул ящик и достал оттуда блистер таблеток, после чего налил в стеклянный стакан воды. Услужливо протянул мне. От него повеяло этой… терпкой заботой, о которой он распинался чуть ранее. Я даже не взглянул, хотя надо было. Лодыжка уже намеревалась свалить меня в могилу.       — А ты хоть что-то понял, пока я распинался там внизу? — голос был сухим, глотку в который раз неприятно разодрало. — У меня нет, блять, вариков подыгрывать твоим легендам, Вейл. Сам же загнусь по итогу.       Он поджал губы, его пальцы беззвучно постучали по стакану, после чего он аккуратно поставил все обратно на тумбу. Вероятно, смирился, что мне не упала его забота. Но вот когда его брови опустились к переносице, руки как-то чересчур угрожающе сложились на груди, а взгляд стал жестче, тогда я… чет совсем потерялся.       — Я слушаю и слышу тебя, — начал так, словно держал уже одной рукой за шею. — Но на что ты вообще рассчитывал, когда решил бежать в таком состоянии? Это уже не самооборона. Это упрямая, самоубийственная глупость.       Я стиснул челюсть, сдерживая порывистое «да в курсах я». Знал. Правда знал. Я был еще не настолько туп, чтобы не принимать очевидное. Но, блять, у меня был выбор не между «умно» и «тупо», а между «сука, если сейчас не попробую, то пизда». Ну, типа, я знал, чем обычно заканчиваются подобные замашки: «удержать, запереть и контролировать». Ничем хорошим уж точно. Ограничение свободы — та же смерть, просто более изощренная. Но одно дело признаться в этом себе, а другое — извергнуть признание наружу, так еще ему в ноги. Он передернул плечом, смахнул невидимую пылинку с лацкана и провел ладонью по волосам, зачесав их. В его глазах плескалось столько всего странного, непонятного и тихого, что я толком не понимал, за что цепляться.       — Доверие, — буркнул я наконец, продолжая таращиться в потолок, валяясь на спине. Я уже все… того, окончательно измотался. Сейчас просто пытался высрать последние остатки своего смысла жизни, которые Вейл настойчиво игнорировал. Скосил взгляд на него, на что он вскинул брови, будто не расслышал. Я повторил, но уже отчетливее: — Доверие — штука крайне дорогая. И даю слово, что тебе будет проще уже с концами прикончить меня, чем даже попытаться дыхнуть в сторону моего «да».       Скривился в злобной лыбе, по привычке собираясь поднажать какой-то провокационный хуйней. Окинул его медленным, презрительным взглядом с ног до головы. Мне легче было, когда оппонент агрессировал в ответ, когда терял контроль и брызгался ядом. Вот тогда-то я уже чувствовал себя в более выигрышной позиции, наблюдая за чужой истерикой с трезвым умом.       — Хотя, скорее всего, такой, как ты, вообще спрашивать не будет. Да, Альфа? — протянул с желчью и медленно перевернулся на живот, приподнимаясь на локтях. — Привык, что с детства все получаешь по щелчку пальцев. Сейчас чуть построишь из себя доблестного рыцаря, а потом возьмешь силой. При самом лучшем варианте, разумеется.       Он коснулся переносицы, прикрыл глаза и сделал серию тихих вдохов, таких, что я с трудом расслышал. Ни один мускул на лице не дрогнул, и я не мог, блять, понять, продолжать ли бить его в эту сторону, или переключиться на что-то другое. Если я и задел его, то он мастерски скрыл это. Нереально докопаться.       — Я понимаю, в каких эмоциях ты сейчас находишься, Кай, — произнес он настолько спокойно, что аж сердце дрогнуло от негодования. — Понимаю, что творится на душе.       Его большой и указательный пальцы так внезапно оказались на моей челюсти, я аж опешил. Настолько трепетное и невесомое касание, что создалось впечатление, что он просил посмотреть на него. От его выверенного жеста, правда, хотелось выматериться, но мне было интересно, к чему по итогу все приведет. Уставился в его глазища, цвета крепкого кофе, и думал, с какой стороны зарядить, чтоб было больнее.       — Ты можешь ненавидеть меня. Можешь бить, царапаться и кусаться. Я позволю тебе все и даже больше — столько, сколько потребуется, чтобы стало легче, — пальцы на челюсти сжались немного сильнее, в немой просьбе дослушать. — Но я буду рядом, чтобы ты не разрушил себя. Я буду рядом, когда станет совсем невыносимо. Когда накроет отчаянье. Когда страх стянет горло. Я готов, и я буду с тобой, — он наклонился ближе, воздух вокруг вдруг стал каким-то осязаемым, тяжелым. — Потому что я осознаю свои действия, понимаю возможные последствия и готов за них отвечать.       Я дернул губы в подобии странной херовины, нервно, злорадно, чтобы не выдать дрожь. Все смотрел на него и не мог отыскать в глазах привычный звериный блеск. Мне в ебало отсвечивала подлинная искренность, открытость, и какая-то чуть ли не обнаженная вина. Где зверь? Где, блять, уродское чудище?       — Мне жаль, что приходится держать тебя в четырех стенах, Кай, — тихо добавил он. — Сам не в восторге. Твои страх и ярость не приносят мне никакого удовольствия. Я не мучаю тебя ради забавы, пойми это, просто… — он шумно втянул воздух через нос и продолжил еще тише. — Всего лишь пытаюсь уберечь от глупостей. Защитить от настоящих монстров.       — Ты нихуя не понимаешь, — ответил ему в тон, с отголосками вселенского заеба. — Ты не видишь проблем, которые начнутся у меня уже завтра, — голос стал суше, а слова резче. — Тебе плевать, что я лишусь работы. Плевать, что потеряю хату. Тебя не ебет ни мое будущее, ни то, как низко я скачусь после твоей «защиты». Все, что ты хочешь — это чтобы я завалил ебало и смиренно схавал все, что подашь.       Кожа натянулась под бинтами, пальцы стиснулись в кулаки.       — А то, что ты пиздишь, — я презрительно фыркнул. — Это просто слова. Ссанина в уши. Голимая, — глотнул воздух со странным звуком, похожим на их звериное рычание. Я просто, блять, уже не знал, с какой стороны еще подступиться, чтоб он понял. — Не люблю пустой базар, я люблю поступки. А вчера я увидел, на что ты способен, когда завалился в мою хату, отрубил к хуям собачьим, а после запер в своей, блять, пещере, — ушел от его прикосновения, глотая комок в горле. — И знаешь, прикончить, меня, похоже, будет проще простого, из расчета, что тебе откровенно похуй на мои исповеди. Вообще на все.       Воцарилась вязкая, тошнотворная тишина, в который каждый из нас не желал уступать другому. Различия были лишь в том, что он пытался строить понимающего благодетеля и думал, что возьмет слащавыми речами, в то время как я — чувствовал, что просто бьюсь башкой об стенку, как больной, чтобы услышали.       — Выпусти меня, — бросил коротко, как плевок словами. И, походу, это попало в намеченную цель. В его глазах плеснулось смятение, зрачки расширились, а после вспыхнуло золото. Прям как тогда, в подсобке, когда я успел словить эту поеботу — подсветился только тонкий ободок вокруг радужки. Но даже этого хватило, чтобы тело вновь завопило: «опасность!». Вейл поспешно отстранился, сделал шаг назад. Руки сразу же сцепил за спиной, его взгляд налился звериной тяжестью, и через секунду предо мной снова стоял Альфа. Не мужчина, не человек. Альфа.       — Ты не покинешь этот дом, — как приговор, как конец всем моим и без того провальным попыткам донести до него все то, к чему я по итогу приду. — Ты можешь забыть свою прежнюю жизнь. Ничего «как раньше» уже не будет.       Не. Всё. Это пизда полная. Уже тупо физически больно было что-то пытаться разъяснить. Он, блять, невыносим. Я вцепился в одеяло, а хотел в свое лицо. Содрать, сука, все от тупорылого бессилия. Чтоб агония заглушила весь ушат дерьмища внутри. Я… Я, блять… Балансировал на грани.       А он продолжил, будто не замечал, как меня за секунду переебало:       — Ты ни в чем не будешь нуждаться. Любая твоя потребность будет закрыта. Тебе не придётся бояться и бороться за своё будущее. Альфа никогда не оставит своего Носителя на произвол судьбы. Никогда.       Вот оно — абсолютное, тотальное, похуистическое игнорирование каждого моего слова. Его в рот не ебали мои загоны о доверии. Челу, походу, казалось, что он успокаивает, но для меня его слова, наоборот, звучали как наитупейший конец для всего, что я имел.       — И да, — глазища темные, непроницаемые и непозволительно жесткие. Он замер возле двери, отворив ее. — Из-за твоего перформанса на лестнице срок начальной реабилитации увеличивается до двух недель. Молодец, Кай. Так держать.       В тишине прозвучал звук закрывающейся двери. Я остался в сером, затхлом и едва болезненном одиночестве. Че… че я там хотел? Ливануть с уличных темок и выйти на более перспективную жизнь, где не буду загоняться изо дня в день? Пацан дал слово, пацан его и забрал, нахуй.