Канатоходец

— У меня ощущение, что я падаю куда-то в кромешную пустоту, — голос Наташи теряется среди картонных стен. — Мы родились в темноте, Наташа, — русская речь Елены скомканная и нечеткая, но для Наташи — это гавань. Паром гудит. Вода под мостом стучит о бетон. Есть сотня причин, чтобы убежать, прихватив с собой горстку пепла и крупицу тепла, но она стоит, намертво приклеенная к причалу. Ветер бьет её в горло. Чайки кричат, как умалишенные.  — Ты можешь, с тобой вполне может статься... — Елена не сокращает расстояния, не давит на жалость и не ждет ничего в эту минуту. Наташе хочется всё рассказать. Что в этот раз побег будет окончательный. Что она делает этот прыжок уже сейчас, просто ноги немного трясутся. — Я не люблю прощаться... — Точно? — ухмылка Елены дрожит, но натягивается. Наташа ощущает вибрацию неба: густой туман опускается на корабли, вода становится черной, как будто поддернутой дыханием зимы. У неё перед глазами пленочный мир — километры толстого снега, черно-белые мишени, серые длинные лестницы, красные точки на спинах пенопластовых мертвецов. Узкий длинный коридор, тусклые лампы, детский крик. Стук капель по крыше, старые створки окон, запах хлорки. Мелькают кадры прошлого, и там, среди пустой духоты и холодящего страха, она так часто желала провалиться во тьму, что сейчас, когда под ногами и правда тьма, она удивляется желанию остаться... — Я всё-таки буду ждать... Голос Елены пропадает, и, когда Наташа поворачивает голову, — паром оказывается пустым. — Елена?! — Нат! Наташа смаргивает с ресниц темноту. На столе горит ночник.  — Проснулась? — Мария тянет её за руку, помогая сесть на кровати. — Сейчас глубокая ночь... Я хотела сходить проверить готовность самолета, собрать сумку, но ты спала очень беспокойно, вся взмокла и никак не просыпалась. — Мне частенько в последнее время снятся всякие ужасы, связанные с моим прошлым и настоящим, — Наташа трёт глаза, — это так странно... Ощущать, что уже не боишься падать во мглу. Раньше было сожаление, теперь и его нет. Мария подносит стакан с водой. Жидкость не очень приятно пахнет, отдавая чем-то металлическим, но Наташа делает глоток. — Сны не стоит трактовать как нечто серьезное. А прыгать я тебе сейчас не советовала бы, поскольку твоя нога едва ли была не сломана.  Наташа видит в глазах Марии абсолютное непонимание. Откуда ей знать, что в теле её Наташи самозванка с не менее тяжелой судьбой.  — Знаешь, что? — Мария хватает Наташу за запястье, с легкостью поднимая. — Ты многое сейчас пропустишь, если не увидишь занзибарское ночное небо. Пошли! Наташа разрешает вести себя, потому что пустота внутри уже зияет насквозь, так что, если её вдруг заполнит звездный свет, она не то чтобы будет против. На улице тепло и пахнет неостывшим ветром. Она не вспомнит потом, как окажется позади Марии на байке, как пылинки будут гнездиться в её волосах по ночному шоссе и как звук мотора будет разрывать стеклянные баобабы. Но она точно вспомнит ощущение безопасности на скорости в миллиарды световых лет, свои руки на теплой талии и прямую, слегка наклоненную спину.  Волосы Наташи закручивал ветер, бежевая чернота уносила куда-то. А потом огромная железная птица, сложившая крылья на холме, откроет ей свой металлический клюв. Мария перевяжет веревкой её тушу, помогая Наташе забраться на крыло самолета. Огромная волшебная занзибарская ночь упадет на них сводчатым куполом из далеких звезд. Сколько раз она видела их свет из космоса и каждый раз убеждалась, что тут, в маленькой атмосферной Земле, они по-особенному красивые.  — В детстве я мечтала стать астрономом, — Мария тянет руку к небу, указывая на розовое сияние.  Наташа и правда мало где видела нечто подобное. В городе забываешь, что у неба есть волшебные миры. Свет их, если и поражает тебя, то разве что равнодушием. Они живут миллионы лет, ничего не испытывая за этот немалый срок, и жизнь кажется бесполезной, никчемной, как будто кто-то вытерся ногами о тебя, как о коврик в прихожей.  Здесь звезды другие. Они проникают за пределы зрачков, переворачивают там что-то, обещая, что наполнили тебя жизнью, что крутятся вокруг тебя мертвым хороводом, потому что ты — их величайшее существо. Ты живой, они — мёртвые. Ты микросхема, они — провода. Они не мыслят, не чувствуют, но делают, гонимые хаосом, величайшее добро, в котором рождается жизнь.  — Почему не стала? — Астроном спасает свои мечты и ищет спасения в космосе, а я хотела найти спасение на Земле и не только для себя, — морщинки в уголках её глаз делают её жутко усталой, но плечи её опускаются, она расслаблено дышит в теплое пространство на вершине крыла.  — Благородно... Я бы тоже хотела сделать эту мечту своим ориентиром, но я едва склеиваю разбитые бутылки своего прошлого... — Иногда вещи разбиваются, а звезды взрываются, и хаос — не конечная, а начало, — Мария опускает теплую руку на колено Наташи, — если самолет попадает в шторм, он не пытается разогнать грозу, он притворяется одной из них.  — А если гроза — это чистое зло? — Чистого зла не бывает... Тебе ли не знать? Есть боль, я бы называла всё это болью или злостью. Но зло себя не переживает. То, у чего нет эволюции, не может считаться настоящим. Но у твоей боли есть эволюция.  — Боль — это эмоция. — Боль — это боль, Наташа. Внешний стимул, вызывающий сигнал в рецепторах и передающийся по спинному мозгу в головной. Это помогает выжить в 9 случаях из 10. Наташа ощущает, как колются старые шрамы. Да, иногда это так. Иногда ты хочешь умереть, но боль толкает тебя, как животное, из огня в воду, лишь бы сохранить хоть что-то.  — Я устала испытывать боль и к ней уже ничего не чувствую... Кроме усталости. — Мне жаль, — Мария гладит Наташу вдоль колена, — но посмотри на звезды — они мертвы, но красивы. Красивы относительно чего? В космосе они даже не светят никому. Всегда мертвы и сами по себе. Но в наших живых глазах — они маяки, спутники, легенды и системы.  Боль — это жизнь. Но без неё смысла уж точно никакого нет. Просто свет. Но свет, который не греет, который никем не воспринимается, — это ничто, пустота. А пустота — это не боль. Это хуже. А раз есть боль — значит, есть и всё другое. И нет никакой пустоты, нигде. Ты думаешь, что есть иллюзия жизни. А я думаю, что есть иллюзия пустоты. У звезд её меньше всего, потому что они мертвые. У нас её больше всего, потому что мы живые... — А писателем ты случайно стать не хотела? — Нет... Меня больше тянет в науку, чем в выдумку. Но я так и не поняла, где заканчивается одно и начинается другое. — Неплохой из тебя оратор, Хилл. Наташе становится хорошо, не сразу, но тепло руки Марии кажется правильным. Она вся кажется правильной — женщина из холода и огня. И наконец впервые за долгое время, не считая времени, проведенного с Авой, Наташе хочется здесь остаться. Она так долго чувствовала себя сильной, что сейчас, не сразу поняла это благое касание до струн души. Здесь она впервые обрела покой, под сводом бесконечных звезд-мертвецов, которые сияют, озаренные иллюзией жизни. Может, поэтому они так долго живут? Потому что вокруг них есть жизнь?  — Спасибо, мне, кажется, впервые за долгое время стало немного спокойнее что ли... — Обращайся, — Мария выдыхает. Наташе кажется, что внутри Марии звезды и галактики. Что всё не вечно, кроме неё, и, если только придвинуться к ней поближе, можно в самом деле обрести бессмертие. И Наташа двигается, ощущая тяжесть век.  Звезды кружат хоровод прямо над ней, в глазах скапливаются галактики и льются горячими дорожками, заливая скулы и уши. Они такие тяжелые, такие настырно-беспомощные, что их и ловить-то нет сил. Мир — огромный купол, и ей кажется, что сейчас кто-то снаружи наклонится к стеклу этого купола, постучит, потрясет, и её, быть может, снова куда-то выбросит. Она вдыхает теплый ветер. Волосы Марии, обычно собранные, развиваются. — Глаза — это зеркало души, — Мария касается соленой скулы, ведет пальцем от уха к уголку глаз, но слезы не собираются возвращаться назад. Конечно, поражает Наташу, что если чернота накрыла её в тот самый миг, как жидкость брызнула на лицо, случайно попав в глаза? От этой мысли Наташе становится не по себе. Рука Марии гладит её плечо: уверенно, тепло, надежно. И, хоть Наташа и ощущает хрупкость бытия, сейчас ей этого даже больше, чем достаточно.  Она не сразу обнаруживает себя лежащей на чужих коленях. Не сразу понимает, что спит. Не ощущает, конечно, как тепло губ касается её переносицы.  И звезды гаснут где-то там далеко, но свет их еще долго целует человеческие лица.