Канатоходец

— Ну, что Капитан Арктика, мы почти над Средиземным морем? Каковы ощущения? — Наташа наблюдает за мигающим штурвалом. Мария переводит на неё взгляд, но в наушниках, судя по всему, разбирает только последнее. — Хреново, агент, — Мария смаргивает усталость — она почти не спала прошлой ночью. Красная стрелка ползла вверх по сине-зеленой карте на мониторе. Приборная доска гудела, и это вводило Наташу в ненужную тревогу — так не должно было быть, она знает: амортизаторы почему-то не работали. Мария резко делает крен, и индикатор авиагоризонта смещается, как жидкость в стакане. Наташа видит море. Оно так похоже на океан: блестит, захваченное в плен зеленой сушей, белые точки-корабли спокойно дрейфуют на его волнах. Мария чуть снижается, и полоска между небом и землей вдруг становится почти осязаемой.  — Ты не сказала мне, куда мы летим, — Наташа чувствует, как в груди что-то растет, но это, наверное, думает она, из-за резкого снижения.  — Сент-Аньес — коммуна на юго-востоке Франции. — Ничего себе, рядом с Альпами, — Наташа жмет на рычаг, не спрашивая дозволения Марии, и самолет делает бросок вверх. Мария переводит на неё любопытный взгляд. — Меня подташнивает от этой высоты... — врет Наташа, потому что совершенно не готова говорить о полоске света над водой, напомнившей ей закат Вормира. Луна, вышедшая на небо, отражала позолоту красного солнца.  Мария снова обращает взгляд вперед. — Что-то новенькое, квалифицированный агент... — Ты сейчас язвишь? Наташа сама не в восторге, но, уж если врать, то врать до конца.  — Нам уже недолго осталось до Лазурного берега, — скорее саму себя утешает Мария.  В динамике Хилл раздается шум, и она уходит в словесную борьбу с позвонившей организацией. Вариометр показывает стабильное давление, и Наташа, выдохнув, удаляется вглубь салона. Иллюминаторы горят красным. Горизонт весь теряется в морской дали.  Наташа знает, что Хилл мало, что может ответить, тем более, когда в динамике Щ.И.Т.. Наташа качает головой. Они когда-нибудь попросят её убить, разве не это всегда происходит с лучшими капитанами? Очередная миссия — прыжок с гранатой в руке. Но Наташе хочется защитить эту новую часть и её теперь уже жизни тоже, потому что чувствует, что в этой заднице они теперь абсолютно одни.  Наташа разглядывает запястье и кисть Марии, удерживающую штурвал. За креслом почти на разобрать, ну рука вот-вот и оторвет железку к чертям — видно, она вновь с кем-то о чем-то спорит. Наташе, увидевшей Марию открытой и заботливой, вновь хочется её вернуть. Но она не знает, с чего начать. Мария за штурвалом и на рабочем месте — холод, помноженный на полярную стужу.  — Раз уж больше некому, то присылайте отчет мне, только без задержки, я терпеть не могу делать всё не вовремя, — стрелка на указателе скорости превысила отметку в 160, и самолет пересчитал те немногие облака, которые еще оставались над горизонтом.  Мария явно была раздражена и хотела побыстрее добраться до берега коммуны. Она отрегулировала температуру воздушных двигателей, чтобы избежать заклинивания, и набрала максимальную высоту.  Наташа закрывает глаза, насильно погружая себя в транс. Перед глазами — небесная пустота. А выше — железный купол, который ей необходимо преодолеть, чтобы уйти навсегда и никогда больше не оставаться наедине с сожалениями. Если только представить турбулентность, то можно и без касаний ощутить тот самый прыжок, который перенес её сюда. Может, тогда она вспомнит? Брюс как-то сказал, что турбулентность — это поезд, мчащийся по железной дороге, но не имеющий ту же форму той самой дороги, по которой он едет. Наташа вот также немного изменила форму. Но она не поезд, всего лишь пассажир, а поезд, даже можно сказать вагон, — это Вормир. И рычаг от этого вагона у неё в рюкзаке.  Наташа впервые не может разобраться в управлении. Её охватывает злость, но она не сразу понимает, что испытывает ненавистную ей панику. Она ощущает себя потерянной: в пространстве, в целях, во времени, в чувствах. И если цели еще можно удержать в мыслях, то всё остальное расплывается, и вот она уже где-то, где ничего не имеет значения — ничего не существует, даже пустоты нет, потому что нет отсутствия содержания.  Но горячие слёзы на щеках отрезвляют.  Мария в темном салоне с выключенным светом в отблесках последних закатных лучей кажется Наташе апокалипсисом. Ремни на её локтях отливают золотом пряжек. Наташа прячет лицо в тень, понимая, что совершает глупость. Мария, конечно же, считывает язык тела. Язык тела — первое, на что обращает внимание даже самый хреновый солдат.  — Ты плачешь? — Мария не скрывает, в отличие от Наташи, волнение тела: её руки сжимаются в напряжении. Наташа отрицательно мотает головой. Если слезы — это плач, то она лично избавится от слёзных желёз и лимбического отдела головного мозга. Она просто хотела дойти до сути отчаяния в темном закутке самолета. Но этот закат буквально бьет в лицо! — Если будешь снова меня пытаться утешить, Хилл, мы подеремся, — Наташа ставит ноги на стойку рядом с соседним креслом, скрещивая руки на груди для большей защиты личных границ. Она не знает, почему так грубо себя ведет. Просто впервые не чувствует никого внутри своего сознания и хочет подольше побыть вот такой расслабленной. Желательно, без чьего-либо присутствия. В остальном же и правда не знает. — Не буду тебя отвлекать, — Мария приземляется в другое кресло, чуть поодаль, прикрывает глаза, — я вздремну? Самолет на автопилоте, но, если сама не уснешь, поглядывай время от времени и скажи мне, когда покажется суша. Я не доверяю этой консервной банке. Если захочешь сесть за штурвал, я также буду тебе благодарна.  Наташа кивает, запоздало понимая, что Мария сейчас не может её увидеть, а значит по-своему воспримет звенящую тишину. Та наверняка не спала двое суток как минимум. А Наташа ей ещё и грубит. Сама же не справилась с операцией, и сама же не может до конца осознать, что кто-то, кроме неё самой, пытается разгрести толстый слой пыли.  Некоторое время Наташа пыталась следить за горизонтом водной глади, но силы и её неумолимо покидали. Неприятных ощущений в голове почти не наблюдалось, и, хотя воспоминания по-прежнему были обрывочно-скудными, она наконец прикрыла расслабленно веки. С одной Марией на борту засыпалось как-то по-особенному спокойно, и Наташа покатала эту мысль где-то на периферии своего сознания еще какое-то время, прежде чем окончательно отключилась. Черный цвет у Наташи всегда ассоциировался с питерскими подъездами и северными ночевками в хижинах изо льда: вроде бы и есть источник света, но, казалось, он и высасывает из тебя душу по крупицам, оставляя всё остальное пространство тонуть в черноте. В подъездах пахло сигаретами и мочой, и в редких случаях — просто сыростью, в ледяных хижинах не пахло ничем — и это пугало еще больше. Ей было холодно, и дрожало всё вокруг: пол под ногами, потолки, лампы, ковры на стене. Большая просторная однушка на Литейном проспекте — пахнет горький кофе, пахнет промокшая на столе газета. Наташа проводит носком ботинка по каплям крови на полу — рисует солнце. Внутри дрожит каждая жилка: “Беги, убегай, прошу, Наташа!” Но она стоит, слепленная этой кровью с давно немытым полом. Кошка гремит тарелкой в раковине, пытаясь слизать с крана грязную питерскую воду. Вода капает, звон по стеклу разносится далеко за пределы квартиры.  Искры — это последнее, что видит человек перед смертью. Наташа много раз умирала. Взрыв выбрасывает её через окно — она летит несколько метров, падая в мешки с песком на заднем дворе. Глаза широко открыты — состояние аффекта. Позвоночник прошибает жуткой болью, но она лежит, рассматривая серое небо и тучи, созданные взрывом. Пахнет лужами. Под ней самой небольшая лужа крови. — Лихо... — хрипит Наташа, захлебываясь кровью... Наташа просыпается от жуткого запаха гари. — Наташа, черт! Ты как? — Мария пытается реанимировать штурвал, дергая его на себя со всей силы. Только теперь до Наташи доходит — они падают. И падают пока еще над морем... — Что происходит? — она реагирует тут же, подскакивая к кабине пилота и рассматривая показатели.  Авиагоризонт убывал, полоски становились тоньше, топливо не жглось, а сжигалось. Всё мигало, как обезумевшее.  — Приборы не работают из-за сильной вибрации! — Потому что амортизаторов нет! — Наташа дергает на себя отсек снизу, достает патронташ и быстро натягивает его на бедра. Тревожная лампа сигнализации пожара вдруг гаснет, взрываясь, и Наташа, кажется, слышит самый настоящий русский мат рядом с собой. Мария снимает наушники. — Дерьмо, Нат, этот пеликан падает! — Что случилось, я не пойму? Мария дергается в сторону выхода. — Кто-то с берега нас сбил, потому что мы уже почти над горами! — Но кто знал, что мы летим? — Тебе сейчас не всё равно? Ты падаешь! Наташа стягивает парашют с полки. — О, я столько раз падала! — злостно выплевывает Наташа. — Замучаешься считать! Мария ничего не отвечает, нервно пристегивая ручки парашюта. Её движения тверды — ей этот прыжок просто неприятен... Наташа, уже усомнившаяся во всем, вдруг сглатывает панику. С последнего раза, надо признаться, высота вдруг стала её пугать. В самолете начинает пахнуть бензином. Мария вручную открывает шлюз железным ломом. Ветер ударяет в лицо. Трап накреняется, готовый вот-вот оторваться. — Жаль, — шепчет Мария, —Щ.И.Т. не сразу простит мне эту поломку. Кажется, Фьюри дорожил этим птенцом... — Надеюсь, твоей жизнью он тоже дорожит, — Наташа рассматривает под собою каменную высь.  — Он мужчина — я хороший автомат! Нет незаменимых, Нат, есть взрывоопасные... — Тогда предлагаю взорваться? — Наташа падает в жесткий порыв ветра. Слева от горы гнездятся маленькие домики, а облака кажутся розовыми, когда Наташа понимает, что парашют такой же ненадежный, как и тот самолет, который они покинули. Она еще пару раз дергает ручку, но падение не кажется таким уж плохим исходом, и она бросает всё на самотек — острые камни оставят в ней несколько самых прочных костей, которые в любом случае — не её. Единственная, о ком она думает — Лихо. Её маленькая черная кошка, делившая с ней квартирку в Нью-Йорке. Кошка другой Наташи была во сне её точной копией. И её не стало... Наверняка разорвало взрывом. Одну в Нью-Йорке, другую в Питере. Что чувствовала Наташа? Смерть ходит за ней мягкими бесшумными кошачьими лапками, и к ней даже можно привязаться. “Не буди Лихо, пока тихо,” — так она любила говорить, пока её кошка спала на подоконнике. Она просто приходила к ней. Откуда? Наташа не знала, но кошку считала своей. Она назвала её в честь создания, приносящего невезение... Она долго ей снилась еще потом. И вдруг перестала. А сегодняшний сон... Наташа так сильно устала от крови на своих руках. Но кошкам всё равно, кто их кормит. Вряд ли кошачьи бог смотрит в человеческую миску, прежде чем взорвать обоих?  Всё бессмысленно. Пусть лучше смерть. Если закрыть глаза — будет, как в фильме, банально. Наташа чувствует, как веревку на спине вздергивают, а ветер вдруг подбрасывает её вверх, как тряпичную куклу. Парашют раскрывается. Мария в пяти метрах от неё пожимает плечами. — Веревка перекрутилась, — говорит она будничным тоном, — но извини, если ты хотела умереть, просто не в мою смену, хорошо? Наташа отводит взгляд. “Вот от кого Ава понабралась манер!” — разочарованно ворчит она, рассматривая всполох упавшего вдалеке самолета.  — Постараемся упасть поближе к деревушке и скрыться по возможности, потому что я посмотрела, пока летела, и у меня неприятные новости — от нас явно хотят избавиться, — Мария указала куда-то на горизонт. — Но спасибо, что парашют не в дырках... Марию пугает Наташина реакция — безэмоциональная дыра: взгляд потерянный и пустой. Её Наташа уже оседлала бы неисправную веревку. Наташа перед ней падала так легко, как будто совершенно планировала умереть вот так — вспоротым животом на склоне Альп. — Нам нужно поговорить, Наташа, — тон Марии не терпит возражений. Наташа и не планировала спорить. Только врать. А от этого устаешь. Мария приземляется мягким бегом, как и учили. Она давно не прыгала с парашютом и даже соскучилась по этому чувству в первые пару секунд приземления — как будто собираешься по частям во что-то живое и цельное. И её приводит в шок почти безобразное падение Наташи, которая перекатывается какое-то время по склону, а затем ударяется затылком о пурпурный ракитник. Рыжие волосы в фиолетовом огне. Она откашливается. Мария тут же подбегает, но Наташа выставляет руки вперед, рывком поднимая себя на три четверти, оставаясь сидеть на коленях и стряхивать с себя пыль. — Я в порядке...  — Ты приземлятся разучилась? Тебя снова пропустить через проверочный отсек? Наташу передергивает. — Жестокость тебе к лицу, Хилл... Но можно и понежнее, — улыбается дико, потирая висок и затылок. Горизонт, как и пространство вокруг, темнеет. Ночь падает внезапно и безобразно, так же, как и Наташа минутой ранее.  — Зато ты взбодрилась. Давай! Нужно уходить...