Канатоходец

— Боже! Я сейчас лопну, но это о-о-очень вкусно! Занзибарская пицца — это отвал кишочков! — Ава упала на лопатки, сидя на постеленной циновке. — Да, ты права, но мчича тоже вкусная, будешь жалеть, что не попробовала, — Наташа пшикнула банкой пива. Ава сморщилась, вспоминая жижу, которая была в тарелке у Наташи. — Вряд ли... Огни от ламп освещали темное пространство, тянувшееся далеко-далеко на запад. Было бы жутко, если бы не уверенное лицо Наташи. Ава поежилась, кутаясь в куртку старшей Вдовы. — А ты не хотела, чтобы я её брала! Сейчас сидела и дрожала бы, а Оливер грелся бы в этих рукавах, — запах пива наполнил продрогшие легкие Авы. — Он бы посмел? В твоей куртке? Наташа махнула рукой. — Это знаешь ли тренд... Ава застегнула замок, нырнув в кожу, как кенгуренок.  До номера они шли по длинному темному шоссе. Под ногами была сырая земля. Воздух казался человеческим ребенком, недавно появившимся на свет. — Так что там у вас с Хилл? — Ава посмотрела на Наташу, но в темноте различила лишь острый профиль и немного вздернутый нос. — Что с Хилл? Не понимаю, о чем ты... Лучше о себе расскажи, как ты вообще попала в Щ.И.Т.? — А то ты не знаешь? Я же уже рассказывала, да и ты наверняка уже всю базу подняла, когда случилось наше второе взаимодействие, — Ава пнула воздух, перейдя на медленный шаг. — Нравится... Хилл же тогда уже была в Щ.И.Т.е? Наташа хотела сменить тему. Узнать Аву. Узнать эту Хилл. Только не говорить о себе. Нечего было сказать, а то, о чем хотелось бы спросить, могло напугать не только Аву, но и её саму. — Шутишь? Ещё как! — Ава вздохнула. — Мне было девять, как ты помнишь! Когда меня привезли в Щ.И.Т., дрожала я, как лист на ветру! Но откусила бы руку любому, кто хотел бы погладить. Я всё ждала, что ты придешь, а когда поняла, что ожидание бесполезно, замкнулась и никого не подпускала. Мария Хилл не занималась подготовкой новичков... С чего бы ей! Но меня пару раз за шкирку затаскивала на ринг. «Бей!» — кричала. Она, знаешь ли, больше по боевому искусству, а не по балету, поэтому подножки я получала постоянно. Я должна была смотреть, смотреть, смотреть, а руки — не выгибать, а сжимать до посинения. Я как-то... Ава мотнула головой. — Я как-то расплакалась. Не помню уже... Ну вот... Мария тогда не щелкнула перед лицом и не стиснула в кулаке водолазку... Я ведь часто ошивалась у её офиса, делая вид, что торчу у автомата с газировкой. На самом деле — она в моих глазах была ответственным взрослым, а как она дралась! Агенты падали у её ног кучками! В прямом смысле! А мне в девять лет всего-то и нужен был взрослый. Да, знаю... Мы девочки Ивана, мы не знали семьи, мы роботы... Но я была ребенком! И дважды мои надежды были втоптаны ботинком грозного взрослого в грязь. Наташа сморгнула картинки собственного детства. — Что она сказала? Ава улыбнулась. — Сказала не реветь, и, если кто-то обидел, просто написать его имя на банке с газировкой и скрутить её! Наташа улыбнулась. — То, что нужно девятилетке... — Ты не поняла! Я тоже тогда... Я же сопливая была, написала... Был у нас такой паренёк, Джош — противный и громкий, он специально выставлял всё таким образом, что я оказывалась последней. Меня не брали даже на задания-слежки!  — Что вы с ним сделали? — Я потопталась на банке, а на следующее утро Джош не пришел на тренировку, и потом тоже, и через месяц, словом, я его больше не видела, и никто не видел... И... У него не было никакого задания... Потом, когда я гуляла по подворотням Нью-Йорка, до меня дошло! Ха... Ну, наверное, она просто вышвырнула его из организации... — Боюсь, не всё так просто... Просто так агентов не вышвыривают, не дав пинок забвения... Ава нахмурилась. — И то, что я сбежала... Наташа кивнула. — Тебе позволили сбежать, да, — она посмотрела на Аву, прикрывшуюся кепкой, — возможно, Мария тогда тебя и правда искала, а может, проверяла, жива ли ты...  — Ну дает, а я думала, я крутая... — Ты крутая, поверь мне, — голос у Наташи был хриплым то ли из-за холодного пива, то ли из-за еще более холодного воздуха вокруг них. Номер оказался тускло освещенным, но уютным: длинный коридор заканчивался небольшой комнаткой со старой лампой, которая бросала свет на низкую кровать с высоким матрасом, под потолком были развешены бумажные фигурки из какой-то газетной бумаги, пахло моющим средством и пылью.  Ава тут же избавилась от куртки, едва ощутила комнатную духоту. — Просто знай, что я была бы не против, если бы вы с Марией сошлись, — она упала на кровать, скидывая ботинки, и подняла ноги, рассматривая дырявый носок — большой палец на левой ноге вечно протирался.  — Ага, спасибо, тебя спросить забыла, — Наташа отвязала ремни, сняла кобуру, но глоком щелкнула и вложила под подушку, хлопнув Аву по ногам, чтобы двигалась.   — Уже спрашивала... Я тогда в шоке была, извини, что нагрубила. Ты, наверное, злишься на меня и поэтому не берешь с собой. Наташа нахмурилась. Еще один факт, который она не помнит.  — Я не злюсь на тебя, а волнуюсь, — Наташа скрипнула кроватью, укладываясь рядом с Авой.  Ава подперла щеку рукой, повернувшись к Вдове. — Мы обсуждали это, и мне не девять — я много раз подвергала себя риску, иногда намеренно, — теплое пространство напоминало Аве Нью-Йорк, захотелось тут же спать, как будто Наташа сейчас щелкнет пальцами, включив систему безопасности. Наташа и сама была как система безопасности.  — Это не смелость, а тупость, Ава, к тому же, — Наташа позволила себе коснуться виска девочки и заправить всё еще влажную прядь волос за ухо, — есть миры, в которых мы умираем навсегда, оставляя только поля сожженной боли, а там по нам наверняка кто-то тоскует, смотрит на время, желая, как никогда, отмотать злосчастные секунды, и разве вся эта глупость стоит этих страданий? — Никто не будет по мне тосковать настолько, чтобы захотеть изобрести машину времени, — у Авы в груди была остывшая лава, она была там с давних пор и ничем её нельзя было соскрести с сердца, которое раз за разом предавали.  Наташа посмотрела в окно, прямо за спину Авы. Капель дождя на них не было, потому что оно выходило на задний двор: там стоял небольшой столик, укрытый от непогоды брезентом и какие-то едва различимые палки, похожие на метла.  — Мне было бы очень больно потерять тебя, Ава... Слова как-то сами слетели с языка. Она не помнила, чтобы говорила кому-то подобное ранее, потому что сама мысль, что она могла бы привязаться к кому-то настолько, чтобы захотеть так открыто говорить о чувствах — казалось, это всё не с ней. Детей в её жизни не было. Настоящих детей, которых ты воспитал, вложил в них что-то беспредельное, как речные глубины в темных закуточках гор, как ленивые коты, бывшие крохотными котятами под проливным дождем — ты смотришь на них и видишь в них свою всеобъемлющую любовь, которая сглаживает, успокаивает, дарит теплоту размером с солнечный диск. Это больно, тем не менее... — Правда? Мне казалось, ты бы разозлилась, соверши я «глупость»? — Я и правда могу, поэтому не делай ничего глупого, хорошо? Ава прикрыла глаза, двинулась ближе, уместилась под боком Наташи, сложив руки и закинув одно бедро на Вдову.  У Наташи что-то сжалось внутри в который раз за сутки. Она не может вот так быстро привыкнуть к ней! Она знает. Она весь день думала. Она — Романофф, но из другой реальности. Это не её Ава. Но чья? Где другая Наташа? Там, где Мстители оплакивают её кончину? Тут так тепло... Здесь хочется быть. Здесь Ава думает, что теперь у неё есть семья, думает о том, как быть смелой и защищенной, думает о многом, о чем другая Наташа в её возрасте, возможно, и не могла уже думать. Да и она сама, прямо сейчас думает о вещах, о которых запретила себе думать. — Моя жизнь — это разбитые надежды, Ава. Я не знаю, где я, понимаешь? — Наташа шепчет в красные волосы, потому что Ава, кажется, уже сопит — её не хочется будить совершенно. — Ты здесь, со мной, — Ава находит под простыней руку, сжатую в кулак, и заставляет ту расслабить кисть, — а я здесь, с тобой. И ты можешь спать... И ничего не бояться... Ночник на столе мягко подсвечивает старые обои и африканскую картину на стене. Наташе это все напоминает что-то очень далекое, русское. Странно... Африка и Россия... Наташа и эта беспредельно упрямая девочка, Ава Орлова. Ну кто бы мог подумать, что здесь, за сотню математических исчислений, через  межпространственную формулу есть другой мир, такой же разбитый, собранный наспех, и всё же...  Другой...