Канатоходец

Она так высоко над землей, что та кажется туманной дымкой: плещется белесый раствор, облизывая бок толстой веревки, натянутой над беспросветной мглой. Там, внизу, кто-то кричит, зовет её, и она даже различает голос — Елена. Наташа почти оступается. Крик сливается с криком чаек над головой, и она понимает: под нею не земля, а километры океанской воды — прозрачной на поверхности и чёрной, едва погрузишься на самое дно. И кажется Наташе, что вода — это проводник, что стоит прыгнуть, как тут же окажешься дома, каким бы этот дом не был разным в разные периоды твоей жизни. Что окажется она в комнате с другими Мстителями, что Старк будет водить пальцами по прозрачным экранам, а цифры будут плясать многомиллионные хороводы вкруг столов и мигающих приборов, а все остальные будут что-то обсуждать: может, очередную глупость, а может, что-то действительно важное.  Наташа чувствует, как голову сдавливают ветра. И как она только не падает с головокружительной высоты? Она тянет руку, чувствует, как холодом сковывает пальцы что-то похожее на океанское течение. Ей страшно прыгать, потому что она всё ещё чувствует чьи-то руки на своей талии. В тумане не разобрать, кто держится за неё в молчаливом протесте. Наташа смотрит вверх — ощущение, что пойдет снег, такое явное, и она дышит. В легкие попадает мороз. Легкие болят. Но болят больше от страха и сожаления.  Наташа хочет свернуться клубком на кожаном диване в башне Мстителей, и чтобы семья была под боком — разномастная, шумная, чтобы пахло пиццей и кофе. Пахло проводами и лосьоном после бритья, которым всё время пахло от Стива, чтобы пахло виски, который Старк хлещет, как газировку, и совершенно не пьянеет... — Неужели ты бросилась во мглу? — голос Хранителя утопает в крике, тонущем в океане. — Зачем ты сослал меня сюда? — Наташа выдавливает переживание последнего дня, думая, что прошла уже вечность с этого момента и что мира, в котором она когда-то была Вдовой, уже давно нет. — Почему я оказался на Вормире? Благо и проклятие — это угол математических расчетов, и ты можешь считать это чем угодно, но оно в тебе, как волна в океане — прилив, отлив, снова — прилив... Ты же видишь, как это красиво... Слова тонут. Наташа едва их различает. Она кричит, хотя никогда... Никогда так громко не кричала.  — Я хочу домой... Пожалуйста... — Что такое дом? — голос Хранителя искажается, и она слышит свой собственный голос.  Она прыгает. И просыпается, чувствуя, как фантомная вода скатывается с её волос, губ, лба и подбородка. Нога Авы соскальзывает с её бедра. Девочка так крепко спит, что даже не двигается, но хмурится, стоит Наташе ошалело вскочить с постели. Она дышит. Это похоже на панику. В легких всё еще вода, а спина болит так, как будто она и впрямь упала на что-то твердое с ужасной высоты, пальцы подрагивают, она тонула, тонула, тонула... Комната казалась аквариумом, погруженным в вечный сон. В ванной она стоит чуть больше получаса, вглядываясь в свое-не свое отражение. Она не та Наташа. У этой шрам на виске, откуда? Не знает. У этой Наташи плечи чуть острее, а взгляд не такой потерянный, не такой... Наташа смотрит в упор, приблизив лицо к стеклу. Похожи... У них одно сердце на двоих, и, когда она моргает, Наташа с зеркала тоже прячет взгляд. Улыбка расползается напротив. Наташа дергает себя за майку. Кто-то другой внутри неё улыбается ей. Наташа хочет вытащить себя из тела, которое занимает таким бессовестным, наглым образом. Почему она здесь? Кто сможет помочь ей распутать этот клубок мысленных развилок? Она собирается наспех, оставляя Аве глок под подушкой. Выходит на улицу, нацепив куртку, почти выбегает на дорогу с трещинами от жары, пока не замечает у столба старый непривязанный байк у одной из хижин-комнат. С минуту думает, подогреваемая ночным кошмаром, и хватается за ручки, толкает, выкатывая мягкие колеса на шоссе, и только потом садится, сбивая ветер после дождя с фантомных ног. Какой-то идиот оставил ключи зажигания прямо в байке.  Ей все еще приходится глотать воздух ртом, полной грудью, чтоб не задохнуться в картинках перед глазами, чтобы не врезаться в темную мглу впереди, и у неё получается — через полчаса она различает берег пляжа Кизимкази: даже в ночи вода издалека прозрачная, а песок белый, как пузо дельфина. Она вдруг думает об Аве и о том, что нужно привезти сюда девочку, чтобы та поплавала, пусть на дворе и осень с проливными дождями, днем здесь бывает очень душно и жарко, так что все они, упакованные в костюмы Щ.И.Т.а, торчат у местных холодильников, как занзибарские пленные пингвины.  — Черт! — она наезжает на мелкую гальку у дороги, ведущей по склону прямо к воде, но, выскакивая из седла, приземляется ровно и гладко, почти не совершая никаких усилий.  На пляже много лодок, деревянные домики стоят в воде, а пальмы, как грустные богини, целуются то с небом, то с песком. Она садится рядом с одной из них, чувствуя спиной лохматую тень одной из богинь. Вода вот-вот и доберется до неё, но Наташа далеко от её пенистой влаги. В этой небольшой рыбацкой деревушке пахнет травой, волной и ракушковым песком. Наташа закрывает глаза. Она не знает, почему нащупывает в кармане устройство связи, которое им любезно предоставила организация — с виду телефон, но не такой функциональный, зато связь ловит даже на Северном Полюсе. Но Наташа смеется, совершая гудки. — Да, Наташа, — голос Марии расслабленный, когда она произносит её имя, на фоне слышится отхлебывание. — Не спишь? Два часа ночи... Ты вообще почему на пляже торчишь? Наташа давится слезами, не зная, почему вообще всё это с ней творится. Но Мария кажется сейчас единственным человеком, с которым она и общалась то от силы пару раз, да и то, в другой Вселенной, но который вот прямо сейчас может ответить ей, не покрутив у виска пальцем. То ли слова Авы стучат у виска, то ли в Марии просто сошлись этот океан и то далекое, невесомое детство, где столько вопросов и почти никаких ответов. — Уже успела посмотреть, где я? — Наташа молчит, кажется, целых пять минут, и Мария успевает допить очередной кофе, поговорить с кем-то на фоне и расписаться в карточке доставщика.  В Нью-Йорке сейчас часов шесть. Уже вечер... — Я не против молчать, но, если это что-то важное, выкладывай, — Мария выдыхает, и дыхание вместе с голосом обжигают Наташу похлеще занзибарского солнца. — У вас всё хорошо? У меня перерыв, можешь говорить, связь анонимна... — Говоришь так, будто я торгую травкой, а не нахожусь на секретной операции... — Наташа ковыряет пальцем белоснежный песок, пропуская песчинки, как будто это осязаемость — оплот покоя. Она смотрит за горизонт. Небо синее. Луна огромная. — Ты можешь посмотреть там на своих экранах, как тут красиво? Мария цокает. — А по голосу, вроде, не пьяная... — Хилл, скажи, а? — Наташа не понимает, что хочет спросить, а что услышать. — Ну скажи что-нибудь... Факт какой-нибудь... Мне... Жуткая вещь приснилась... Она знает. Она уверена. Она никогда этого не видела, но уверена — Мария нахмурилась. И когда Наташа уже собирается отключиться, Мария вдруг разрывает динамик. — Это единственный пляж, где можно увидеть дельфинов, — она перестает шуршать чем-то на фоне и скрипит стулом, — так что смотри в оба. И думай о том, что, когда дельфины достигают дна, они стремятся вновь на поверхность, и когда они поднимаются — их легкие горят, ведь у них нет жабр, они видят занзибарское солнце — красное, как коралл, как далекий маяк, как алый парус, как рыбья кровь, и плывут, плывут, а потом выпрыгивают, так высоко, так отчаянно, так красиво, прямо над прозрачной мглою: знают, что упадут, но ради этого полета, ради этих секундных крыльев, разрывают солнце громкими криками... Ни тяжелое сердце, ни водная тюрьма не способны удержать их от этого прыжка. Но больше всего на свете дельфины не выносят одиночества — умирают быстрее капли в сорокоградусную жару...  — Дельфины могут задерживать дыхание до пятнадцати минут, — отчего-то вспоминает Наташа, стараясь удержать связующую нить между нею и Хилл. — Этого бывает достаточно, чтобы опуститься на дно, — голос Марии становится тише. — Они не касаются земли: вода и небо — их вечный цикл. Только когда умирают, они отдают ей дань.  Наташа ухмыляется. Сколько не прыгай, не умрешь. Сколько не падай, не разобьешься. Её будто подхватывает всю жизнь волной: она захлебывается, гребет, пытается лежать на воде, пытается достать дна, лишив себя кислорода, но её вновь выносит куда-то, где она еще ни разу не была... — А если, — она сглатывает, — если бы ты однажды проснулась, но в другой Вселенной? В теле другой тебя? Чтобы ты сделала? Мария молчит, и шум волн кажется Наташе шумом в динамике. — Попыталась бы поговорить с другой собой? — голос у Марии дрожит, как будто ей странно что-то такое слышать от Наташи и она что-то подозревает, как если бы тебе верили безоговорочно. — И, если всё это временно, я бы пожелала по-настоящему привязаться к кому-то, потому что иначе ничего не имеет значения. Жизнь стоит того, чтобы по ней страдать, и, если это любовь — все не напрасно. Зачем быть кем-то где-то, а потом снова быть кем-то где-то, если в итоге ты никогда не испытывал настоящего счастья? — А дружбу можно считать? — Наташа начинает то ли злиться, то ли рвать душу на части от тоски. — Если она делала тебя счастливой — да... Тебе приснилось, что ты в чужом теле? Наташа хмыкает. — Если бы, — едва слышно говорит в сторону берега, а не в динамик, — да, что-то такое... — Кошмары — это наши страхи. Ты боишься быть на чужом месте? Или хочешь убежать от себя настоящей? — Что за психотерапия, Хилл? — Наташа находит под рукой камень, швыряет его прямо в воду, и тот с громким плеском теряется в глубине, пока отлив его вновь не обнажает. — Моя жизнь — ходьба по канату, привязанному к моей ноге — дойти не могу, прыгнуть получается, но из раза в раз веревка тянет вверх, и приходится вновь идти... И вот я бегаю туда-сюда... Наташе нужно больше воздуха. — Может, есть кто-то, кто может развязать эту веревку? — Наверняка тот, кто привязал... — Не обязательно.  — И что? Мне упасть? — Попробуй прыгнуть. Высоко. Вверх, а не вниз. И кто-нибудь схватит тебя за руку. Ты смотришь в пропасть, но над пропастью тоже есть мир, Наташа... Наташа выдыхает. С пронзительным криком из воды выпрыгивает темный силуэт. Он летит над водой, как огромная обтекаемая птица. Куда смотрит? Почему выпрыгивает? Луна освещает серебряную рябь на воде. А следом за одним выпрыгивают еще два: один такой же большой, другой поменьше. Щелканье и свист будит пляж.  Потом тот, что поменьше, в прыжке задевает бок большого дельфина. Визга пугается даже лунный диск, сморщено гуляя по волнам. Они танцуют над водой. Наташа видит это так же отчетливо, как собственную руку с опущенным динамиком. Как это странно. Знают ли эти существа вообще о том, что Вселенных много, и что где-то есть другие они? Наверное, нет... Живут свою отчаянную жизнь между рыбой и человеком. — Дельфины... — сообщает тихо Наташа. — Прыгают над водой? — Ага... — Наташа вдруг становится собой. — Откуда Ава знает, что мы целовались, Хилл? Пауза кажется Наташе размером с Юпитер. — Хилл? Гудки резко оглушают её через динамик. — Чёрт...