По закону зверя

      Тело трясло, башка готова была взорваться от всего, что происходило и, скорее всего, будет происходить. По прогнозам — беспросветная срань. Увы, блять. Но одно понимал глубоко и искренне: я точно не был в состоянии трезво мыслить. После того, как Вейл свалил, оставив давиться собственным душевным дерьмищем, я так и не сумел ни встать, ни шелохнуться. Хотя бы немного, хоть… переползти в более удобную позу, на крайняк. Не, нихера. С концами ласты отбросил, походу. А оно и неудивительно, странно только, что так и не подох. Зато адская боль, пронизывающая каждую гребаную клетку уебанского тела, постепенно меркла в беспощадной усталости. Все мельтешилось, смазывалось и плющилось: в голове, перед глазами, в ушах. Звуки… а были ли они вообще? В этом чертовом доме, похоже, все тонуло в непонятной воронке, заглушающей любой шум. Последние сутки я барахтался в пучине чистой злости и упрямства, выжигая фитилек своих сил до тла, прах которого потом щедро засыпал осколками ушлепского побега. Очевидный исход — в какой-то момент тело сказало: «Все, мужик, отбой», и отключило рубильник, особо не парясь из-за стрессовой обстановки вокруг. Тьмушечка родная накрыла мгновенно, без вырвиглазных снов, без каких-то мозговых заебов. Чистая, черная невесомость, в которой не нужно было шипеть и обороняться от всего вокруг. И это… да, было слишком хорошо. Я даже умудрился словить мыслю, что, блять, заебись было бы так с самого начала — отрубиться с концами, ну и… все типа. Ага, я, может, тоже бы хотел отыскать для себя наилегчайший путь в этой жизни. Такой же, по которому чапали эти волчьи пробники.       Но, видать, жизенка особенно меня не любила, потому что даже в сраном сне я до конца не мог отделаться от привычки быть каждую секунду на стреме. Чуйка умудрялась в «автономном» режиме продолжать бдить, считывать обстановку и возможные угрозы. Так что я не особо удивился, когда это мерзкое, до скрежета в зубах, отвратительное чувство опасности просочилось в холодную зияющую пустоту. И когда оно заебало настолько, что пришлось разлепить глаза, я во всей красе ощутил итоги, которые подвело мое тело, после всех похождений. Торс и грудак стянуло такой болью, что она могла бы посоревноваться своей тупостью со мной. Дыхание было хриплым, тяжелым, до мучительных спазмов. С трудом получалось делать даже крохотные глотки воздуха. Мне вдруг померещилось, будто я сейчас просто задохнусь к хуям собачьим, а лодыжка, беспощадно ебавшая целую ногу разом, насквозь протаранит кость своей пульсацией. Это был адовый пиздец, в который я кинулся с головой по собственной дурости. Грех теперь было корчиться, по факту.       Сквозь какофонию агонии и сонного бреда я осознал, что по-прежнему лежал на спине, что, вероятно, должно было облегчать всю ломанную поеботу, а значит, в последствии, сама по себе боль была в разы мощнее. Заебись, прекрасно. Но я так и не сумел допереть, по какой причине моя тушка вопила об опасности. Из-за предсмертных судорог? Дала, так сказать, возможность покорчиться напоследок в этом бренном мирке, чтоб осознал, что даже смерть не смилостивится надо мной. Подстава, не иначе. И все же от воспаленного мозга не укрылся тот факт, что воздух в комнате сгустился, сперся и стал тяжелее, почти осязаемым, таким, что мог сдавить легкие фантомным монолитом. Я загнанно запыхтел и, силясь согнать белесую плену с глаз, приподнял голову. Зрение прояснилось, постепенно, конечно, но все равно удалось рассмотреть обстановку. Кругом — чернота, но я выцепил в ней нечто насыщенное, выделяющееся, что-то глубокое в своей тени, подобно застывшей звезде. Хуйня не принадлежала ни стенам, ни кровати, ни другой фурнитуре. И… Хм… Это было, наверное, странно. Непривычно, жутковато, и странно.       Я сощурил глаза, позволил им привыкнуть к тусклому лунному свету, который рассек тьму бледным лучом, а после плавно очертил в пространстве контуры фигуры. Я бы сказал, довольно крупной фигуры. Широкая грудь, крепкие плечи. Затекшая шея не позволила нормально рассмотреть всё, поэтому я просто приподнял бошку еще выше, совсем немного, так, чтобы в следующее мгновенье встретиться с… Блять. Ну, конечно же я узнал эти пронзительные глаза, что намеревались слиться с самой ночью. Узнал бы из тысячи. Они, казалось, просто напросто поглощали лунный свет, который попадал на них белыми каплями. Я в моменте даже решил, что меня хватил сонный паралич. Не, ну, в принципе, а почему бы и да? Валялся на спине, вымотался не в ноль, а в минус, да и мозг знатно так вытрахали всякими сказками. Как говориться, приходи, родной, и присоединяйся ко всей этой психоделической оргии. И глубоко насрать, что до этого меня ни разу паралич не хватал.       «Заебись, нахуй», — устало подумал я. — «Теперь этот собачий выродок будет кошмарить меня даже во снах».       А самый сок был в том, что ебливое отродье стояло почти вплотную к кровати, что лишь сильнее подтверждало мою теорию про кошмар. Вот почему тело вопило, оно, типа, просто реагировало на ублюдский сон, не более. Черная херовина не шевелилась, не рычала и не тянулась к моему горлу. В принципе, если отбросить факт, что она откровенно пялила на меня посреди ночи, то фигура сама по себе не выглядела такой уж угрожающей. Но внутри все равно засело это… досадное, липкое и навязчивое. Тень вдруг протянула ко мне руку, я проследил за ее размеренным движением, давясь от прострела в ребрах, и заметил, как между длинных пальцев блеснул серебряный прямоугольник. Это… таблетки?       «Разумеется», — мрачно подметил про себя. — «Какой еще сценарий мозг мог подкинуть».       И вот, блять, чисто интереса ради, я протянул руку навстречу. Ожидал, что пальцы либо пройдут сквозь морок и рассекут воздух, либо я окончательно проснусь и обнаружу себя едва загнувшемся от боли. Ну, край — словлю ебучий эффект «сон во сне», и точно с концами распрощаюсь с остатками мозга. Но как же меня двинуло, когда пальцы коснулись блистера. Прям реально. Я ощутил его прохладу, ломкий пластик пленки, а следом чужое, живое, мать твою, тепло пальцев. Не спал. Нихуя, ни разу. Я моргнул, медленно поднял голову и с особым напряжением всмотрелся в лицо, которое до этого смазывалось серым пятном. Луна скользнула по скулам, задержалась на линии носа, очертила знакомый изгиб губ.       «Охуеть», — скривился я. — «Это, сука, уже какая стадия бешенства? Как долго этот долбанный маньяк стоит тут? Блять… У него че, эмоциональные качели по расписанию?».       Его шепот пронесся над самым ухом, низко так, с хрипотцой, до колющего зуда на затылке:       — Тебе нужно выпить лекарства, Кай.       Ну, нет. Его голос был слишком реальным, живым и объемным для кошмарного сна. Грудной, мягкий, патокой растекающейся по комнате и лунному серебру. И вот, чет как-то странно тельце отреагировало на него: внутренности сложились в трубочку, а боль, казалось, вспыхнула пуще прежнего, вгрызаясь в измученную душу. И я не мог понять, это не то нервы шалили, не то остатки здравого смысла и инстинктов. Вот нахуя Вейл приперся? Попиздеть об очередной сказке на ночь, в которой я нихуя не решал? Заявить опять, что я — его собственность? Добить окончательно, прорычав: «Даже таблетку без меня схавать не можешь»? Неловко, тупо и мерзотно. Но, увы, сил на то, чтобы свалить, не было. Абсолютно. Да и куда, блять, тут свалишь, нахуй. От столь дерьмового положения вязкая досада горечью осела на пересохшем языке и спазмом ударила в глотку. Я не знал, что говорить, не знал, что думать и делать, валяясь распластанным в кромешной тьме перед чудищем.       В поисках несуществующих ответов повернул бошку к окну — и то, скорее в попытке отгородиться от чужого, крайне назойливого присутствия. Жалкий, будто погрызанный волчарами полумесяц отражался в громадных окнах. Он отбрасывал кривые, изогнутые тени на стены и нагонял лишь большей жути моменту. Тучи, мимолетно затмевавшие луну, скользили по небосводу так легко и быстро, что я невольно подумал, что на улице поднялся сильный ветер, который вот-вот разбавит мерзлый дождь. Вдалеке, почти на линии горизонта, замерцали разноцветные огоньки. Время от времени их закрывали покачивающееся верхушки елей, а через несколько мгновений яркие блики и вовсе размазали первые капли ливня. Позалипать на всю эту безнадёгу так и не дало мое полудохлое тело, которое все еще пыталось как-то обороняться, и умоляло не спускать глаз с угрозы перед кроватью. Особенно если эта угроза — оборотень с отсутствующим пониманием личных границ. Я поморщился, вернул всё внимание к Вейлу, но руку от блистера так и не убрал.       Вот перед кем я выебывался? Перед кем геройствовал? Ради кого смиренно глотал всю боль, терзающую тушку на части? Ради себя? Чтобы что? Чтоб доказать, что мог продержаться и без таблетосов? А схуяли тогда во время паничек сразу же метался к заглушкам? В чем отличие? Почему сейчас я позволял себе давиться судорогами, когда мог тупо облегчить все страдания? В конце концов мне никто не выдаст почетное звание «терпила года». Да и боль, по чесноку, была такая, что мозги дрожали в черепушке, ударяясь о виски. Так что я при любом раскладе бы выпил эти гребаные таблетки. Рано или поздно. Просто не успел — тело рубанулось быстрее, чем импульс дополз до мозга. Я моргнул, плотнее стиснул пальцами блистер и вытащил его из чужих пальцев. Дал себе несколько секунд на моральные сборы и, запихнув остатки сил в кулаки, подтянулся ближе к изголовью, опрокидывая весь вес на локти. Ребра ожидаемо завопили надоедливой, колкой пульсацией, ногу стянуло невидимой проволокой, которая беспощадно вонзалась в мышцы с каждым новым движением. Грудь, живот, ладони и шею — все болезненно выворачивало наизнанку нетерпимостью к любым поползновениям. Фигура Вейла едва заметно дернулась ко мне, когда я особенно сильно скривился, зажмурившись от изощренных мучений. Ну, конечно. Волчьи глаза, нахуй. Я, блять, готов был поклясться всем, чего у меня не было, что он видел в этой сраной темноте лучше меня при свете дня. И, очевидно, что каждый мой хриплый вдох, каждый микродрожащий жест был для него ясен, как… хуй его знает. Я попытался вытолкнуть из башки все мысли о нем, все негодование и животное желание отползти на другой конец постели, подальше от его запаха и голоса. Хоть обратно в угол, хоть под кровать. Я понимал, что нихуя сделать бы не смог, поэтому скрипнул зубами и выдавил ебучую таблетку. Пальцы сразу же нащупали вторую, намереваясь открыть и ее, как вдруг:       — Одну, Кай, — произнес он таким вкрадчивым голосом, будто хотел, чтоб я с концами уже задохнулся, только в этот раз от его тона.       Пальцы так и замерли на второй ячейке. Медленно, ненормально-медленно поднял на него взгляд и уставился в самые глаза. Все вопросы дохли еще до того, как успевали плотно сформироваться в башке, так что я просто шумно выдохнул через нос и с демонстративным, едва ли не театральным звуком бросил остатки таблеток обратно на тумбу. На сухую закинул одну в рот, по привычке, скорее. Собрался было уже проглотить, как губ коснулось прохладное стекло стакана. Блять. Я аж дыхание задержал, отстранился от воды и снова покосился на Вейла. Чего на этот раз ему в башку ударило? Нахуя этот цирк «я добрый, я защитник», если его через парочку минут опять переебет, и он слетит с катушек. Вместо наигранной заботы будет скалиться и рычать, насильно вливая эту самую воду мне в глотку. Я отлично помнил, как несколько часов назад эта тварь обрубила все попытки достучаться до него. Вот честно, у меня не было ни сил, ни желания устраивать очередной словесный замес. Мозг втихую уже догорал, и я не сумел бы найти ответ даже на его блевотное «ты мой».       Подцепил стакан и залпом осушил, не проронив ни слова. Таблетка тут же противно расползлась во рту едкостью, до рвотных позывов. Ебло перекосило знатно, но я все равно проглотил. Если эта штука действительно облегчит мои страдания, то я готов потерпеть. Один хер не впервой дрянью закидываться. Когда убедился, что таблетос благополучно осел в желудке, отставил стакан в сторону и снова уставился на Вейла. Лунный свет подцепил его профиль и посеребрил зачесанные назад волосы. Даже посреди ночи он шарахался весь при параде. На его лице мелькнуло мимолетное, безмолвное удовлетворение, словно в башке он отметил очередной пунктик: «Ржавый утырок захавал лекарства». Но спрашивать я, конечно, не собирался. Внутри по-прежнему свербело и скребло от разговора, от бессилия, от ощущения, что, ну, ему откровенно поебать на меня. Просто бдит, чтоб его палочка-выручалочка для волчьих истерик не откинулась раньше времени. А что, да как на моей тленной душонке — по хуям. Большим и искренним. По итогу долбоебом оказался я, просто, видать, не умел нормально доносить претензии до умалишенных нелюдей. Противно было от себя, от него, от того, как легко он переворачивал всю мою жизнь, оставляя с голой, помятой задницей и расшатанной нервной системой.       Короче, пошел Вейл нахуй. Это все, что я искренние мог пожелать ему посреди ночи. Молча сполз немного ниже, скользнул по простыням, переворачиваясь на здоровый бок, а после натянул одеяло на всю тушку с головой, избавляя психику от чужого, до жути неуместного присутствия. Вот и всё. Вот и поговорили. А хули он ждал? В жизни бы не поверил, что Вейл приперся сюда чисто, чтоб таблетками накормить. Может, у него какие-то пристрастия были к спящим людям, хрен знает. Как ни глянь, ситуация так себе. Больно неловкая. И… стремная. Было бы заебись, если б до него допер мой красноречивый жест и он вытряхнулся куда-нибудь на свой этаж, к своим шавкам и обязанностям, оставив меня дохнуть в тишине. Я вцепился в мягкое, воздушное одеяло, которое пахло свежестью и чистотой, в отличии от меня. Держался крепко, несмотря на то, что ладони неприятно саднили и тряслись, вторя дрожащему телу. Все еще не отпускало. Ни боль, ни нервяк. Я вытаращился в беспросветную тьму и понял, насколько в голове было пусто. И я, и организм не понимали, что теперь делать дальше. В таком состоянии я не мог ни защищаться, ни бежать, ни предпринять что-то действительно стоящее. Все шансы, до этого не превышающие отметку «ноль», стремительно уходили в несуществующий бесконечный минус. Одно было кристально ясно: ждать. Ждать, пока все немного заживет, пока каждая попытка вдохнуть не перестанет отстреливать осколками в легкие, а нога накроется с концами. Жаль только, что мир, там, за пределами этих стен и лесов, не особо будет дожидаться меня. Ну ведь, надежда умирает последней? Ага. В моем случае она и не рождалась.       В какой-то момент воздуха стало не хватать, я тут же стянул одеяло с головы и вдохнул полной грудью, до боли, до спазма, чтоб не зажался грудак. Ребра моментально пиликнули ответом на столь резкие движения. В комнате, к моему великому счастью, было пусто. Никаких светящихся глаз, никаких таинственных фигур и звериных замашек. На секунду я даже решил, что окончательно поехал крышей или мне все-таки приснился нелепый кошмарик, если б не мокрое пятно на футболке — я умудрился пролить немного воды, пока хлебал ее, держа стакан трясущейся рукой. Бля, и я вот не знал, че на самом деле было получше — на серьезке словить паралич, или осознать, что Вейл действительно приходил. Стоял, ждал, пока я проснусь, чтоб напичкать таблеткой. Вопрос в том, на кой черт именно сейчас, с чего вдруг вспомнил. Решил поиграться в заботливого врача, аки, держит слова про «благодетеля, что всегда будет рядом»? Решил набить парочку очков в моих глазах? Зря старается. Честно. Мне искренне похуй. И, к его сведению, таблетку я сам сожрал. Потому что я так решил. Я. Сам допер, что не вывезу. Не он. Не его сказки. Не его жалость. Я, блять. Сердце даже чет ускорило ритм, предаваясь тленным мыслям. Я уставился во тьму, туда, где, по воспоминаниям, должна была находится дверь. Постепенно стал чувствовать, как начало клонить в сон. И, пожалуй, это был самый наилучший виток событий за последние сутки. Это значило, что еще несколько часов я проведу в блаженном бесчувствии и одиночестве.       Когда проснулся и разлепил заспанные глаза, подзавис на пару секунд. Внутри нечто ухнуло вниз, в самый живот, когда перед взором предстал белоснежный потолок, без привычных трещин, пятен плесени и прочих приятностей жизни. Чистый, ровный, прям как в больницах. Я на серьезных щах пересрал в моменте, что дернулся аж. Неужто загремел в больничку? Но память поспешила на помощь и с особым мерзопакостным удовольствием подкинула слайд-шоу недавних приключений. Волки, Вейл, билетики и прочая поебень. Не, отбой, нормально всё. Радовало только, что тело не ныло. Таблетка, сон или все разом — хер знает, главное, что долго это не продлится. Я слишком хорошо знал свой организм. За окном небо затянуло тяжелыми, серыми тучами. Стёкла украсили множество серебрянных капель. Они лениво скользили вниз, подхватывая своих собратьев по пути, чтобы затем нахуй сброситься с… низа окна? Ни подоконников, ничего — сплошная панорамщина. Я какое-то время глядел на серую кашу — в бесконечные леса, покрытые дождливым туманом, в отступающую ночную темень, и просто позволил себе существовать в моменте, не цепляясь ни за что. Когда ночью на луну смотрел, заметил вдалеке то ли огоньки, то ли зарево, то ли глюки на фоне усталости. Сейчас же не было видно ничего, да и небо нависало достаточно низко. Значит, дождь будет лить аж до вечера. Вот когда стемнеет, тогда и позырю, чего там мерещилось.       Грудь внезапно охватил легкий тремор. Пока еще не паника, нет, но такой мелкий, мерзкий гундеж, который обычно вспыхивал, когда жизенка катилась по наклонной, а я даже не старался делать вид, что держал контроль. Нужно было ухватиться за что-то привычное, обыденное, чтоб с концами не расклеиться. Может, рутину какую-то поделать, дабы доказать паникеру-мозгу, что я все еще мог что-то решать. По-хорошему, я должен был лежать бесчувственным пластом и не рыпаться, пока всё не заживет. Ради своего же блага. Но, бля… Разлагаться в поту и застоялой боли тоже не очень-то и хотелось. Надо бы смыть с себя ощущение помойки, в прямом и переносном смысле. Я еще раз окинул комнату изучающим взглядом, вернее, ее часть, и стал прикидывать, чего б сломать такого, чтоб воспользоваться как опорой. Бегать не собирался, мне бы до ванной комнаты доползти. Взгляд зацепился за ножки кресла. В теории, если выломать, то почему бы и нет… Или — взгляд упал на торшер в углу — о, его подогнуть. Не был уверен, насколько прочная железяка ствола, но в перспективе, казалось неплохим решением. Повернул бошку в другую сторону. Все тот же аккуратный минимализм, мягкий свет, казалось бы, заебенный простор, да только смысл, сука в нем, если я ходить не мог. Но от взгляда не ускользнула одна вещь, та, которой раньше и в помине не было. Я аж опешил. Рядом с кроватью, прислоненные к тумбе, стояли…       — Да ну нахуй, — вырвалось шепотом. — Ебать. Костыли.       Не, реально костыли. Самые настоящие и самые обыкновенные, высотой под мой рост. Матовые, с мягкими накладками под руки. Я… У меня аж пальцы онемели. Пару раз даже протер ладонями лицо, моргнул, прищурился, на случай, если отходняк от таблетосов словил. Костыли никуда не испарились. Мать мою. Какого хрена вообще происходит? То есть, вместо того, чтобы выебать за попытку побега, мне, типа, подогнали нихуя себе зашибенную возможность передвижения? А это как работает? Сначала грызут, потом пытаются зализать. Потом снова кусают, потом опять изрыгивают попытки извиниться? Мне аж фыркнуть захотелось, и вовсе не от радости, блять. Вейл снова кичится обещанной заботой или что? Кто поймет этих зверей… Пока копался в мыслях, выцепил взглядом небольшую аккуратную записку, лежавшую на столике. Недолго думая, потянулся к ней. Подметил, что, по идее, ребра должны были хорошенько стрельнуть от этого движения, но пока, видать, реально организм только просыпался. Подтянул записку, не стал брать в руки, просто вытянул шею, и стал вчитываться в ровный, а главное, блин, читабельный почерк.       «Надеюсь, спалось нормально».       И тебе доброе утро, Вейл.       «Предвижу, что сидеть на месте всё равно не будешь, поэтому, пожалуйста, если надумаешь снова травмировать свой организм, то воспользуйся костылями».       Ему бы сарказму поучиться, честное слово. Такая почва была для моральных унижений, а он все просвистел.       «Не лучшее решение при твоем состоянии, но, по крайней мере, будет немного легче, не так травмоопасно. Ходи недолго и только по необходимости. Все же рекомендовал бы тебе оставаться в относительном покое».       Я снова провел ладонью по лицу, попытался понять, что же я на самом деле ощущал от… всего этого. Попытка вышла неудачная, поэтому я тупо уставился в листок, дочитывая концовку.       «Как минимум за двадцать минут до использования костылей не забудь выпить обезболивающее…»       Взгляд споткнулся о мелкую херовину рядом с последней строчкой. Эм... Смайл? Еще такой тупой, носатый, с намеком на улыбку. Ощущение, будто его нахуярили в последний момент, чтоб сгладить обстановочку. Но чет как-то мимо. Я даже нахмурился и подзавис. Это точно Вейл чирикал? С его-то ровным таблом и вечным «все под контролем»? Бурундук? С его замашками психопата, который нож воткнет тебе в печенку и потом пластырь предложит? И то для того, чтоб ты не так быстро сдох, а он со спокойной душой продолжил свою резню.       «Если Элвин, то он гандон. Но хотя бы честный в своем гандонстве», — подумал я скверно и уставился на таблетосы. Ночью выпил, эффект еще держался, но спадал. Один хуй я при любом варике поползу в ванную, так что лучше выпью, чтоб силы не уходили на корченье ебала. Схватил блистер, выдавил таблетку и закинул в рот. Блевотная. Налил в стакан воды и залпом осушил. Первый, второй, третий. Сушняк нехило так стянул горло, будто наждачкой. Даже губы обветрились за ночь. Каждый глоток ледяной глыбой оседал в пустом желудке и вызывал не самые приятные спазмы. Организм моментально словил на ошибке — тошнота встала влажным комом, который щекотал где-то под языком, а потом стал проталкиваться выше и выше, подобно ебанной волне. Я подался к краю кровати, благо было прям рядом, и приготовился очиститься святым духом прямо на пол. Если попаду на ковер, будет не прикольно, так что я постарался дышать носом как можно глубже. Даже если легкие вопили, даже если в бошку начала бить кровь, вызывая головокружение. Вдох и выдох, блять. Упрямо, как умел. Еще раз. Вдох. Сглотнул. Выдох. Вдох…. Спустя пару минут стало отпускать. Я поспешил вытереть ладонью рот, снова проглотил вязкую слюну и медленно выпрямился.       — Вот срань, а, — прошипел сквозь зубы, когда тело вспомнило, что должно болеть. В любом случае, ночью был прям адовый пиздец, сейчас ну… нормалек. Терпимо, и это главное. Дальше — лучше, если таблетка подействует.       Вернулся к костылям. Честно, я ими никогда не пользовался, и, блять, не особо хотел практиковать подобный первый раз. У нас вообще считалось, если доктора притараканили эту шнягу — все, тебе полный пиздец. Приятно, ничего не сказать. Но вот выбор между «быть гордым ебалаем на своих не ходячих двоих» и «менее гордым, но иметь возможность ходить» отрезвил. В конце концов, никто ж не заставляет выползать в люди с ними. И в нелюди тоже. Я осторожно свесил ноги, сразу же приобнял себя за ребра. Выждал пару мгновений, а после обхватил обе трости и подтянул к себе. Поелозил по ним рукой, будто оружие проверял, чесслово, они были достаточно тяжелыми и явно внушающими доверие. Гораздо лучше ножки кресла. Я прекрасно понимал, что костыльки — спасение для лодыжки, а вот что насчет ребер? Будет больно. Будет ебать, как больно. Уверен, от каждого переноса веса на руки, от каждого шага и вздоха пробьет нехило так.       Еще пару секунд сидел с ними, прикидывая, как вообще, блять встать, чтоб ебалом землю не пропахать. Че там Иисус обычно говорил всем больным? «Встань и иди»? Ну вот и проверим, работает ли. Шумно выдохнул, вцепился покрепче, сосчитал до одного и поднялся. Мир покачнулся, в глаза ударила рябь, но я устоял. Дыхание сбилось сразу, в груди чет передернуло, хотя скорее даже сжалось, пришлось аж судорожно глотнуть побольше воздуха, чем хотелось, потому что организм потребовал свое. Лицо на мгновение перекосило, как и ожидалось, но я не отступил. Давление полностью перенеслось на плечи, подмышки неприятно сдавило, но вот нога… О, она не разрывалась горячей агонией. Пульсировала, конечно, но не так, что б прям… Бля, если сравнивать со вчерашней лестницей, то я не имел права даже задумываться о схожести. Ее и не было. Небо и земля.       — Ну, нихрена себе, — пробормотал вполголоса. — И хуль поцики еблами воротят от таких технологий?       Разумеется, эго начало шкрябать изнутри, мол, я выглядел еще более жалко, чем обычно. Но я добротно послал его. Не собирался менять свое благополучие на ебливую гордыню. Ее прокачать можно, а вот здоровье — только поддержать, если с концами убью. Не, спасибо. В комнате, помимо основной, было еще две двери. Мне как-то пох на них вчера было, но сейчас нетрудно было догадаться, что одна, скорее всего, вела в ванную, а вторая — в толкан. Я переставил костыли и сделал кривой шаг здоровой ногой, затем осторожно протащил в воздухе больную.       — Ништяк, — буркнул искренне, когда лодыжка легонько отозвалась на шаг, вместо того, чтоб взорваться болью. А вот грудак был иного мнения — каждое ебанное движение тянуло в ребрах, и уже через пару кривых пролетов стало казаться, что мне, блять, сейчас вообще нахуй перекроет дыхалку, чтоб не рыпался. Пришлось остановиться. Задрал бошку и сделал несколько длинных вдохов. Неприятно, конечно. Зуд в легких постепенно угас, и я воспринял это как знак продолжать свой тернистый путь. Топал медленно, криво, с ебучими паузами, но зато пер. Сквозь пыхтение и сопение я таки доковылял до первой двери. Ручка поддалась без особых усилий, в тот же миг вспыхнул автоматический свет, который залил ванную теплым тоном. Ахуел, конечно же, от ее размеров.       Плиточка ровная, светлая от пола и до потолка. Чисто, без потеков, налета и плесени, без вездесущего ощущения «старого дома». Вдоль стены растянулась белоснежная раковина и зеркало, которое заняло большую часть площади. Если мне глаза не изменяли, то эта комнатка была, ну, наверное, с половины моей хатки… И то больше, думалось. Блять. В чем смысл настраивать такие огромные ванные? Чисто, чтоб место занять? Мне определенно не дано было познать сию истину своим скудным, обедневшим мышлением. Дабы отмахнуться от оборзевших мыслей, еще раз все осмотрелся. В конце ванной заметил очередную дверь. Ага, значит, она вела в толчок, в таком случае, интересно было бы заглянуть во вторую, ведущую из самой спальни. Но это уже потом, как-нибудь. Я прислонился спиной к стене, холод кафеля всосал часть жара с плеч и подарил мимолетное облегчение. Сил кот наплакал, но я все равно не мог заставить себя сидеть на жопе ровно.       Я давно заметил за собой такую странную шнягу: стоило надолго застыть на одном месте, ну, типа, буквально — начать сидеть сложа лапки, как мир сразу же начинал давить и сжиматься. И прикол в том, что эта давка происходила… изнутри, что ли. Что-то щелкало не во внешнем, а во внутреннем — терпение, силы, может надежда даже, хуй знает. Любая фигня, которая обычно помогает держать себя в руках. Я ж никогда не чувствовал себя в безопасности. И под этим «никогда» я имел в виду, что вообще ни разу. Ага, сам ахуел, когда спустя время стал по крупицам обдумывать свою жизнь, разбирал прошлое и детство подобно ебанной свалке. Мать была, а вроде и нет. Я помнил ее прикосновения, мягкий голос и привычки, но эти моменты были… ничтожны? Сначала я подумал, что я неблагодарный эгоист, который разом перечеркнул все попытки матери вытащить нас в более перспективную жизнь, а потом как допер, что воспитание, любовь и опору — все это она передала на милость своей религии. «Бог тебя любит, сынок, а я не могу сейчас. Молись, читай, слушай проповеди, там и расскажут, как надо жить». Конечно, утрировал, но по факту именно так все и было. Я не имел права винить её. Сколько ни пытался, но так и не сумел понять, что ж в жизни ее так подкосило, что она связалась с батяней и похерела все, че только можно и нельзя. Как, блять, добровольно отказалась от нормальной житухи и сдалась на милость этому тирану. Говорила, что ее любовь исправит его. А подумала ли она о том, что сама сгорит быстрее, чем тот просохнет от очередного запоя?       Ну и короче, от вечного «сейчас некогда, сам как-нибудь разберись» у меня зародилась хроническая, блять, тревога. Иногда она притихала, иногда вспыхивала так, что хотелось шлифануть чем-нибудь острым по артерии, дабы не болтыхаться в ее омуте. Но она всегда была со мной. Типа, как фоновый шум, к которому по итогу привыкаешь. За это мне и нравились люди — они ко всему привыкают. Наверное, чуть ли не лучшее качество двуногих. В общем, мелким был еще, когда заметил, что что-то не так. Причем максимально тупым, всратым путем. Стоило солнцу скрыться за крышами, как внутри все покрывалось мерзопакостной, липкой хуитой. Темнело на улице — темнело внутри. В те мгновения могло ничего не происходить, ну, там, ни разборок, ни скандалов, то есть, по факту, почвы для загонов не было. «А, нет», — твердило тело и воспринимало ночь, как угрозу безопасности. Оно считало, что в темноте шансы выжить значительно уменьшались. Я тогда не догонял, что за фигня творилась, приходил к маме, мялся на пороге, чет бубнил, что как-то херово мне. Страшно, будто умру прямо сейчас. Прям в эту секунду. Она мягко посмеивалась, гладила по голове и повторяла одно и тоже: «Ты всегда был слишком впечатлительным и вспыльчивым». Ага, ну, нервный, блять, маленько. Выдумщик. Я ей верил. А че еще делать, если рядом больше никого не было. Батек не в счет. И хорошо, что в те мгновения его не было.       В общем, иногда мамино снисходительное «не выдумывай» правда успокаивало. Раз она не видит угрозы, то, наверное, ее и нет. Тревога на время отступила. Потом началась школа, мои попытки влиться во взрослую «пацанскую» жизнь. Батек плотнее насадился на иглу, дома стало душно и опасно уже по-настоящему. Тревоге стало не до мнимых приколюх, она занялась уже реальным выживанием. Тут тебе и адреналин халявный, и стресс, и переключение с внутреннего канала на внешний. Ну, типа, да, снова нормальная жизнь, по моим меркам. И я даже умудрился забыть, что когда-то испытывал странные выбросы паники — списывал на детскую истеричность и желание привлечь внимание матери. Прошли еще года. Наступил мерзкий, бесячий период вот этих всех гормональных изменений. Выгорел по итогу. Ничего не хотелось: ни орать, ни ходить на стрелки с ребятами, даже из дома выходить. Дрейк, помню, тогда еще сказал, что понимает меня. Проходил уже нечто подобное, посоветовал не сопротивляться, дать этому состоянию побыть некоторое время. Мол, чем больше борешься, тем сильнее вязнешь. Я поверил.       Залег на дно, пластом, как и хотелось. Батек прямо праздник устроил — съебался в очередной загул, так что дом погрузился в довольно редкую тишину. Рождество на носу было, мать пропадала на работе и в церкви, готовилась к сочельнику — вызвалась репетировать с детьми сценки. Счастливая ходила, я даже, наверное, рад был за нее. В общем, выдались идеальные деньки, чтоб втихушку отлежаться, переждать эту пучину несусветной херни и дальше вернуться к прежней жизни. Неделя, всего-то неделя. Я не высовывался из комнаты, ел кое-как, двигался по минимуму. Но легче не становилось. Наоборот, в какой-то момент мозг так переебало, что он начал видеть угрозу в каждом шорохе. В знакомых вещах, в собственном дыхании, в ритме пульса. Все, что окружало меня всю мою жизнь, вдруг стало подозрительным и опасным. Мысли тяжелели в голове, тащили на еще более глубокое дно. И тело… да, реагировало на них. А потом… потом память начала кидаться всполохами воспоминаний, в которых батек оказывался сильнее меня. Я будто снова превращался в того мелкого щенка, загнанного в угол. Стремно, на самом деле.       Тогда и началось все веселье. Настоящие панические атаки, не те детские вопли «мне страшно», а до удушья, до того, что мир двоился в глазах, а тело немело, становилось ледяным, зажатым, как у настоящего мертвеца. Я забивался в угол, вжимался в стены, вгрызался ногтями в свои руки и ноги, чтоб заткнуть эту внутреннюю разруху физической болью. На тот момент ничего получше не нашел. Справлялся как мог. Помнил еще, как челюха болела от того, с какой силы стискивал зубы. Небось, продавил себе там все. Я был уверен, что сердце не выдержит, и я просто сдохну с концами. Потому что полоскало знатно, днями напролет. Адреналин хлестал так, будто я безвылазно ебашился в драках с пацанами. А по факту? Просто сидел и не понимал, схуяли стал таким зашуганным, не понимал, что делать, к кому идти и что говорить. Просто ждал, когда отпустит уже хотя бы немного.       Потом, спустя еще несколько лет, начал немного рефлексировать, когда на работе появлялась свободная минутка. Само по себе происходило, залипал в точку и прокручивал свои ощущения и события. По итогу понял главную поеботу всей этой системы: Я сам. Моя голова, мои мысли, моя реакция на них. Не батя, не мать, не бог и не ночи. Видать, обломался где-то мелким, дал трещину, и все покатилось. Короче, все перетекло в такую фигню, что если что-то угрожает привычному раскладу жизни: типа отсутствия бега по дворам, драк, сигарет и прочей хуйни, когда мозг теряет свою мнимую стабильность и вот то самое ощущение хоть какой-то «безопасности» — то лови вместо этого панику, мужик. Задыхайся, тряси руками, ссысь своего батька и слушай, как сердце рано или поздно проломит твои ребра. Пока не выдохнешься, пока не спустишь энергию, которую должен был влить в тот самый «привычный расклад жизни». И организм запоминает: ага, заебись разрядка. Берем на вооружение. Схема простая до тошноты: что-то переебывает менталку. Наступает апатия. Закрываюсь в себе. Лишаю тело привычного способа снять напряг. Это все копится. Отвратные мыслишки набирают обороты. Этому всему необходим экологичный выход, а его нет. Тело запускает свой процесс «очистки» уже через тревогу. Накрывает паникой, выжимает как тряпку, а потом оставляет опустошенным приходить в себя. Обнулились, как говорится.       Вот, сука, почему я не мог позволить себе сейчас тупо сидеть на месте. Меня нехило так переебало за последние дни, менталка просела, и если я еще ко всему этому перекрою возможность сбрасывать ментальный мусор через движения, то загнусь. Нет, конечно, я не страдал этой хуйней на постоянной основе. Вот, например, когда на время решил завязать со всем этим уличным делом и заныкался на работе у Седрика, тогда психика восприняла перемены неожиданно мягко. Я рефлексировал, влился в определенный ритм жизни, из которого выпали драки и прочая жесткая поебень. Адреналин направлял уже в свои намеченные планы и цели, что, вполне себе было неплохой разрядкой. Работа выматывала хорошо, тело все устраивало. Меня тоже. Поэтому когда внезапно появился Дрейк, вот там уже снова что-то зашевелилось. Пришлось снова начать жрать таблетосы, которые мне посоветовал один типок в смутные времена. Помогали.       Поэтому я сейчас шатался, как в жопу ужаленный. Тащился в этот ебучий душ. Это не героизм, не гордость, не показное упрямство, но единственный на данный момент способ не поехать кукухой. Мне не очень хотелось расклеиваться в паничке на глазах у этих полудурков. Так что я не ебанутый бунтарь. Ну, может, самую малость. Просто помню, чем обычно заканчивается «тишина». Ничем хорошим, нахуй.       Мысля о душе прочно засела в головешке, аж до реального зуда. Хотелось смыть все, что без гордости насобирал за последние дни: кровь, пот и чужие прикосновения. Хоть на пару минут ощутить бы себя чистым куском мяса. И вот, в кои-то веки, что-то свыше было благосклонно ко мне — в углу стены, аккуратно вписанный в дизайн, виднелся душ. И, о, боги, он был без кабины, бортика и поддона. Тропический, нахуй, или, как там снобы называли сие творение. Короче попер к нему, сжимая костыльки сильнее прежнего, а то плитка под ногами не особо внушала доверия. Но, стоило бы заметить, что и у самого душа, и рядом, лежали нехилые противоскользящие коврики, а у стен крепились металлические, черные поручни, чтоб, если че, — ухватиться. Удобно, базару ноль. Я перевел дух, одну палку прислонил к стене, чтоб не уехала, вторую оставил под подмыхой, так, для подстраховки, и вцепился в край футболки. А потом всё, завис. Неспокойно было. Что-то сосало под ложечкой. Задрал бошку и медленно осмотрел один угол комнаты, потом второй. Скользнул глазами по зеркалу и верхнему краю стены. Камер не заметил, но это «видимых», скорее. Если захотели, уверен, запрятали так, что будь здоров.       — Чьи проблемы? — шикнул себе и медленно стянул футболку через голову. Подумал, что откинусь нахрен от столь активных движений и еще более активной боли, последовавшей за ними. Она растеклась по грудной клетке, плечам и шее, но жглась уже не так протяжно. — Правильно, Вейла, — и после этого девиза скинул в кучку шорты с труселями. Свежий, прохладный воздух куснул кожу, а после пробежался по синякам и царапинам, заставив вспыхнуть легким ознобом.       Ну, выглядел я так себе, если делать выводы по отражению напротив. Местами разодранная кожа, синяк на синяке и синичище погоняет. Кучка ссадин, особенно на груди и плечах, а торс и лодыжка были наглухо забинтованы, так что я не мог в полной мере оценить масштабы урона. Вот только бедра были относительно нормальными. Красавчик прямо. По-хорошему, стоило, конечно, разобраться со всеми этими повязками, но мне было так, сука, лень. Я мог бы просто включить душ и, зачерпывая водичку в ладони, лить на открытые участки тела, смывая все по чуть-чуть. Ага. Мне ж и так мучений не хватало. Короче, пошло оно всё далеко и надолго. Ткнул в первую попавшуюся кнопку, и сию же секунду холодная струя прицельно уебала мне прямо в лицо. Часть попала в глаза, другая в нос, а третья в глотяру. Почти захлебнулся от такой неожиданности, пришлось экстренно откашливаться и плевать под самые ноги. Уцепился за поручень одной рукой, а второй стал смахивать воду с лица, жмурясь оттого, как неприятно щипали глаза и нос.       — О… х… ты ж, блять.       Несколько глубоких, хриплых вдохов, и я снова уставился на кнопочный парад. Вот еблан тупорылый — в самом центре находилась большущая кнопка. Очевидно, сука, что ее нужно было нажимать. Да плевать уже, честное слово, стоять голышом в чужом доме и разбираться с ебучим душем — последнее, о чем я мечтал. Ткнул ее кулаком, на всякий зажмурившись, в случае очередного форс-мажора. Но когда вода полилась сверху, мягким, широким потоком, позволил себе выпрямиться. Сделал еще шаг вперед и приподнял лодыжку, чтоб избавить от лишней нагрузки. Бинты моментально намокли, потяжелели. Тот, что затянут был на шее, впитал воду и стал давить, доставляя… довольно странные ощущения. Почему зацепился за них — непонятно. Подставил лицо под струи и позволил воде мерно стекать вниз. Усталость, конечно, никуда не отступила, но стало гораздо легче существовать. И мысли, почуяв легкое расслабление, сразу же замельтишили в голове.       «Ты не покинешь этот дом», — голос Вейла ни с того, ни с сего вгрызся в душу, причем еще с таким грудным, уверенным рычанием, что меня аж передернуло. Я сплюнул воду и нахмурился. Вчера я выжег все запасы ярости, сам себя разьебал изнутри до состояния тупой дрожи, и сейчас… в голове все было сожжено. Ничего, кроме «ок, как скажешь, так и будет, только отвянь», там не скреблось. Я не мог назвать это смирением — меня бы уже не было на этом свете. Скорее усталость, банальное притупление эмоций и желание отложить разборки на потом, когда появится энергия. Обычно, когда что-то торкало, я давал мыслям и чувствам кружить несколько дней, плющиться, сжиматься, накручиваться паникой, а потом всё само потихоньку отпускало. Наверное, в этот раз следует поступить так же. Если не подохну, разумеется.       Намылил бошку, лицо и кожу, старясь избегать лишний раз бинтов. Тело скрипело, ныло и хрустело, неповоротливо следуя за моими движениями. На каждый наклон, каждое прикосновение к спине или груди я твердил ему немного потерпеть. Самую малость. Сейчас все закончится. Еще чуть-чуть. А ему хоть бы что. Поэтому после второй вспышки темени в глазах я понял, что лучше бы съебывать из душа поскорее, если не хочу рубануться прям на кафельную плитку. Но мне жизненно необходимо было смыть из головы образ Вейла, тупого бурундука, их глаза и этот золотой всполох, когда каждый из них твердил, что я не выйду отсюда.       Полотенце, к счастью, уже услужливо висело совсем рядом, на загородке. Я выключил воду, схватил его и, прикусив губы до боли, чтоб перекрыть нытье ребер, попытался обмотать его вокруг бедер. Узел вышел кривой, но вроде держал. Я ухватился за костыли и позволил себе привыкнуть к новому весу: мокрые бинты, влажные волосы и тяжеленное полотенце — все ощутимо давило на руки. Обратный путь сопровождался молитвами, «хоть бы не уебаться и не поскользнуться», а то перспектива пережить вылет из тачки, поломанные ребра и лодыжку, но откинуться от удара виском о плитку, выглядела чересчур комичной. Даже для меня. Остановился я уже у раковины. Старался не залипать в отражение, потому что без ублюдских комментариев не обошлось бы. Единственное, что порадовало — рана на виске, которую я заработал, столкнувшись о толчок одним утром, уже почти затянулась. Здорово. По остальным недугам — ну… я старался. Ждал, когда заживут. Уставшие глаза, мешки на пол ебала, что убого контрастировали на фоне истощенного лица, рассеченные скулы…       — Блять, и как я в девственниках не остался, — хрипло заметил своему придурковатому отражению, и поспешил уставиться в раковину. Включил кран. Снова ополоснул лицо, особо не замечая, как защипали мелкие ранки. Вот она. Привычная, родная суета — умыться, вытереться, почистить зубы — работала лучше всяких техник дыхания. Мозг, наконец, получил свою дозу «привычности», и отъебался с тревожными воплями. По факту, по большей части я только из-за него выполз на этот тернистый путь умывалки. Так, в принципе, мог бы и перетерпеть.       К тому моменту, когда я вылез из ванной обратно в комнату, тело, конечно, чувствовало себя свежее, но точно не бодрее. Мне даже вспомнились моментики, когда я настолько выматывался на работе, что домой валил на автобусе. Даже засыпать умудрялся, уткнувшись лбом в окно. Правда, так мотало обычно только под зимние праздники. Кароче, да, было время. А сейчас че? Вот это вот… все непонятное. С горем пополам добрался до второй двери, приготовился узреть второй королевский толкан, но сюжетик снова решил удивить. За дверью оказалась гардеробная. Ну, типа, реальная, настоящая. Как… магазин, блять. Пиздец. С каждым подобным мажорским открытием, мне все отчетливее мерещилось, что я походил на жалкого микроба-планктона-долбоеба, который ахуевает с тупых мелочей по типу отсутствия плесени на потолке. Стеллажи, полки, вешалки с кучей вещей. Ровные ряды одежды, кроссы, футболки и прочие прелести жизни, которые до сих пор доводилось вкушать мелкими крохами. Все в размер, все, блин, слишком хорошо, будто сам выбирал эту бурду. Ну, вот как такое возможно?       Сердце неприятно резануло. Я поежился, хотя в комнате было достаточно тепло. Странные ощущения. Крайне странные. А нормально ли вообще все это? Ну, то, что я пользовался чужим душем, собирался надеть чужую, очевидно не дешевую одежду? Не, голышом бегать тоже особо не вставляло, просто…       «Да-да, Кай. Добавь себе еще причин для загонов. Тебя, если че, сперли, так, для справки. Думаешь, убогие поползновения в сторону воды и вещей заденут этих псов? Они их даже не заметят», — мрачные мысли, на удивление, оказались не такими уж тупыми. Я проглотил блевотный комок неловкости и ухватился за ближайшую полку. Достал первые попавшиеся труселя и наспех натянул их, отвязав полотенце с бедер. На этом организм хотел закончить сегодняшние подвиги, но больно неуютно было оставаться вот так, полуголым. Не то, чтобы я ссался и опасался каких-то, бля, не знаю, приставаний, что ли. Плевать было на них, я думал лишь о том, чтоб не промерзнуть внезапно. Ну и не выглядеть совсем уж уязвимо в глазах блохастых. Потянулся за безликой футболкой, когда взгляд зацепился за знакомый кусок ткани на вешалке. О. Я медленно вытянул руку, снял вещь с плечиков и развернул. Ого. Худи. Типа. Мое. Ага. Оно самое — с растянутой тканью, обосранным принтом, который едва было видно, и убогая попытка заштопать дырку у кармана. Постиранное, чистое, и даже поглаженное. От него больше не несло сигами и улицей, скорее, приятной свежестью.       — Еба… — клянусь, был уверен, что его сожгли или выкинули, как обычную грязь. Но худи мало того, что оставили, так еще заморочились и привели в божеский вид.       Конечно, я время тратить зря не стал, ухватился за дверцу и принялся натягивать чернеющее чудо на себя. Бинты на запястьях сразу же намочили рукава, а повязки на торсе неприятненько прилипили ткань к себе. Но, в целом, пох, потому что эта вещь — единственное, что было «свое» в этом гадюшнике. То есть зверюшнике. Еще через несколько минут я уже сидел на кровати. Поставил костыли ровно на то место, где они покоились еще утром. Был уверен, что благодаря им боль уменьшилась процентов на сорок, что само по себе было зашибенным результатом. Забрался на кровать с ногами и наконец-то оставил лодыжку в покое, положив ее поверх одеяла. Инстинкты, вопящие о том, что мне следовало заныкаться в угол и сидеть, пока обстановка не разрядится, никуда не делись, но задница слишком хорошо помнила вчерашний твердый пол, так что я сделал выбор в пользу сраки. Угол подождет, еще успеется. Когда я стоял под душем, в голове отчетливо всплыли цифры: две недели. Столько Вейл отвел мне на первую реабилитацию, и ровно столько я даю себе, чтоб собраться с силами. Максимальный срок, чтоб тело перестало разваливаться при каждом вдохе. А там… там я сделаю свой ход, такой, что каждая из этих мразей попляшет. Насилие порождает еще большее насилие и им же выжигается. Только вот придумать бы что-то без лишних заморочек, немудреное, чтоб самому не обосраться в процессе.       «Простое, очевидное, легкодоступное. То, что всегда под рукой. Такое…», — не успел собрать мысли в кучку, как дверь внезапно отворилась. Без стука, причем еще так уверенно, будто с ноги, блять, вышибли. Я даже не удивился, если честно. Кто еще мог так залететь, если не этот ушлепок.       — Утро доброе, — протянул Элвин, лениво оскалившись. — Проснись, а песню можно не петь.       Насмешливый голос, вязкий, прям как сироп из дешманского напитка в моей кофейне. От его приторности обычно хотелось проблеваться. Я сразу догнал, что ближайшие мгновенья обещают стать тотальным адищем, где конченный грызун, по непонятным причинам, посчитает своим долгом выебать мне мозг. Губы опустились вниз с такой недовольной тяжестью, что даже говорить не хотелось. Ни желания, ни сил цапаться с этим придурком не было. Элвин же не спешил базарить дальше, сначала позволил себе с неприкрытым интересом осмотреть комнату. Видать, выглядывал чего: вдруг я что учудил, сломал или вовсе запрятал. Хрен поймешь, что ему там подумалось. Его взгляд цеплялся за каждую деталь: за костыли у тумбы, за смятую постель, за худи, висевшее на моем тельце. Унюхал, что это вещь не с этого дома? В конце концов его взгляд замер на моем лице. Брови сразу же дрогнули, он приподнял лыбу в странной, презрительной ухмылке, и произнес:       — Я тоже не в восторге от того, что меня приставили к тебе нянькой, — сделал несколько просчитанных шагов к кровати.       По чесноку, я бы с превеликим удовольствием съебался куда-нибудь нахуй. Да хоть спиной вывалился на другую сторону, только были бы силы. Может, не прими я душ и не сделай обход комнаты на костылях, я б чего-то и сморозил.        — Так что твое пресное выражение лица полностью отражает и мои эмоции, — продолжил мудила, кивнув на мое ебало. — Хоть в чем-то сошлись.       Только сейчас я обратил внимание на поднос в его руках, который он протянул мне, вероятно, ожидая каких-то ответных реакций. Я даже не моргнул, уставился на него в ответ, искренне рассчитывая на то, что до его мозга допрет, что мне не особо кайфово вариться с ним в одном замкнутом пространстве. Но что-то однозначно дошло, потому что Элвин наклонился и поставил поднос на тумбу рядом с кроватью. Его тело оказалось в опасной близости, он намеренно вторгся в мое личное пространство. Я понимал это, правда понимал, но телу не объяснишь, что этот упырь лает, да не кусает. Как итог — я позорно дернулся в сторону, на рефлексах, которые, видать, родились первее меня.       «Пиздец, нахуй. Приплыли», — я даже зажмурился. Хотелось переебать себе ломом по хребту. Тупое тело, блять.       Бурундук мгновенно подловил мою реакцию и застыл, как пораженный. Улыбка превратилась в звериный оскал, глаза сузились, и я ощутил, как он вдохнул воздух рядом со мной, смакуя его.       — Что это? — сладко протянул он и наклонился еще ближе. Слишком близко. Некомфортно стало бы даже мертвецу, а мне — подавно.       Я поспешил увернуться в сторону, отстраниться, насколько позволяла спинка кровати, мои ребра и проклятая нога. Не, я, конечно, мог представить, как это выглядело со стороны: полудохлый типок, строящий из себя хуй пойми кого, ожидаемо пересрал грозного хищника, который не упускал возможности продемонстрировать свое превосходство над убогим немощем. Очевидно, бурундук пожелал захавать мою ошибку за обе щеки. Шавки… они ж такие — видят слабого и добивают, чтоб не мучился. Элвин образцовый представитель псовых.       — Неужели ты боишься меня? — мурлыкнул он, растягивая слова в блевотное месиво, которым сам же и наслаждался.       — Аж коленки дрожат, — ответил ровно, ловя его насмешливый взгляд. Затем резко согнул ногу и вдарил ему чашечкой по животу. Только вот мне тоже досталось, боль без задержек отрекошетила в рёбра, выбила воздух из легких. Но отступать было поздно. — Ой, — прошипел я, сквозь сжатые зубы. — Не контролирую.       Элвин дернулся, немного согнулся, но, увы, не сложился. Так что я просто понадеялся, что удар был реально ощутимым. Он на автомате обхватил себя поперек живота и хрипло, искренне рассмеялся.       — Слабовато, — протянул разочарованно. — Позорно для такого бравого пацанчика, как ты.       Я отвёл взгляд и попытался ухватиться за оставшуюся выдержку. Мне было не до его претензий. И так чувствовал себя последним долбоебом, который не смог нормально выстоять во время всех напастей. Не, я понимал, раны, нервы, все дела. Но… эго это не шатало, оно просто закрепило очевидный факт: «Не вывез», и изощренно, с мазохистским упоением из раза в раз давилось этим проебом. Прокручивало спектакль последних дней, подлавливало новых моментов, где я отреагировать «не так», и тарабанило мне мозг. До красных щек, до жара, до чистого, искреннего стыда. Кто-то срет в своих неудачах всех вокруг, кто-то срет себя, а я — всё разом. Весь мир — отвратное, жесткое месиво, и я в нем… Просто в нем. И такой же отвратный. Протяжно вдохнул, насколько позволяли ребра, и постарался сбить процент самоненависти в крови. В нос ударил запах, доносящийся с подноса. Теплый, немного сладкий, даже уютный, в какой-то мере. Может, при других обстоятельствах мне стало бы легче, но сейчас хотелось только прочиститься. Желудок скрутило тупым узлом на нервной почве. До тошниловки. Я молчал уже про голод, а про аппетит — и подавно.       Элвин вдруг отступил, и это, да, немного порадовало. Съебал не так далеко, правда, как хотелось, но хотя бы перестал нависать над душой. Стало проще дышать. Долбоеб подпер плечом стену, сцепил руки на груди и вытаращился на меня во все щели. Я поправил сползший бинт на ладони и в ответку уперся в него взглядом. Нервировал, утырок. Нахуя стоял? Смаковал свой звездный час? Кстати, о нем. В башке вспыхнули кадры вчерашнего превосходного побега: лестница, дрожащие руки, и душонка, что чуть не выпорхнула из тела от внезапного вопроса: «И куда ты собрался?». Тогда, да, агония знатно притупила половину ощущений, так что вспоминать это все было гораздо мерзотнее. Щеки неприятно ударило раскаленным жаром, и я поспешил опустить взгляд на одеяло. Покоя не давало только одно: где ж я так налажал? Именно провалился. Сам причем, скорее всего. Просто не доглядел камер или, может, охрану какую. Ну… глуповато, да. Теперь ближайшие месяца буду прокручивать это говнецо в башке перед сном, чтоб не расслабляться. Я поморщился и передернул плечом, сбросив наваждение. Не ожидал от себя подобной инициативы, но спросил:       — Камеры в доме есть? — голос вышел достаточно тихим, хриплым, как раз таким, что бывает у людей, когда они секунду назад утопали в сокровенном стыде. Странно, что я вообще нашел силы открыть ебало. — Охрана?       Спрашивать подобную херню у Вейла не собирался даже под угрозой смерти. Для него я и так являлся собственностью, которую он изо всех сил старался где-нибудь запереть. Подобный «уточняющий» вопрос мог спровоцировать его на новые припадки и еще большие ограничения. А поинтересоваться у его шавки — это проще. Минус был только в том, что сучка могла быть еще той шестеркой. Но я не мог знать наверняка, а ответов хотелось. Придется чем-то жертвовать, хули. В любом случае, если кретин пошлет, я ничего не потеряю.       — Это ты интересуешься для дальнейших неудачных попыток свалить? — нехотя протянул он и склонил голову набок. — Или пытаешься понять, почему так тупо спалился вчера?       Во рту стало вязко, будто клея наебашили. Мозг снова начало вырубать, усталость постепенно брала вверх над организмом. Но я не мог позволить себе завалиться на боковую, пока в комнате был этот кретин.       — А разве первое не исключает второе? — голос не повысился ни на тон, наоборот, показалось, что с каждым словом я начинал бормотать себе под нос.       Элвин усмехнулся и мягко покачал головой.       — Нет.       Классно. Здорово. Информативно. Он чисто по приколу так отвечал? Хотел, чтоб я вытаскивал из него каждое слово или что? Я облизал внезапно пересохшие губы и подметил, что с волос перестала капать вода. Кожа уже полностью остыла, даже неприятно стянулась где-то, и единственное, что напоминало о недавнем душе — все еще влажные бинты.       — Лекция-то ожидается по итогу? — уточнил я, выдерживая его удовлетворенный взгляд.       Он вдруг приподнял подбородок, вероятно, снова чет пытаясь доказать. Себе, мне, миру — похуям. Один фиг это выглядело до смешного тупо. У меня даже мысль проскочила, что мудила пытался донести до меня, что я, типа, не представлял из себя ничего стоящего. Для него — уж точно. Хотел показать, что лучше меня во всем, а я, так, мелкая сошка под его ногами.       «Зато сошка, за которой стоит его Альфа», — паскудный подьеб, который я молча проглотил. Фу, бля. Самому не по себе стало от сути этого высера.       — В доме есть и камеры, и охрана, — наконец выдал он. — В основном по внешнему периметру. Не внутри. Так решил господин Вейл, — его бесстрастный взгляд скользнул к окну, потом снова на меня. — Так что у тебя изначально не было шансов. Иронично, что ты сам не смог допереть, что всё не может быть настолько чисто и гладко.       Черная прядь волос упала ему на лоб, и он поспешил сдуть ее, но она из принципа вернулась обратно. Прям жирный намек придурку, что его желания мир тоже ебет, как хочет.       — Глупость и опрометчивость, — продолжил задушевным голосом. — Не вызывают у меня ничего, кроме снисходительной улыбки, и осознания, что есть люди, в чей идиотизм верится с трудом, но они из раза в раз доказывают обратное. Это забавно.       Я блекло усмехнулся, скорее на автомате, просто, чтобы молча не хавать его помои.       — Ты тоже смешной, — бросил я. — И шибко смелый. До первого приказа «сидеть».       Его улыбка дрогнула. Крохотное, едва заметное движение, при котором скулы напряглись, а линия челюсти бросила тень. Маска идеального хищника дала маленькую трещину. А может, он хотел, чтобы я так подумал?.. Судя по всему, предо мной стоял еще тот симулянт. И в этом была вся прелесть и неотвратимость подобного… типажа. Никогда не знаешь, где они искренни, а где прячутся за миллиардами показушных масок.       — Твой побег, — произнес он пристойно, будто ничего и не случилось. — Провалился из-за импульса. В момент, когда устроил свой позорный марш до двери, ты, скорее всего, и выпустил его, — он сделал паузу, хуй знает для чего, но глазенки от моего лица так и не увел. — Импульс породила сильная вспышка боли. Конечно, Альфа сразу уловил этот звоночек, который сообщил, что его Носитель, — он иронично фыркнул, будто ржавчины капнули на язык, — снова во что-то вляпался.       Меня в моменте так переебало, что даже боль в груди на мгновение отступила. Холодок обдал руки, фаланги пальцев и скользнул иглами по позвоночнику. Выходит, я облажался по всем фронтам. Причем, не только физически и… э, логически, а еще из-за блядоты организма, который меня сдал. Включил, называется, непонятную херовину-сигналку. Это и есть та самая связь, о которой трындел Вейл вчера? Или что?       «Заебись», — злости уже не хватало. Если бы я только знал, что каждый приступ, каждое нервное «ой, блять, сука, нахуй» будут искажаться в невидимый сигнал и передаваться этому зверю, то я бы в жизни не выполз из того угла. Я не настолько еще отчаялся, чтоб добровольно размахивать красным флагом перед мордой Вейла.       — Ну как? — ядовито прошипел собачий выродок. — Осознаешь глубину своего слабоумия?       Я пропустил его насмешку мимо ушей, мне и так хватало этого… зловонного внутри. Кажется, нечто похожее на отчаянье начало просачиваться в кровь. Я покрепче стиснул в пальцах край одеяла, почти физически ощущая, как дрожали мои глаза. Или это организм снова давал сбои? Но что бы там ни было, я судорожно пытался придумать в голове хоть один обходняк этой «пищалки». Проблема заключалась в том, что я мыслил и искал ответ с точки зрения человека. Человека, который ни черта не разбирался в их волчьих примочках и магическом мирке. Я понятия не имел, что это за необъяснимый импульс, на чем он строится, по каким конкретным причинам вспыхнул. Боль — да, но это скорее следствие. Что конкретно заставило зародиться ту самую сигналку, которая в последствии уже реагировала на все вздохи-ахи? Что еще она могла? Мог ли я ее ощущать? Мог ли я чувствовать боль Вейла? Или это была «односторонняя» акция?       — Можно… — я замолчал на мгновение, будучи не совсем уверенным, насколько разумно задавать подобный вопрос ему — оборотню, помощнику Альфы. — Можно ли как-то избавиться от этого?       — От чего? — не, бурундук точно издевался. И, будто подтверждая это, приподнял уголки губ и безобразно осклабился.       — От этой хуиты, — процедил я. — Чтобы Вейл ничего не чувствовал.       Я понимал, что подобный вопрос кретин мог обмозговать, как плевок в сторону его «верности». Факт, что я искал лазейку, чтобы лишить их Альфу «того самого вожделенного Носителя», которым они меня окрестили, должен был его насторожить — и это в лучшем случае. Если бурундук ответит честно, то это можно будет расценить, как полноценное предательство. По их то звериным меркам. Решится ли он на такое? Или с концами перегрызет мне гортань? Или застебет? Интересно даже, че по итогу отчебушит. Честно, без прикрас, у меня руки чесались где-нибудь подставить эту мразоту. Может, вот он — мой шанс? Улыбка Элвина стала шире, и, к несчастью для меня, холоднее. В глазах мелькнуло что-то, отдалённо напоминающее азарт. Или это было снисхождение? Вообще, ощущение было такое, будто он сдерживал что-то. Не то смех, не то раздражение. Трудно было разобрать.       — Смотрю, ты держишь планку, — протянул он. — Продолжаешь задавать вопросы, которые дают минус к твоему и без того шаткому интеллекту.       Ясно. Чего, я, собственно, еще мог ожидать. Пришлось закатить глаза к потолку и сделать серию тихих вдохов, чтоб не сорваться. Не, бить его или еще че не собирался. Просто свернулся бы калачиком и заснул с концами.       — Ты можешь перестать выебываться? — больно уж хотелось докопаться до сути.       — А ты можешь перестать чувствовать боль? — перебил он мгновенно.       Вот тут меня жестко стопануло. Накрыло даже. Элвин же безразлично поправил галстук и аккуратно разгладил парочку складок на белоснежной рубашке.       — Сомневаюсь, — добавил сухо.       То есть, исходя из его ответа, эта ебливая сигналка — необратимый процесс? Раз появилась и… все? Да, боль, я, однозначно, не мог перестать чувствовать, но неужели не было никакого способа перекрыть эту невидимую залупу? Транквилизаторы? Колоться не собирался, так, чисто для справки. Насколько сильной должна была быть боль, чтобы этот импульс выскочил? Вообще любая? А схуяли я вообще задавал эти вопросы себе? В моменте так загрузился, что залип на стену, совсем рядом с бурундуком. Как же все мерзотно было устроено в их мире. Ни личного пространства, ни возможности втихую откинуться где-нибудь в обоссаном углу. Все всё видят, слышат и чувствуют. Долбоебы чуят страх, Альфа ловит какие-то, нахуй, невидимые вспышки. Клянусь, сейчас все точно походило на бред обдолбанного батяни, который иногда любил поведывать о своих галлюциногенных похождениях.       — Не, я в ахуе, — в голосе скользнула вселенская усталость, которую я тут же поспешил перекрыть чем-то вроде кашля.       — Добро пожаловать в реальность, — усмехнулся бурундук. Я прям видел, как мудак смаковал, что эти новости ломали мне мозг.       — А с какого перепугу Вейл вообще смог начать что-то чувствовать? — выдавил все так же глядя на стену. Это поэтому он прискакал ко мне ночью? Сам, небось, заебался от этих сигналов и решил таблетками заткнуть. Не, я б так же поступил.       — Давай ешь уже, — резко оборвал бурундук, полностью сбив вектор темы. Сложил руки на груди и откинулся затылком к стене. — Я не уйду, пока не доешь все до последней крошки. Альфа не погладит меня по голове, если ты помрешь с голоду.       Я отодвинул поднос одним кривым движением, стукнув его о стеклянный стакан. Сдерживался, чтоб не развернуть его на туфли этого упыря. Какая, нахуй, еда, когда вокруг такая анархия? А еще меня ебать, как воротило. И это, уверен, не от приятных запашков. Бурундук заметил мои попытки откреститься от хавчика и снова расплылся в знакомой, надменной лыбе.       — Нравится, когда с тобой сюсюкаются, билетик? — за деланным спокойствием свербели острые нотки презрения. — Господин Вейл так старается, думает, чем тебя порадовать, а ты все носом воротишь.       Он прикусил губу, словно пытался подобрать, чем же еще пиздануть, за что зацепиться и с какой стороны облить дерьмом.       — Хамоватое, наплевательское отношение ко всему. Настоящий уличный оборванец.       Да. Вот это тюкнуло. Неприятненько так. Не смертельно, конечно нет. Но ощутимо, как наждачкой по коже. Оставило царапину.       — Если тебя так ебут чувства твоего хозяина, то жри сам, — процедил я ему в тон.       Он долго всматривался в мое лицо, непозволительно долго, так, будто пытался отыскать там хоть что-то, хоть одну скользнувшую эмоцию, за которую можно было зацепиться и добить окончательно. Хотя у самого застыло в глазах пустое, холодное равнодушие, которое я бы переебал сраным подносом. Причем с особым удовольствием. К слову, мне ничего не мешало это сделать, поэтому я медленно потянулся к столику. Движения были заторможенные, уставшие. Краем глаза следил, чтоб скотина не свалила раньше времени. Пальцы потянулись к чашке, конечно же к ней. Она снова была наполнена чем-то горячим, скорее всего чаем. Тяжелая. Я приподнял ее буквально на пару сантиметров, и сразу уловил, как поменялся Элвин. Он плотнее прижал руки к груди, одну ногу слегка выдвинул вперед. Весь подобрался такой, готовый в любой момент сорваться и перехватить удар.       — Быстро дрессируешься, — произнес не скрывая усмешки и медленно вернул чашку на место. К слову, все, чего хотел — я получил. Просто нравилось, когда эта блядота нервничала.       Его плечи сразу опустились, но не расслабились, он, скорее всего, просто сдерживал раздражение. Очередное. Зато ответом мне был тяжелый вздох и короткая вспышка в глазах, подернувшаяся злобным огнем.       — Ты же понимаешь, — проговорил приторно мягко, с ощутимым послаблением. — Рано или поздно мне придется сообщить господину Вейлу, что его Носитель устроил голодовку.       Во-первых, я не устраивал голодовку. Я поем, обязательно чем-то закинусь, но позже. Сейчас был уверен, что все напросто выйдет наружу. Бурундук стал напирать и давить, сначала мягко, осторожно, но с каждым словом, дышать становилось тяжелее. Я не мог толком разобрать, что конкретно происходило в моменты, когда все так сгущалось — их зверь прибивался к коже? Они теряли контроль над эмоциями? Или же наоборот, были уверены в себе настолько, что от раздутого эго воздух просто лопался на атомы? А еще слух резануло тошнотворное «его Носитель». Ладно Вейл, который особо и не парился по этому поводу еще с первых встреч, открыто трындел, что я принадлежал ему. Но этот… с диким удовольствием подвякивает в унисон.       Короче, на весь высер полудурка я равнодушно пожал плечами и медленно сполз ниже по подушке. Блять, ща как накроюсь с головой, как засну, и все проблемы снова удохнут в небытие. Мама всегда твердила, что сон — лучшее лекарство. Вот и займусь самолечением, нахуй. Просплю эти ебаные две недели и дело концом. Одеяло зашуршало под пальцами, когда я натянул его выше и мельком бросил взгляд на придурка, скорее для того, чтоб на словах, открыто уже послать его, раз намеков не понимал. Но, похоже, вот это мое «равнодушное спокойствие» нехило так полоснуло по нему. Черты лица изменились, скулы дернулись, а в глазах стыл уже не просто мудацки-хищный огонек, там горел целый костер. Пламя, блять, которое сожжет по итогу либо меня, либо его самого. Ой, да плевать. Вчера, может, и отреагировал бы, но сегодня я начал этот день с обугленной пустоты внутри, и планировал провести в этой пепельной серости еще несколько суток, чтоб восстановить эмоциональные затраты. Так что я не особо ловил интерес в его напастях и истериках. Чтоб растормошить меня, бурундуку придется постараться. И он, кажись, догнал. Его голос опустился до опасной интонации, покрытой звериной хрипотой.       — Лучше тебе не видеть нашего Альфу в гневе, Кай.       Должен ли я был реагировать на эту угрозу? Нет. Отреагировал ли я? Да. Представлять Вейла в гневе совершенно не хотелось. Ни во сне, ни наяву. Типа, его относительно «спокойное» состояние порой ебашило так по нервам, что будь здоров и вжимайся в стену, пока живой. А с учетом того, что внутри него сидел ебучий зверь… Одному богу известно, на что он был способен, если ему окончательно сорвет тормоза. Все законы подлости подсказывали, что статус Носителя не убережет меня от его жестокости. Потому что почему? Потому что жизнь — подлянка. Вот и всё. Мир с удовольствием возьмет меня в качестве примера, как первого Носителя, которого заебашил Альфа. Ну, хоть где-то окажусь первым.       Чет разом в глотяре пересохло, да и пальцы как-то онемели. Может, ну ее нахуй, эту тошноту. Сожру хавчик, подавлюсь, и откинусь уже с концами. Тоже, блять, исход хоть какой-то. Уйду из бренного мирка без пафосных достижений и божественных замыслов. Только, гляжу, при таком раскладе жизнь ебанутого грызуна заметно облегчится. Такой подгон Элвин не заслуживал, так что придется, выходит, продолжать свое существование. Чисто из принципа. Назло. От всех темных дум сильнее вцепился в одеяло — кажется, какой-то всеобщий «защитный» человеческий жест, выработанный с самого детства. Неосознанный даже.       А бурундук заметил. Конечно от него это не укрылось. Он получил то, что хотел — реакцию, смятение и рой мыслей, который я собственноручно раскручивал, загоняясь сильнее. Он учуял мой… да, страх. Не собирался юлить, не собирался играть роль бессмертного похуиста. Меня реально напрягали эти звери. Кретин медленно моргнул, не отводя своего липкого, вязкого взгляда. Смаковал каждую секунду моего выжатого до ниточки состояния, которую теперь пытался перегрызть еще и страх. Ему это пришлось по вкусу, определено точно. Я уловил, как его зрачки сузились, прям как у кошек перед прыжком. Настоящее, отвратительное отродье, которое приняло решение — добить. Я тупо не успел прошипеть утырку, что поем немного позже, как он приблизился. На лице залегли недобрые тени, и я подумал, что он сейчас просто проткнет мне горло своими когтями, не сдержав парашу внутри. Рука взметнулась, плавно, но пиздец, как уверенно. Отточенно, выверенно, с тем клейким осознанием собственного превосходства. Но она так и не коснулась меня, даже не дотянулась. Бурундук подхватил поднос, и, не глядя в сторону моей сжавшейся тушки, двинулся к двери.       Я немного потерялся даже. Не мог понять, как именно отреагировать, чтобы все не покатилось в еще большие ебеня. Наброситься на еду? Упасть к его ногам? Послать нахуй? Забиться в угол? Что именно он хотел от меня? Неправильный вопрос. Скорее, какую цель он преследовал от всей этой ситуации? В чем была его выгода?       — Ты сделал свой выбор, билетик, — его предвкушающее мурлыкание стянуло сердце тугой проволокой.       «Выбор?», — мелькнуло в голове на грани отчаянья. — «Какой, нахуй, выбор? Я даже ничего не сказал».       Он не позволил защититься, намеренно оставил с пустыми руками. Никакой возможности в последний момент проглотить пару кусочков, и откреститься перед Вейлом тем, что у его шавки просто беспочвенные претензии на фоне личных загонов. Ни вздохнуть, ни обосраться, ни сказать, что попросту немного затупил, а не объявил «голодовку». Я ее, сука, даже не устраивал, нахуй. Я… я… Широкий оскал во всю пасть — последнее, что увидел, перед тем, как Элвин мягко закрыл дверь.       В комнате повисла удушающая тишина, намеревавшаяся выжечь остатки моей выдержки. Я не знал, что именно Элвин скажет Вейлу. Не знал, как тот это воспримет. И я, блять, понятия не имел, насколько хуевее станет моя жизнь, после того, как я столкнусь с гневом их Альфы.