Мой любимый учитель.

Лекция по истории эстетики началась в 9:00. Аудитория была полна: студенты — одарённые, амбициозные, из золотых семей — сидели в полумраке, свет падал только на проекционный экран. В воздухе пахло кофе, дорогими духами и чем-то острым, как перед грозой. Квон Тэкджу вошёл, неся ноутбук и стакан воды. Одет — безупречно: тёмно-синий пиджак, белая сорочка, чёрный галстук. Он не смотрел на аудиторию. Он вообще старался не видеть никого. Сегодня — просто лекция. — Сегодня мы поговорим о красоте как насилии, — сказал он, включив презентацию. На экране вспыхнули картины: Фрэнсис Бэкон, Ханс Беллмер, Артемизия Джентилески. — Искусство, — продолжал он, — не только созерцание. Это доминирование. Когда художник заставляет вас чувствовать, когда вас ломают формой, когда вам больно — именно тогда проявляется гений. Красота, как насилие, требует согласия. Или его отсутствия. Лицо его оставалось спокойным. Голос — ровным. Только пальцы на мышке чуть дрожали. — Иногда зритель становится жертвой. А иногда — соучастником. В дверях появился Женя. Поздно. Намеренно. Одет — вызывающе: тёмные брюки, чёрная водолазка, чуть прозрачная. На пальце — кольцо с синим камнем. Волосы аккуратно убраны, взгляд — спокоен. Он вошёл, не извинившись, и сел в первый ряд. Не глядя на Тэкджу. Пока. На двадцатой минуте Женя поднял руку. — Профессор Квон. — Да. — А если художник — насильник? — спросил он тихо. — Если его искусство — прикрытие? Если он выбирает жертву, называет её музой и уничтожает её, называя это эстетикой? Это тоже считается гением? Пауза. Вся аудитория — в тишине. Даже дыхание затаено. Тэкджу смотрел на него. И чувствовал, как сжимается грудная клетка. Женя не отвёл глаз. — Смотря, кого вы имеете в виду, — наконец ответил он. — Себя, — сказал Женя. — Я имею в виду вас. Взрыв — молчаливый, но абсолютный. Некоторые студенты переглянулись. Кто-то начал шептаться. Кто-то — писать в чат курса. А кто-то просто смотрел: в восхищении, в ужасе, в предвкушении. — Ты перешёл черту, — сказал Тэкджу тихо, так, чтобы услышал только Женя. — Я создал её, — так же тихо ответил Женя. — И теперь раздвигаю. Разве не вы учили, что границы — это миф? Он встал. — Я подготовил работу. Неофициальную. Но, думаю, она идеально подойдёт к теме лекции. Тэкджу не успел остановить. Женя включил проектор. На экране вспыхнул он сам — обнажённый, завёрнутый в прозрачную ткань, как в саван. Вокруг — тёмные мазки, имитирующие кровь. Глаза открыты. Руки — сцеплены за спиной. Надпись: “Музой был ты. Насилие — тоже.” После — тишина. Абсолютная. Плотная, как пыль после взрыва. Женя выключил проектор. — Спасибо за внимание, профессор, — сказал он мягко. — Как всегда — вдохновляюще. Он покинул аудиторию под взгляды, полные ужаса и восторга. Пальцы его были чисты. Но Тэкджу чувствовал, будто их обожгло. Позже он сидел в своём кабинете. В пустоте. Смотрел на телефон. Ни одного уведомления. Ректор не позвонил. Никто не вызвал его к дисциплинарному комитету. Значит, всё заранее согласовано. Значит, он знал, что можно. И знал, что ему ничего не будет. Он чувствовал не только ярость. Он чувствовал — возбуждение. И это было самым отвратительным.