Канатоходец

Наташа прислоняется виском к прохладной нежности. Внутренности болят, их хочется вытащить, а заместо них положить что-то более прочное, но сила внутри неё переплавляет огонь в оружие — и кажется, что она рванет, как граната, стоит её коснуться. И она ждет. Но касания оказываются не просто долгожданными, а успокаивающими. В них хочется утонуть, пока её аккуратно не переворачивают, и прохлада не касается затылка... Она дергается, как будто притронулась к оголенному проводу. И глаза её открываются, обжигаясь белым светом. — Закрой глаза, — голос у самого уха знакомый.  — Мелина? — Наташа сглатывает что-то жесткое на языке.  — Не знаю, кто это, — голос Марии Хилл становится тише. Шаги в пространстве ощущаются кожей. Звенит металл, звук ножниц по бинту заставляет желудок скрутиться, и Наташа больше не может терпеть. Её рвёт, и глаза, конечно же, исходятся слезами. Роговица болит так сильно, как будто она в самом деле лишилась глаз. Может, и правда лишилась? Она придерживает себя наполовину поднятой: койка под руками застелена серой простыней, на руках жирная мазь, запах её тела ударяет ей в нос — это всё, что удается Наташе разглядеть, прежде чем она снова закрывает глаза, переворачиваясь на спину.  — Сколько я уже в отключке, раз вы уже здесь? — она всё еще не может понять, что же жует вместе со словами, но Мария опережает её вопрос. — Кеторол, — она вновь приближается, и теплая тряпка, теперь Наташа различает касания, утыкается ей в висок, в скулу, проходится по сухим губам, — ты просто плохо рассосала. В отключке уже сутки примерно. Я прилетела часа два назад. Тебя тут латали всем отделом, пока врач, наконец, не перевязал тебя как положено. Ты надышалась дымом, а в общем, отделалась ушибами и сотрясением, поэтому тебя и тошнит. Может, ещё шок, но это мы узнаем, когда глаза твои привыкнут к свету. Нужно проверить, не задело ли тебя осколком, так что, как только почувствуешь, что уже не тошнит, поднимись и мы протестируем твое зрение... Как себя чувствуешь? Наташа позволила себе рассмотреть пространство сквозь маленькие щелочки. Свет всё ещё раздражал сетчатку. — Как будто была в запое неделю, — она поворачивает голову в сторону Марии, и голос её дрожит, — я позволила ей улететь на этом чертовом самолете, она ранена, у неё нет средств связи, ко всему прочему — она такая глупая и настырная девчонка! Её убьют, Хилл. Я себе никогда не прощу. За две жизни не смогу простить... Мария двигает стул к койке, на которой Наташа, сощурив глаза, льет слезы. Сколько раз она такое видела? Ноль, пожалуй. — Эй, тише, — она касается Наташиной руки, поглаживая косточку пястья, — мы уже отслеживаем эти самолеты, хорошо? С тех пор, как ты отняла телефон у Оливера и превратила его в труху. Наташа смаргивает дорожки слёз. — Что? Мария поднимает её руку, поднося ту поближе к лицу, чтобы Наташе было видно. Вся рука в жирной мази, но под ней видны глубокие осколочные раны.  Поверх ран крошечные швы. — Ты так сильно сжала телефон, что стерла его в пыль, — Мария давится смешком, но руку аккуратно убирает обратно, — ты же знаешь, как Оливер относится к технике? Этот телефон ему как сын, ну или почти как сын... Хилл улыбается. Наташа видит это сквозь болезненную пелену. Она уверена — это нервная улыбка. Она пытается её отвлечь. — Я злюсь на себя, потому что оказалась бесполезной, понимаешь? Я голыми руками скручивала вооруженных до зубов солдат, а тут просто не угналась за девчонкой! Зачем я вообще взяла её? Мария вздыхает. С такой Наташей говорить всё равно что биться головой об лёд. Мария мысленно надевает каску. — Если бы ты её не взяла, лежала бы сейчас под обломками здания, в котором они хранили всю эту инопланетную дрянь. Она не ребенок, Наташа, — но, замечая взгляд Вдовы, смягчается, — вернее, мы тут все места себе не находим, но, понимаешь, это был её выбор ввязаться в дела Щ.И.Т.а, стать квалифицированным агентом, пройти подготовку, выслушивание речей всех этих пафосных дядечек в форме, пройти сквозь боль, которая была с ней с самого её рождения, а потом вдруг оступиться. Она, конечно, импульсивна. Но сейчас на самолете не девятилетка, понимаешь? И то, что она там, нам может помочь. Пока не знаю, как, ведь у неё нет ничего, через что она могла бы с нами связаться, но что-то было в её голове в тот момент, когда она ударила тебя в голень. — Маленькая сучка, — Наташа тянет к себе ногу, ощупывая синяк, и тут же морщится, — ударила-то как точно, чтобы я её наверняка не догнала. — Она боец. И она будет рада, когда мы её вытащим и хорошенько встряхнем за неподчинение уставу. — Что-нибудь узнали? Мария поправляет наушник. Видимо, она параллельно общается еще с кем-то.    — Да, — вновь фокусирует взгляд на Наташе, — Оливер каким-то чудом ещё до того, как вас окружили, смог прицепить парочку маячков на самолеты, так что мы знаем, куда они держали курс. Беда в том, что летели они в разных направлениях.  Наташа приподнимается, осознавая, что таблетка подействовала.  — И куда? — Один уже как восемнадцать часов торчит на территории Франции, другой не так давно приземлился, — Мария смотрит на Наташу в упор, — в Санкт-Петербурге... Она произносит это с таким русским акцентом, что Наташа пугается. Её отбрасывает в прошлое. И ноги начинают ныть, будто она несколько часов к ряду сдирала носки в пуантах. Наташа стучит затылком по койке, точно это поможет ей вытрясти все эти переверченные временем эмоции. — Плохо! Мария наклоняется над Наташей. — У тебя сотрясение, ты помнишь?  Глаза у Марии голубые и немного подведенные, но усталые. Сколько она уже знает Аву? Больше, чем она, может представить, даже больше, чем Наташа, чьё место она прямо сейчас занимает. Руки её обеспокоенно держат Наташу за плечи, пока она на ходу пытается с кем-то договориться о переносе собрания руководителей. Наташа слышит, как динамик разрывает еще одной входящей линией. Зрачки Марии бегают, в голове наверняка сотня мыслей. И главная — Ава.  Мария Хилл лично прилетела сюда. Ава — непростой агент, она ребенок, который был, может и косвенно, но причастен к ней. И к Наташе, которую она не знает совершенно. Она внутри её тела, внутри разума, но тот такой непостоянный, недействующий, притихший, слабый.   Наташа одергивает руки Марии, рывком поднимая себя с койки. Спрыгивает на пол, секунду пережидая, пока не пройдет головокружение. Мария возвышается над ней, по-прежнему пытаясь с кем-то договориться, и хватает Наташу под локоть. — Я уже сказала, что буду занята ближайшую неделю! — она сжимает повязку на руке Вдовы, отключая на секунду динамик. — Подожди, Нат, прошу, дай мне договорить. Хорошо? Наташа смотрит на неё поражено. Так некстати вспоминаются слова Авы. Она кивает, но это происходит рефлекторно. Что-то во взгляде Марии кажется Наташе добрым и родным. Сердце заходится бешенным кроликом. Наташа хочет постучать по груди, спросить у него, чего оно всполошилось. А в голове тупой гул далеких галактик. Ничего не разобрать. — Мне плевать! На мне всё еще операция, которой я руковожу, и раз ситуация вышла из-под контроля, я лично всё улажу! Да, отправьте! Он будет рад послать вас к черту всем отделом! — она закатывает глаза, отключая связь. — Что? — смотрит на Наташу. — Думаешь, у начальства нет проблем? — Думаю, что начальство не бегает за детьми, действующими в самоволку?  — Ещё как бегает и задницы надирает, — Мария выпускает руку Наташи из своей руки. — Мы не знаем, в каком самолете Ава, а ждать от неё «звонка» — не самая гуманная тактика. Поэтому я полечу, сперва во Францию, а затем — в Россию, если вдруг не обнаружу Аву на Елисейских полях... Всё было бы проще, но Щ.И.Т. отказался всё это спонсировать. Фаза 2 пока занимается исследованиями другого характера. Они уже не уверены, что субстанция, находящаяся на борту этих самолетов, с Контаксии. Вопросов всё больше. Ответов ни одного.   — Думаешь, у них разные заказчики? Мария пожимает плечами. — Всё может быть, но без анализа субстанции рано что-то говорить. Сейчас придет врач — проведет осмотр. Наташа бросила взгляд на сумку у входа. Её догнала мысль — Ава ведь собрала в пробирку немного этой субстанции! Стоит, конечно же, сказать... Но Вормир всё еще спутывает внутри неё затейливый клубок, и, если она отдаст сейчас жидкость, просто потеряет последнюю возможность выбраться из этого мира, в котором она чужая. — Ты и сама немного врач, — Наташа сокращает расстояние, заглядывает глаза в глаза, — похоже, что меня ранило осколком?  — Это для протокола, Нат... — Я полечу с тобой. Ава — и моя ответственность тоже. Мария с секунду колеблется, а потом поддевает пальцем рыжую прядь, чтобы убрать её с всё еще воспаленных глаз. Наташа задерживает дыхание, проклиная себя за то, что так близко подошла. — Уверена, что тебе не нужно восстановить силы? — Где? В отсеке для подпаленных агентов? Ну уж нет! Если за всем этим вновь стоят что-то о себе возомнившие мужики-головорезы, то я им в очередной раз напомню, что пуля в заднице лучше, чем бесконечный страх преследования.  Боль окутывает её, пронзая плечо, но Наташа одергивает себя. Страшно смотреть — гематома, наверное, на полспины. Не в той жизни, ни в этой она сестру больше не оставит, хотя, надо признать, сёстры у неё — одна лучше другой. Неужели это она их такими невольно сделала? — Я позабочусь о твоем новом снаряжении, а ты пока дождись всё же врача, — Мария сокращает между ними расстояние окончательно, и, прежде чем больная голова Наташи успевает среагировать, она чувствует теплые губы у себя на переносице.  Длинные пальцы массируют виски, приглаживают волосы.  Мария выше и, видимо, просто в спешке клюёт её в первый попавшийся участок кожи, не намериваясь и не планируя совершить что-то конкретное. Но дыхание её теплое. И Наташа вспоминает тепло Заполярья. Наташе, еще когда она была девочкой Красной комнаты, пришлось два месяца проходить подготовку в полярном округе в Южном полушарии — снег, холод и километры зыбкой тишины. Она сутками заваривала себе чай, пока была возможность отдохнуть от бесконечных тренировок и ходьбы по толстым лабиринтам изо льда. И этот чай, особенно в конце дня, был благословением тех, кто точно не был причастен к её заточению внутри перешитого тела. Этот поцелуй ощущался точно так же. Духота палатки превратилась в холод Заполярья, а поцелуй Марии — в крепкий, но теплый чай. Наташа открыла глаза, когда Мария уже скрылась за навесом. Что ж, Вормир не просто над ней издевается! Он упивается своей игрой! Она удручено опускает взгляд на сумку под койкой. — Какие благородные! Даже сумку не обыскали...