Канатоходец

— Тебе согреть чай? — Мария вытащила пару спичек из пожелтевшего коробка. Местная жительница любезно открыла им дверь почти в полночь, и Наташа была крайне удивлена такой доверчивости, учитывая, что пахло от них паленым мясом. Домики местных жителей наползали на склон, как белый муравейник, но пахло тут почти так же, как в Африке. Совсем рядом было море — Наташа открыла окно — шум воды немного отрезвлял. Она так отчаянно не хочет ни с чем разбираться в последние несколько часов, что дошла фактически до абсурда. Она девчонку промахала, ей же её и возвращать! Она забыла, что можно ради чего-то жить даже с отрубленным кровавым хвостом. — Мне бы обезбол? — Извини, — Мария бросает спички на стол, — но я попробую узнать у хозяйки. Точно не хочешь, чтобы я проверила, — она указала на руку, — вдруг перелом? Наташа помотала головой. Мария не стала спорить. Женщина говорила, конечно, на французском. Наташа неплохо им владела, но у Марии лучше получалось договариваться, поэтому она и махнула рукой, разминая ушибленное при падении плечо. Может, ей и нужно было удариться головой, чтобы мысли пришли в порядок... Она и сама много раз вправляла себе кости, но каждый раз надеешься — пронесёт. И в этот раз по ощущениям она должна была отделаться очередным ушибом. Одно плохо — теперь толком не пошевелиться. Наташа не помнит, чтобы получала когда-нибудь настолько болезненную травму в плече — ей казалось, она всегда избегала падать, не сгруппировавшись. Но какие-то рефлексы от другой Наташи помешали ей, словно чужой импульс встретился с её личными умениями, и она напрочь всё позабывала — это было бы очень не кстати, если им придётся вступать в рукопашную, к примеру... Плед на непостеленной кровати колол занемевшее запястье, и Наташа одернула его, расчесав кожу до крови. В углу мяукнуло, заставив её вздрогнуть.  — Иди сюда, — она пошевелила пальцами, вглядываясь в темноту за шкафом, — не бойся. Кошка сверкнула глазами, быстро и грациозно преодолев расстояние до гостьи: черная, как уголь, нос рыжий, глаза — как трава в мае. Пушистый бок коснулся Наташиного локтя — боль прошила насквозь. Наташа громко выдохнула. — Нашли с Маргарет какой-то анальгетик столетней давности... — Мария останавливается в дверном проеме. — Что за черт?  — Кошка, Хилл... Черти — это у вас в Щ.И.Т.е трансплантаты чужих органов, не дающих отпуска своим агентам. Мария давит ухмылку. — У “вас”? Мы там вдвоем работаем. Наташа поднимает руки в сдающемся жесте. — К начальству не подлизываюсь! — Точно? — Мария протягивает Наташе таблетку и стакан воды. Кошка смотрит на Марию снизу вверх с Наташиных колен. — Джерика! — французский прорывается атласной лентой через весь коридор. — Дже-е-ерика! Кошка спрыгивает, звеня колокольчиком на шее. Мария провожает животное до полоски света за поворотом косяка. Ждать Наташиного настроения — единственный способ заслужить что-то похожее на теплоту, и Мария ждет, стоя к ней спиной и вглядываясь в полоску моря за окном.  Впрочем, желудок Наташи скручивается в жуткую спираль и говорит всё и за всех сразу. —Хочешь поесть? Маргарет разрешила пользоваться её плитой, — она подходит к Наташе на расстоянии вытянутой ладони, — я могу что-нибудь приготовить. Не уверена, что холодильник в полном нашем распоряжении, но думаю, парочку глазуний не разорят хозяйку? — Я бы поела... В последний раз ела с Авой в... — Наташа сглатывает слюну со вкусом крови, — да не важно уже... Давно не ела... Мария кивает, оценивающее сжимая плечо в трех местах — Наташа морщится, когда касание приходится между седьмым позвонком и основанием черепа. — Меридиан тонкой кишки, — ухмыляется Мария, — немного поболит живот, но ничего, кроме ушиба, я не прощупываю. — А ты умеешь? Мария кивает. — Курс китайской медицины — самый странный и жуткий, но рабочий, как ни странно.  — Ауч... Крутая... — Наташа поднимает плечо, готовая вырвать руку, залепить дырку тряпкой и не мучиться от тупой боли, но и к такому неизбежно привыкаешь за жизнь.  Мария аккуратно проводит вдоль плеча поглаживающими движениями — её пальцы теплые и пахнут лекарством.  Наташа утыкается в них, не способная в эту секунду придумать хотя бы один весомый довод для подобного, и чувствует — никто совершенно не сопротивляется: ни она, ни Мария, ни другая Наташа... За всю свою жизнь она по пальцам может пересчитать, к кому вот также прикасалась, и всё равно, кажется, нежности в этом моменте было больше, чем во всех остальных случаях.  Боль в руке не уходит, но игнорировать её уже легче намного. Наташа выдыхает, потому что внутри уже невозможно удержать солнечный ком — он давит на горло, щекочет легкие. Ей кажется, что она только что зашла в тепло с мороза и что на ресницах у неё всё еще лед, начинающий таять. Прохладных дорожек касаются теплые пальцы, и Наташа выходит из транса. — Я...  — Ты плачешь из-за Авы?  Наташа смаргивает последние капли. — Да как-то вспомнилось всё и сразу... Наташа, будь она сейчас мертва, не тосковала бы так по прошлому, которое уже не должно её более волновать, и по настоящему, частью которого она является лишь временно. На кухне у Маргарет черным-черно: черный кафель, черный экран телевизора под потолком, черные лезвия ножей и белый светильник с теплым желтым светом на всем этом пространстве. Мария, надевшая черный фартук, похожа на героя “Людей в черном” — Наташа едва слышно усмехается. Мария кидает овощи в омлет — её руки, как выточенный мрамор. У Наташи внутри что-то рушится, и она никогда до этого ничего подобного не чувствовала. Она даже завидует своей копии из этой Вселенной. — Да ты с ума сошла! — шипит Наташа, ударяя себя чуть ниже груди. Она уверена, что другая Наташа, если она там есть, издевается над ней, иначе она не может объяснить бросок веревки через пропасть к её кишкам. Мария оборачивается. — Не любишь овощи? Наташа смущенно улыбается. — Мысли вслух... Джерика оказывается у ног Марии, преднамеренно вставая на задние лапки. Её пушистый мех топорщится, делая её толще раза в три. Мария кидает ей ломтик огурца — он ударяется о кошачий нос, и кошка отпрыгивает.  — Огурец? Ты хочешь убить её? — Её же только что кормили... Мария складывает лопаткой омлетные конверты, посыпает специями, убавляет температуру.  Наташа поднимает кошку на руки. — Кошки — представители инопланетного вида, корабль которых в пятом веке до нашей эры случайно угодил в атмосферу Земли, а так как интеллект этих гуманоидов подстраивался под любое живое существо, они неплохо тут прижились. Кошки ладят с людьми, обезьянами, акулами и крокодилами. Еще — перенимают твой характер, абсолютно точно его отражая! И огурцы для них — радиоактивное вещество! — Наташа почесала Джерику за ушком. — Гуся — просто дурочка, раскрывшая себя человечеству.  — Гуся? — Мария ухмыляется, странно поглядывая на кошку в руках Наташи. — Ну да, кошка Кэрол... — Кошка Фьюри, то есть? Наташа сглотнула. — Что? Мария вытерла руки о полотенце. — Видать, головой приложилась... Гуся — кошка Фьюри, это она поцарапала ему левый глаз. Они стоят друг друга...  Наташа села на стул, ощутив мурашки, бегущие по спине. Кошка Кэрол. Как она вообще могла оказаться у человека, подобного Фьюри? В этой Вселенной всё поперепутано. Её чувства тоже.Она всматривается в Хилл, пытаясь найти какие-нибудь отличия от другой её версии, но в памяти те же глаза цвета небесной синевы.  Мария ставит тарелку перед Наташей, передает приборы и садится, открывая крышку банки с виноградным соком.  — Старк в Париже сейчас, знала? Наташа роняет с вилки кусочек перца. Она никак не может привыкнуть, что тут все другие и всё другое.  — Хочешь туда съездить? А Ава?  — Мне нужен самолет, а тебя он любит, — Мария ковыряет вилкой в тарелке, чувствуя, что аппетита совершенно нет. — Если Ава здесь, то мы вытащим её, и вы улетите домой, в Нью-Йорк. — Такой у тебя план? А сама? Наташа чувствует, как начинает закипать, но не понимает из-за чего. — А ничего не ясно с этими уродами и той субстанцией. Щ.И.Т. сейчас поморщит нос, но всё равно кинется разбираться, а я попаду в замес, но в любом случае... Нужно выяснить, что они делают с этой жидкостью, бог знает, откуда взявшейся… Больше некому... Наташа смотрит через весь коридор на рюкзак Авы, который она бросила у порога и чувствует себя предательницей. И тут она наделает ошибок, которые потом не будут красить её в глазах оставшихся... — Ава вцепится в тебя, как детеныш мангустового лемура.  — Закрою в живодёрне... Она итак огребет по первое число... Не сомневайся. Наташа чувствует удовлетворение едой и атмосферой. Рука уже не болит так сильно. В глазах у Марии штормовое море, она кожей ощущает её злость на всю ситуацию. Вряд ли ей удалось поспать в самолете. Но спать сейчас было бы кощунством. Она надеется, что Ава еще жива, где бы она ни была. От неё нет никаких сигналов, и Наташа не понимает её мотивации. Упрямая Вдова! — Будь нежнее, она никого не знала толком, кроме тебя, и наверняка равняется на тебя... Мария бросает холодный взгляд и на неё тоже. — Чушь какая... Это с тобой у неё связь почти духовная, а от меня она шарахается, как от огня, постоянно отлынивает от тренировок, дерется за последний снэк в своих руках... — Хочу посмотреть, как ты у двадцатилетки снэки отнимаешь, — Наташа давится соком, щурит глаза и глядит на Марию, как будто совершенно не боится её угроз в сторону Авы. Мария смягчается на секунду. — Зачем тебе её спасать? В Щ.И.Т.е сопливых агентов не хватает? — Наташа становится серьезной, защищая себя прошлую, больно поранившуюся о первые пуанты.  Рука Наташи наливается от плеча до локтя синим. Пятно расползается, как нефтяное море.  — Ава — ценный агент, — Мария слушает, как Наташа фыркает, скрещивая руки, прежде чем продолжить, — не потому что квалифицированный сотрудник и машина для убийств, вскормленная Красной комнатой, — смотрит, как руки Вдовы сжимаются в кулаки, —а потому что искала её несколько лет по подворотням Нью-Йорка, совершенно позабыв, что маленькая девятилетка — первоклассная шпионка, гимнастка, балерина и просто девочка, чьё тело изуродовали тысячи разнокалиберных комнат, и не вложили в неё ничего, кроме пустых обещаний... — Ты искала её, чтобы вернуть? — Я искала её, чтобы забрать... Домой... Наташа выдыхает, облокачиваясь на длинную деревянную спинку стула.  — Твой дом — Щ.И.Т., как и мой, судя по всему... Такой себе дом. — Лучше, чем холодные заброшки... — Ну и “мама” из тебя... Извини, конечно. Мария встает из-за стола, Джерика отпрыгивает в сторону, испугавшись такой резкости. — Я её хотя бы не бросала, — и удаляется, как тень, сжимающая больную душу.  Наташа смотрит в освещенное светом стекло окна, выходящего, как и окно спальни, на причал. Он далеко-далеко внизу, но на возвышении кажется, будто катишься вниз. Вся жизнь Наташи — это склон, ведущий к причалу. Только она никак не дойдёт до спасительной воды. Сегодня на миг ей показалось что вода, к которой она так долго стремилась, вдруг облизала её пальцы. Она разглядывает стол, оставленную на нём тарелку с почти целым омлетом. Живот скручивается — было до жути просто и до ужаса вкусно. Наташа тянет тарелку к себе, держась за вилку, как утопающий за спасательный круг. Она решает наесться перед смертью, вопреки всем правилам, а уже потом разбираться со струнами души Марии Хилл, которые они невольно задели в этом разговоре. Признаться честно, Наташа мечтала вывести Хилл из себя еще с той минуты, как увидела её подслеповатым взглядом в натянутой наспех палатке в Танзании. Сперва ей казалось, что есть что-то в ней, в её внешности раздражающе идеальное, из-за чего её хочется встряхнуть, чтобы изъян выпал прямо тебе в руки. Но уже спустя какое-то время Наташа поняла — дело не в Марии. Мария и правда была идеальной, для своей работы во всяком случае точно. Может, и зря она набивалась на роль мамы, но не Наташе её судить: сама же оставила Аву в вольере с тиграми. Аве просто повезло, что в вольере оказались спасательная вышка и хороший дрессировщик, не более того. Тем более, покопавшись в мыслях другой Наташи, она поняла, что Мария не рискует собой намеренно, как сделала бы Наташа из любой возможной Вселенной. Ава была дорога Наташе Романофф. Ава дорога сейчас всем её версиям, а Марии (Наташа делает сперва кислое выражение лица, а потом отчего-то немного самодовольное) дорога Черная Вдова, запутавшаяся в собственной паутине. И что этих несчастных всех тянет на разбитого судьбой членистоного? С Марией было хорошо, спокойно — Наташа не чувствовала, что от неё чего-то ждут. Мария просто прилетела, арендовала самолет и отправилась спасать Аву, как будто эта самая Ава не имела никакого отношения к Наташе! Ты хочешь со мной? Я не против. От неё не ждали жертв, не ждали исполнительности, не ждали ответной любви или ответной ненависти, не удивлялись, когда она падала с высоты, пытаясь разбиться — просто вздернули молча, подняли с земли, отряхнули и... Наташа не знает, как теперь находиться рядом с Марией Хилл на расстоянии меньше метра. Она чувствует привязанность, которая кажется её спасительным островом. Наташа боится всякой близости. Из неё выбивали это ощущение палками, ножами, шокерами, операциями и сомнительными иллюзиями. Наташа хочет близости, как будто всю жизнь живешь с пустотой в груди, а потом прохожий мальчишка останавливается перед тобой с вопросом: “А почему вы не замажете вашу дыру в груди теплом? Вон же оно! Разве не видите?” Наташа видит, но боится, что тепло не подойдет под размеры её пустоты. Не хочется и так и эдак крутить это тепло, когда оно кому-то нужнее, чем ей. Наташа жила с мыслью, что нет такого тепла во Вселенной, готового терпеть вечную стужу в её сердце.  Ко всему прочему, у этой Хилл явно проблемы с расслаблением. Наташа не осуждает. Как женщина, занимавшаяся выправкой агента, Мария переживала за Аву. Но, со слов Авы, вместо сна Хилл выбирает бокс, а вместо бокса — кофеин. Ава, конечно, преувеличивает, но язык её длинный, а мысли заячьи, если её хорошо накормить. Не должно так быть. Это их работа, а не рабство. Уж если что Наташа и поняла за жизнь, так это то, что работа убивает, едва предложишь ей брак по расчету.  Наташа доедает уже остывший омлет, борясь с желанием облизать последние крошки. Джерика делает это за неё с особым удовольствием.  — Когда-то и у меня была кошка, Джерика, — Наташа невесомо касается розового мокрого носа, — я по ней жутко скучаю иногда. Она была неугомонной и прожорливой, а в целом, ничего она от меня не ждала, кроме миски корма... Мне это нравилось. Люди, Джерика, редко смотрят на тебя ничего не ждущим взглядом. После Лихо мне тяжело было отыскать в людях этот взгляд...Всё ловила: или ненавистный, или преданный. Джерика, любовь может быть преданной, как думаешь? Кошка мяукнула, облизнув пасть, и кивнула, как делают только кошки, согласные с тобой во всём. Наверное, любовь для неё таковой не была. Ничего не ждущая любовь. Наташа её понимала.  Тяжело, когда на тебя смотрят преданно. Легко, когда на тебя смотрят, как на самого себя. Мария смотрела на Наташу, как Джерика — она видела в ней себя. И Наташе не нужно было говорить, чтобы быть услышанной.  Наташа вспомнила Бартона, подтянула к себе колени, уткнулась в них. Его семья принимала её как кошку, любимую и самую важную, будто они всю жизнь её знали. Ей сделалось ужасно тоскливо. Стив смотрел на неё, как щенок, готовый то ли выслужиться, потянув её за собой в большой ком по спасению мира, то ли рассказать о том, как его били палками, Старк... Тот смотрел на неё как на кошку, из которой можно сделать послушную пастушку, пасущую всю его команду. Они были её семьей, но не той, в которой ты спишь, не вздергивая уши при малейшем шорохе. Покидая их, она желала прощения и забвения. А сейчас у неё есть время, и она не хочет им пользоваться. Она хочет, чтобы время обрело память и речь и ответило за всё, что оно с ней сделало.  Она скрывается еще почти час в уборной: сидит то в ванной, то на унитазе, то на полу, пытаясь дышать всеми этими порошками и гелями. Это напоминает ей уборную в доме Клинта. Это тоже её успокаивает. Она, конечно же, поговорит с Марией. Как только будет готова перестать задавать вопросы, не имеющие отношения к этой реальности.  — Я зайду? — от стука в дверь Наташа вздрагивает. Она кивает, запоздало понимая, что нужно ответить. — Заходи... Джерика врывается в уборную вместе с Марией Хилл.  Наташа кладет ладонь на голову кошки. Мария садится на бортик ванны, слегка толкая носком голень Наташи. — Я вспылила, извини. Джерика лижет Наташины пальцы. — Я тоже. Мне хорошо с тобой. Спасибо, что накормила. Кошка подходит к Марии, стукаясь о её ногу своим лбом.  — Нужно идти за Авой... Что думаешь? Ава... Наташа думает, что бойкая Ава найдет ответы на все вопросы и вытряхнет из них все ненужные мысли. — Перевяжешь мне плечо? — Наташа поднимает взгляд на Марию. Между ними чуть меньше метра. Мария улыбается в ответ.