Канатоходец

 

Из открытого окна спальни тянуло грозой. Запах приближающегося дождя, свежести и осеннего холода — всё это дарило легким чувство особого покоя и умиротворения. Звуки душа вслед за ушедшей Марией действовали на встревоженную перед будущим разговором Наташу как колыбельная.   В чем была, она упала на застеленную покрывалом кровать, прижимая к груди рюкзак Авы. В трюмо напротив отражались блики горящих по всему помещению ламп и устройств. Наташа прикрыла глаза, молясь всем богам, которых знала, чтобы теплая вода и чистая ванна сотворили чудо и Мария сменила гнев на милость. Она очень не хотела ссориться, ведь Хилл — её единственный шанс не сойти здесь с ума в ближайшее время. Она не хочет перепалок, драк и промывки мозгов, она знает — Мария всё это может, но им пора перестать дурачиться. Если бы только Мария знала о её прошлом, о том, что она делала, чего не делала и что ей пришлось сделать, чтобы тени перестали преследовать её по ночам. Мертвецам же не сняться сны? — Смешно, — проворчала Наташа куда-то в синтепоновый брелок человека-паука, — я умерла, чтобы видеть кошмар наяву... Она перевернулась на другой бок, чтобы не видеть своего отражения в трюмо. Оно её пугало.  Дождь хлынул, застучав по окнам, и те задребезжали. Показалось, будто кто-то застучал в дверь, стукнул кулаком и пошёл прочь, шаркая тяжелыми ботинками. И так несколько раз.  Мир в темноте завертелся, превращая комнату в один сплошной блик. Веки стали такими тяжелыми, будто на них с силой давил кто-то упрямый. Наташа открывала глаза, приказывая себе не засыпать, но в какой-то по счету раз спуталась, задрожала и нырнула в сон с головой. — Красиво, правда? — Мария стояла у зеркала в человеческий рост, и раскладывала белые букеты по категориям: сотни белоснежный фрезий покрывали столик сплошной периной. — Это, — она вплела один из бутонов в прядь Наташиных волос, — подарок к твоему костюму. Очень изящно... Наташа увидела в зеркале рыжие пряди, волнами укрывшие овал её лица. Всё было на месте, только цвет глаз стал глубже и ярче, как земля после прошедшего дождя. — Кое-где белый цвет считается траурным, например, на Ваканде... Знала? Мария нагнулась к Наташе, уткнувшись губами в щеку на несколько коротких секунд. Так обыкновенно покойников целуют. — Не слишком ли много траура в твоей жизни? Я уверена, там, где тебя сейчас нет, близкие вспоминают о тебе с теплом. Белый тебе к лицу... Наташа ощутила холод и жар одновременно. Белые занавески подлетели, взволнованные ветром. Мария стояла рядом: протяни руку, дотронься. Теплый свитер на ней был таким уютным, в него хотелось уткнуться, забыться. — Я умерла... Всё это — просто сбой во Вселенной, — Наташа сжала своё запястье, едва не разорванное бешеным пульсом, — я ничего не просила у неё...  Мария отвернулась, продолжая собирать букеты. Белый цвет напомнил Наташе саван. — Может, ты просто один из её ангелов? Они тоже вечно гонимые чувством всеобщего долга...Заботятся о других, не помня себя... Наташа испугалась бездны своих глаз, зажмурилась, но свет вокруг, казалось, пронизывал её насквозь, лишая последнего глотка кислорода. Она вдохнула, но воздух обжог её горло. Белый песок в песочных часах на столе у зеркала сыпался не вниз, а вверх.  Он был лишним здесь, этот элемент декора в этой абсолютно белой комнате. Она хотела протянуть к ним руку, но куда-то упала, и только голос Марии оставался тихим и спокойным, как и шум дождя ранее. Наташе показалось, что кто-то выкрутил пленку в старой кассете: трык-трык, и захлопнулась крышка гроба.  — Ты вся позеленела, — Наташа почувствовала, как её лба коснулась теплая рука, — Наташа! Её слегка потрясли. Она закашляла, как будто к горлу подступила тошнота, и тут же проснулась. Мария склонилась над ней, с её влажных волос капала вода. Она потрогала Наташин лоб, щеки и висок. На тумбочке горела включенная Марией лампа — видимо, это она ослепила её во сне.  — Мне кажется, у тебя жар, — Мария выдвинула ящик комода, достала блистер с таблетками, надломила одну, протянула, — это жаропонижающее, — а потом добавила, видя Наташино удивление, — я тут уже как-то оставалась пару раз, и каждый раз что-то забываешь. Как твоё плечо? Хочешь я посмотрю? — Не болит, — Наташа поморщилась, раскусывая таблетку, — спасибо... Небо засверкало. Запах осени упал на виски, шлепнул дождем. Наташа вздрогнула и только потом поняла, что это вода с волос Марии. Она почувствовала себя Спасителем, снятым с креста. Только вот... Спасла ли она кого-нибудь? Мария пригладила рыжие волосы... Черные тучи душили. Прохлада дарила глоток кислорода. Небесные огни отнимали большую его часть. Она ведь не вернется, никогда не вернется! Она думала, это как сесть в лифт. В руках квантовых теоретиков — воздушный шарик. В руках Вселенной — иголка. И без вычислений понятно, кто проиграет. Молния пугает внезапной вспышкой, а потом... — Наташа, эй, — под рукой Марии Наташа дрожит, будто её охватил приступ, будто молния не в землю ушла, а в неё попала. — А вдруг их больше нет? Вдруг они не смогли? — Наташа шепчет, стонет, её глаза похожи на лужи крови. Она рыдает, вздрагивает, и всё это слишком внезапно. Комната вдруг становится по ощущениям сырой, чуть более холодной, чем была до этого.  Мария замирает. Не знает, как быть. Наташа никогда... — Нат... — Неужели это всё правда? Почему я? — бледные тени блуждают по её лицу. Мария выдыхает, слегка приподнимаясь на локтях, отворачивается корпусом. — Я думала, это сотрясение, полученное в Танзании, но, кажется, ошиблась, — Мария поежилась из-за открытого окна, — раньше ты могла за секунду почувствовать, где находится Ава, ты могла быть её глазами, раньше ты не ошибалась в геолокации, да и, надо признать, — не обнимала Тони Старка так, будто вчера его потеряла... Я уже молчу про всё то, что услышала, пусть и отрывочно, пока сидела в мастерской. Я всё ещё боюсь спросить, кто ты... Но это уже не необходимость, а неизбежность? — Я всё потеряла... — слезы лились из Наташиных глаз. Она давно не плакала, тем более перед кем-то. Небо становится усыпанное зигзагами. В городе это редкое явление: куча громоотводов и зданий. Но окна этой спальни выходят на какие-то пустыри. Наташа прикрывает глаза. — Это слишком сложно, чтоб сказать одним словом, и слишком больно... — Нам в любом случае будет больно обеим. Наташа крутит в руках завязки на толстовке, снятой, как и обычно, с вешалки в мастерской Старка. Пахнет машинным маслом и мужским одеколоном.  — Извини. Опыта у меня нет. Ни в той, ни в этой жизни. Только сейчас я поняла... Смерть — это не конец и не возвращение, это проклятие... Мария падает рядом на кровать, выключая лампу и оставляя только свет от приборов системы безопасности.  Наташе с её чувствительностью к посторонним звукам совершенно не безопасно. Она видит себя на тоненькой-тоненькой паутинке, не канат — бумажная нить. — Где моя Наташа, Вдова? Наташа молчит какое-то время. Ветер всё еще нещадно стучит по окну. Она слышит звук: то ли колокол, то ли крик чей-то, то ли в ушах у неё волны плещутся о скалы.  Небо приобретает страшные и таинственные черты, будто облака выстроились в лестницы, а за ними пустота из дождя и ветра.  — Я не знаю, — едва слышно, будто призрак. — Кажется, была внутри еще какое-то время назад. Я думаю... Она стирается. Как ластик... — Можно ли, — Наташа слышит, как Мария сглатывает, и молния освещает комнату, — можно ли что-то сделать. Что сказал Старк? Последнее слово тонет в раскатах грома. У Наташи перед глазами космос, галактики, звезды — и напротив — Мария, и они одни в этой Вселенной. У неё, как у той, чья жизнь раздвоилась, разошлась по швам, впервые ощущение, что всё угомонилось на миг. — Я буквально воскресла. Если кто и знает ответ, так только... Наверное, если умру, может быть... Холодная рука Марии находит Наташино запястье. Пальцы нажимают на точку пульса. — Ты в её теле?  Наташа пожимает плечами, надеясь, что Мария это почувствует. Но Мария будто слепая. — Ответь. — А мне кто ответит?  Мария отворачивается к окну, продолжая считать Наташин пульс, будто только через него и общается с той, другой, настоящей Наташей. Не такой сломленной... — Я умерла в своей Вселенной, чтобы спасти людей, которые были мне дороги, и теперь я не знаю, оправдала ли свои надежды, понимаешь? Я потеряла семью, и смерть, как забвение, казалась наградой за неизвестность, а теперь неизвестность — это сумасшедшая боль, от которой нет лекарства. Еще раз умру — еще раз чью-то жизнь испорчу. У меня в голове долгое время каша сплошная была, знаешь... Я чувствовала её внутри себя: как она плачет, улыбается, поёт Аве, любит тебя касаться, тревожится за моё прошлое, которое не совсем её,но и всё-таки... Я могу понять, как больно тебе сейчас...  Я ненамеренно... Клянусь... — Ты из другой Вселенной? Ты тоже Наташа? Мария чуть сильнее сжала запястье. — Да. Думаю, что так. У нас с ней больше общего, чем различий. Может быть, разные жесты и привычки... К примеру, там, откуда я, у меня тоже есть сестра... Елена... — А я? — Ещё чего!  Наташа плачет. Она хочет домой, но ладонь Марии такая теплая. Она боится преодоления этого барьера. Ей тяжело. Грозы шумные и пугающие. Окно никто из них не закрывает. Наташа смыкает веки. Мария гладит запястье и, кажется, тоже дрожит. Так проходит какое-то время, прежде чем Мария подрывается.  — Я бы всё-таки осмотрела твое плечо, — она переворачивает Вдову на спину, движения её лишены сентиментальности. Она просто не может понять Наташу, вот и разбирает её до атома, до того, что ей знакомо и понятно. Если бы могла посмотреть кишки, посмотрела бы... Она касается плеча и спины в разных местах. Наташа даже не вздрагивает. Да, неприятно, немного болит, но она и похуже получала увечья. Этот синяк — точно не причина её состояния.  — Я не могу поверить, это звучит как бред, — Мария сжимает плечо с такой силой, что кажется, останется новый синяк, побольше предыдущего, — как ты можешь быть из другой Вселенной? Ты хочешь, чтобы я поверила в это? Даже абсолютно не исключая такой возможности, это... Как ты смогла попасть в чужое тело? — Здесь Я напугана больше всего! Не проси меня объяснить тебе то, чего я сама не понимаю. Я думала просто умереть, расписаться невидимыми чернилами и получить темноту... А получила чью-то жизнь. И не просто чью-то... А свою, только другую... Да. Звучит как бред. Но только первые несколько часов... — Почему ты ничего не сказала? Наташа дышит в покрывало. По оголенной спине бегут мурашки: из-за ветра или страха, не уверена до конца. — Я испугалась. Хотела домой. Но я УЖЕ была дома, другая я! И я не имела права всё разрушать... И как ты себе это представляешь? Мы были на задании, когда меня оглушило новой реальностью, и я должна была прямо в вертолете выдать такое? Эй! Прикинь? Другая Наташа — будем знакомы? Вы не против? Займу это тело! Мария понимала, что Наташа сейчас более чем права. Что она и правда могла сделать? Надо признать, она отлично играла роль для человека, у которого всё разрушилось еще очень давно. И всё же боль заставляла её сомневаться во всем, что она слышала.  — Но ты её убила. Собой. Наташа развернулась, нахмурилась и с какой-то обидой взглянула на Марию. — Я что, по-твоему, Вселенское зло, которому нравится перерождаться снова и снова? Ты сама говорила мне недавно, что с последней миссии я вернулась обугленная! Может, это твоя Наташа просчиталась где-то и сама умерла, без моей помощи? Не думаешь? Я бы вытрясла из Старка по мелочи от каждого пункта в списке моих вопросов, если бы он сам не выглядел как контуженный ходячий труп! Я тоже живая! Сейчас — живее некуда! И прекрати сжимать мое плечо! Наташа отдернула руку Марии, даже не прикладывая особых усилий. В глазах напротив она увидела слезы. Мария сдерживала их, всматриваясь в Наташины черты. — Это её тело, не моё! Я здесь чужая. Но и она, кажется, уже не вернется... И я не в курсе, почему это знаю... Мария сжимает простынь в руках. Наташа сглатывает, но голову держит гордо и ровно. Она готова и к крикам, и даже к пощечине. Она не в первый раз получает незаслуженно. Она едва ли знает, как реагирует Мария Хилл на потерю близкого человека в любой из возможных Вселенных.  — Ты... Это всё просто невозможно! — Мария резко встает с кровати. Влажные волосы обрамляют её лицо, искаженное злостью, обидой и отчаянием. — А Ава? Она с ума сойдет, если узнает! Наташа... Мария приближается, пытаясь хоть что-то разглядеть во мраке за пеленою слез, но тут же срывается с места, натягивает какую-то мужскую футболку и быстрым шагом выходит за дверь. За окном снова громыхает, не переставая лить, как будто только сегодня осень наконец вступила в свои права. Ноябрь... Наташа остается одна, обнимает колени, поджимает губы. Мир, где бы она ни была, рушится, как карточный домик. Неизменным остается только пистолет, спрятанный под подушкой.    Мария, почти не помня себя от гнева и боли, находит Старка всё в той же мастерской. Он сидит, рассматривая стекло с каплями серой жидкости, и брови его взлетают в удивлении, когда на пороге появляется обозленная физиономия Щ.И.Т.а. Он не спешит оценивать риски, поскольку в руках у той ни одного пистолета. — Второй раз за всю жизнь вижу тебя такой взбудораженной, — отодвигает стул как бы между прочим, создавая барьер между собой и Марией Хилл. — Ты всё уже знаешь! — Издержки гениальности, уж извини, — Старк разводит руками, помешивая что-то в кружке. Его уверенность вся сейчас в малюсенькой ложечке из-под сахарницы. — Старк, прошу, не выводи меня! Ты знаешь, Наташа — она... Вы говорили о чем-то с той, другой... И я должна знать, что стряслось! — Ну так присядь, торопыга, — шуршит чем-то, достает конфету, — уже всё случилось. Некуда уже торопиться. Мария не слушает совершенно, стоит, громом пораженная. За панорамой окон грязное маренго. — Что это значит? Старк отпивает то ли чай, то и кофе. В помещении пахнет антисептиком. Жужжат лопасти вентилятора, разгоняя этот пугающий запах, как в какой-то операционной.  — Вы бы разобрались сейчас с одной проблемой, Хилл. Тебе эта Наташа поможет больше, чем кто-либо ещё, уж поверь мне. А винить в общем-то некого. Так уж устроена Вселенная, дерьмо случается... Я сам... Наполовину из него состою... — Ты можешь не говорить загадками? Вы оба с ней ведете себя как кретины!  — Притормози, ты еще не знаешь эту Наташу, она явно подавляет большую часть себя. Но ты погляди на это с другой стороны. Мария представляет, как разрывает пространство рядом со Старком со скоростью до 300 м/с.  — Не, ну ты глянь, как льет! Апокалипсис прямо-таки, — Тони кивает куда-то за плечо Марии. Мария швыряет ногой стул, возвышается над ним, едва не испепеляя взглядом. — Старк, черт тебя побери! Дождь меня сейчас волнует в последнюю очередь! — Это я к тому, — Тони незаметно отодвигается, — что сегодня лучше не лететь никуда. Плохая погода. Взгляд Марии заглатывает бездну. Ей кажется, она во сне. Ущипнул бы кто-нибудь, растормошил.  Старк смотрит как-то косо, вздыхает, понимая, видно, что ирония переполнила все возможные душевные стаканы.  — Ты хочешь ответов, но вопросы у тебя из разряда “Почему Солнце светит?”. Это термоядерная реакция в ядре. Понятно стало? Возможно. Но что есть ядро и как она возникает, эта реакция?  — Поэтому я и пришла, чтобы ты объяснил мне. Я не школьника спросила. Старк подавил то ли смешок, то ли негодование. Запищала система, вывела на экран график с тремя пунктами, выделенными красным. Он взял со стола планшет, провел пальцем по экрану. Изображение поменялось.  — Видишь этих чувачков? Это Целестиалы. Знакомо? — Древняя раса? Мария всё-таки присела, чтобы удержать себя от кучи вопросов, которые готовы были из неё посыпаться. — Они создали космос, Вселенную, ну и вообще всю эту муть вокруг тебя, каждый день вертеться-крутиться, как будто не могли без движухи. Хуже всего — они могут контролировать реальность, манипулировать ею, энергией и материей, то есть лицо, например, твоё, может, и не тронут, а душу — только попроси. Попросить нужно, конечно, хорошо. А можно и не просить. Тут как Бог пошлёт, — Старк подавил смешок, словно готовил эту шутку как раз на такой случай, — дорогуша, нам с Нат не позавидуешь... Мы с ними в какой-то момент срослись, чего-то там захотели, и бум, мы тут! Выносим тебе мозг! Это если по-простому. Сложнее... Возможно, мы Вечные, но случайно Вечные. Видишь ли, когда ты единственный гений, переживший смерть на своей орбите, а потом, как Христос, оказавшийся в другой, у тебя не так много ресурсов, чтобы создать “теорию Большого Взрыва”.  — Что значит “Вечные”? — Бессмертные синтетические существа, прошедшие сквозь пространство, время и всё то, что было задолго до камней бесконечности. — Камней? Старк отпил кофе. Вентилятор гудел и мешал думать. — У Наташи с Клинтом, из нашей Вселенной, была миссия на Вормире — планете, созданной Целестиалами, чтобы хранить там Камень Души. Тот самый, который уже использовал я с рядом других камней, чтобы вернуть тех, кого уничтожило щелчком, — он щелкнул пальцами, — самого масштабного зла. Честно говоря, я считаю Камень Души самым сильным из всех других камней, самым жестоким и трагичным. Не знаю, есть ли у этой истории плюсы. Я потерял всё. Наташа начала терять ещё раньше. Камень души просто приумножил потери. Но, как и бывает с проводами, не туда вставишь, всех взорвешь. Мы не разобрались до конца с проводами, и проводами нас унесло сюда... Как и жидкость с Вормира... Я всё ждал, что увижу здесь Наташу из моей Вселенной, и успел доработать очки... Самому уже не хотелось лезть в это болото. Живу ради науки. Тем и жив до сих пор. — Жидкость? Та, которая в колбе? Старк кивнул. — Это всё очень схематично. Но раз уж наши души не разорвало в квантовом мирке, значит... Душа несет квантовую информацию! Информации нужен накопитель, типа, вот — тело, скажем. И вот она несётся-несётся, не умирает, как мы могли бы предположить, а соединяется, ну маленький такой фотончик, и соединяется с глобальным разумом, а тут тебе уже и Камни, и Целестиалы, и субстанция с Вормира, чем бы оно там ни было, подключаются. И получается, тот, кто познал магию квантового сознания, тот и может вершить чужие судьбы.  — Считаешь, что вам дали второй шанс? Старк погасил экран. — Хилл, вторые шансы только бывшие раздают, и то не все. Мы боролись с вполне себе материальным уродом, не хотелось бы знать, что есть что-то нематериальное, но способное раздавать и отнимать вторые шансы. Будь спокойна, еще как есть. Дай мне день — я, может, и изобрету очки дальнего виденья. Лучше так: нам не повезло умереть, и мы попали не просто на другую планету, а на ту же, но в другой Вселенной, и купить билет домой — невозможно. Ну если только ты не спросишь Наташу. Вдруг она — Целестиал? С неё станется. Я не удивлюсь... — А Наташа из нашей Вселенной? Старк пожал плечами. — В Средние века подселение душ называли одержимостью. Но мы ж не в Каменном веке? Наташа, если бы скупала лотереи, выигрывала бы каждый день по миллиону долларов. Я это к тому, что, даже умерев здесь и там, она продолжает жить и бороться. Нам её не спасти. Она сама сделает выбор. Если будешь вытряхивать из неё душу, потеряешь всякую возможность на восстановление, — Тони постучал по своей голове, — в мозгах и нервном центре много всего припрятано на черный день, возможно, как только Наташа научится пользоваться новым телом, она восстановит всё то, что сохранила на такой случай её другая версия. Они едины, Хилл. Две души, одно тело, произошла какая-то катастрофа, и если бы Камень Души не постарался, обе не получили бы шанса на воскрешение. — Так что? Я не совсем понимаю... Она же говорит, что она другая? — Ну контузию никто не отменял. Если тебе в одно ухо залезет слон, а из другого уха вылезет мамонт, ты тоже мне скажешь, что ты теперь другая. Скажи спасибо, что она здесь, а не в больнице для душевнобольных! Я хочу сказать... Душу из тела не вытащишь щипцами. А смерть может стать концом для обеих душ. Они обе повреждены. Обе Наташи умерли. Одна здесь, другая — на Вормире. Но Камень Души их как-то объединил... Объединил в тот момент, когда я щелкнул... Ну или спустя какое-то время после этого. В любом случае, я запустил необратимый процесс неосознанно... — А ты? Тони помолчал, загадочно улыбнулся и грустно выдавил. — Гений, миллиардер, плейбой, филантроп... — Старк! — Хочу, чтобы от меня отстали? Ночь уже, Хилл! Поговори лучше с Наташей. Говорить с людьми — само по себе чудо, знаешь ли. Если не умру от тоски, напишу книгу “Как заебать Вселенную”.  Мария поморщилась. — Ты бы не хотел вернуться? Она увидела на лице, исказившимся от секундной вспышки боли, такую сильную тоску, как будто её можно было потрогать и она налипла бы на тебя, как что-то терпкое и склизкое.  — Я не знаю, как. Боюсь, в “математике шансов” после цифры два тебе дают ощутимую пощечину, говорят, что ты “мудак”, и не за какие деньги прихоти твои никому не сдались. — И всё же? — Я умер. Что я еще могу сделать?  Он выдавил улыбку, такую, какую только мог, потер переносицу, как будто замучился, исчерпал себя до дна. Мария оглядела мастерскую. Система отключила основной свет, оставив тускло-желтый круг на рабочем столе. Она подошла к окну, и если бы не стекло, в лицо бы ей ударило резкими каплями дождя. В груди у нее что-то клокочет, как будто глубокий порез: и не больно, и неприятно, и безнадежно. Чувство, когда нет сильного страха. В армии она получала ранения — лежишь, умираешь, думаешь о неизбежном, и страха нет, и смысла нет. Не за что ухватиться.  Она глядит на Старка, допивающего остывшую жижу из чашки. Ей так жаль этот беспредельно родной ей мир. Она так потеряна. Она надеялась услышать от Наташи... Она гнала от себя этот невозможный вариант...  — Ты... — Мария, всегда знающая, что говорить, растерялась на полуслове. — Ты как? Старк смотрит со своего угла, тень скрывает его эмоции. Он кажется загадочным астронавтом, который удерживается от раскрытия тайны мироздания. — NA1SS. Позывной космической радиостанции... Взываешь к нему в открытом космосе, а там только чернота и всеобъемлющая глухота. Сейчас то же самое тут, — он обводит на груди то место, где бьется сердце. Мария плачет, отворачивается, утыкается в окно. От чужой боли было больнее, чем от собственной. Она не готова была потерять Наташу.