Канатоходец

Тусклый свет от встроенных ламп мигает над головой. Наташа смаргивает влагу с уголков глаз. Напротив — развернутая карта, на ней бельмом на глазу точка координат продырявила страну насквозь.   Так легко, думает Наташа, совсем не так, как считать звёзды, которым нет счета... Земля такая маленькая. Усталость то накрывает волной, то выдергивает из забытия.  Марию и не видно за штурвалом. Только мигают приборы, чтобы разбавить тишину и звук лопастей у винта. В окне уже ничего не разобрать: сперва шёл дождь, потом, едва они набрали высоту, иллюминаторы покрылись ледяной коркой. Теперь же от работающих генераторов стекла изнутри запотели.  Под ними то шоссе, то линии поездов, то леса, то огни синих, словно погруженных в формалиновый раствор городов.  Наташа смотрит на свои руки, и кажется ей, что под кожей бежит фиолетово-чёрная кровь. Ощущения неприятные: тысячи маленьких иголочек, прячущихся под кожей, неприятно бегают по телу.  Она скручивается в фюзеляже, прислоняясь виском к креслу.  Поджимается вся, как паук, готовящийся к неизбежной смерти, дышит неспокойно, чувствуя себя загнанной обстоятельствами в этот пыльный угол вертолетных внутренностей.  Вздрагивает, когда её руки касается теплая рука Марии и чуть сжимает. — Расскажи мне, о чем ты думаешь... — Я? — Наташа осоловело трет веки, чтобы убедиться, что Мария не иллюзия. Наташа ни о чем не думает сейчас, только чувствует. После слияния с Авой тело, которое и без того было чужим, окончательно перестало казаться принадлежащим ей. По нему расползлись ионизированные нити, будто стримеры, не имеющие ни начала, ни конца. — Я так много болтаю в последнее время... Хилл... У тебя уши ещё не завяли? Может, о себе расскажешь? Мария как-то тушуется, впервые, видимо, слыша слово “завяли” в таком контексте. Но она, зная обеих Вдов, решает не переспрашивать.  — О себе? Что бы ты хотела узнать? Наташа обводит пространство задумчивым взглядом, будто ищет подсказки. Ей необходимо было сейчас отвлечение, чтобы не рассыпаться на атомы.  — Ну не знаю... Детство, юность, — Наташа улыбается, укладывая подбородок на сложенные руки, — первая влюбленность? В её глазах пляшут маленькие чаинки, но Мария их скорее угадывает, как угадывала всегда тело Наташи и до того, как к ней подселили другую Вдову. И всё же Марии она кажется пришельцем, которого нужно хорошенько изучить, прежде чем доверять, но не доверять она почему-то не может. Она с некоторых пор кобра, а Наташа — факир.  — В моём прошлом нет на самом деле ничего особенного. Наташа усмехается. На носу, на скулах и даже в ямочке над верхней губой скапливается конденсат. Внутри вертолета очень душно. Красный свет от встроенных над сиденьями ламп нагоняет то ли тревогу, то ли какое-то истинно самурайское веселье: в голове мелькают образы людей в черных костюмах с лентами в волосах и на лбу, с катанами и обезумевшими лицами.  Наташа напоминала ей сейчас самурая: разрез глаз у неё был лисий, обезумевший, губы дрожали в игривой улыбке... — Я уверена, это очевиднейшая ложь, — шепчет Вдова. Мария кусает губы — явный признак уязвимости. Наташе даже жаль её становиться на короткий миг, но атмосфера вокруг них такая, что иного случая узнать о Марии Хилл чуть больше, чем это возможно выскрести из её досье, едва ли представиться ещё когда-нибудь. И Наташе очень хочется узнать о ком-то впервые просто так. Ни для очередной миссии. Ни для кого-то. Ни зачем-то. Просто так, для себя, потому что Мария Хилл сидит сейчас перед ней, как живое воплощение невыдуманных чувств и желаний, и вестись на это так легко и приятно. Так желанно.  — Ну... Мою маму зовут Элизабет. Она была единственной, кто занимался моим воспитанием... — Мария чувствует, что до этого дня ей никогда не приходилось доставать прошлое вот так внезапно. — Чикаго — город сильных ветров, дующих в спину, и жутких, наводящих тоску туманов. Не помню, честно говоря, этот период, поскольку и помнить-то особо нечего. Мать работала в суде. Семейные вечера я тоже не помню, может, потому что их и не было. Вместо игрушек были шахматы.  — В это несложно поверить. — Честно говоря, я их не любила... — Мэри, конь не может просто... — Мат! — Мария со стуком ставит коня зигзагом напротив чёрного короля. — Нет, Мария, у тебя один конь, а у меня король. В таком случае ты не можешь поставить мат! Длинные ресницы Марии хлопают сердито и даже как-то негодующе. — Но у меня больше фигур! Это нечестно. — Честно, милая. Это шахматы, а не бокс. Здесь нокаутов не бывает. Элизабет включает новостной канал: старенький телевизор барахлит, но сигнал ловит. “Хэнк Пим объявил о своём уходе на пенсию, или величайшее изобретение, ушедшее на покой!” На экране мелькает усталое лицо Говарда Старка, он что-то говорит, но из-за помех едва ли можно разобрать хоть слово. — Они изобретают крутые вещи, чтобы охранять людей, — Марии семь, и она кладет локти на стол. Элизабет щуриться, надевая очки, и собирает фигуры обратно в коробку из-под шахмат. — Не охраняет, а защищает, Мэри, — женщина смотрит на дочь поверх очков, — охраняют только в тюрьмах. — Я туда хочу... — Мария смотрит в квадратный экран. — Мне даже страшно, — нараспев тянет мать, но с дочерью не спорит. — И у тебя есть целых два пути: или наука, или муштра. Мария смотрит на свои пальцы, на каждую фалангу. Она девочка. Занавески в комнате тяжелые, свет глубокий, а с улицы слышны голоса пробегающих мимо окон детей.  — Защищать... — Ну, если ты про Родину, то да, — Элизабет хлопает коробкой и снимает очки, — если про мужчин, то твой вариант уместнее... Наташа глядит на погруженную в воспоминания Марию, и ей хочется её коснуться. Ей самой тогда было пять лет, и не было никакой Красной комнаты, хоть детство уже и было обречено на вечный побег от чего-то, чему каждый раз давали новое название. Потом Наташа вспоминает, что она даже не из этой Вселенной, так что и думать о каких-то несовпадениях совершенно неуместно.  — Моя мама не учила меня заботе о ком-то близком, она всегда всё делала сама, и я невольно брала с неё пример, — Мария задумалась, прежде чем продолжить, — университеты мне заменила канадская армия, потом Щ.И.Т., и я не жалуюсь. Я шла к этому едва ли не с младенчества. Мы переехали в Канаду, когда мне было пятнадцать, и там Элизабет увлеклась кулинарией. Кажется, это до сих пор нас объединяет. Раз в год я провожу с ней отпуск...  — Печете пироги? Мария улыбается, но ничего не отвечает. — Тебе должно быть очень одиноко? — Наташа не знает, почему её это так интересует, но Марию Хилл сейчас до зуда в пальцах хочется обнять. А тему личной жизни во второй раз она не рискует поднять. — У меня есть Ава, — Мария хочет сказать “и ты”, но глотает эти слова с болезненной паузой, — и Щ.И.Т.  Наташа выдыхает. А Мария из её Вселенной такая же? Она хоть раз замечала её? Есть ли у Марии Хилл кто-то там, в том мире, где нет Авы и теперь уже нет Наташи? И так ли теперь это важно? — Ну ведь работа — это, типа, 80% жизни, — она шутит, конечно, но Мария как будто вздрагивает, — что ты обычно делаешь вне организации? — Пеку пироги? — Мария не остается в долгу, и уголки её губ дергаются вверх.  — О боже... — Наташа качает головой, рассматривая пивную бутылку в своих руках. — Наташа знала... Может, — Мария глядит в упор, глаза красные то ли от недосыпа, то ли от всё той же боли или обиды, — у неё спросишь? Наташа пожимает плечами, умудряясь рассмотреть в темноте такой опустошенный и обмороженный ожиданием мир Марии Хилл. Любить — это значит беречь. Но Мария теперь не знает, что именно она должна сберечь: оболочку, видимость, вседозволенность, переменчивость? Над горизонтом занимается рассвет. Он ярко-розовый, как малиновый сироп, а в вертолете всё ещё черным-черно. Наташа ловит взглядом движения. Мария прислоняется корпусом к стене, смотрит снизу вверх на координату, закрепленную на карте. Сглатывает.  Желудок сжимается, когда она успевает поймать себя на мысли обо всем теле Марии: пряди распущенных волос волнами щекочут её такую необычно длинную шею в этом странно-освещенном ракурсе, руки её в костюме Щ.И.Т.а лишь слегка рельефные, а в остальном (Наташа смотрит куда-то поверх всего этого безобразия под названием Мария Хилл) просто очень за-ли-па-те-ль-ны-е. Она гонит эти мысли, ведь они чуждые ей, неуместные, но внутри будто дьяволы хохочут, и голос где-то в позвоночнике: “Свихнуться можно за долю секунды! Почему я так далеко от неё?” — Ты любишь готовить сэндвичи по утрам, — вдруг пугает Марию хриплый голос, — любишь ринг и торчишь там 24/7 в выходные, если тебя оттуда не вытащить, ещё... Считаешь, что должна присматривать за Авой, но делаешь ты это так странно, типа, не вживляешь в брелок на её рюкзаке маячок, а отправляешь её на скучные задания, чтобы был шанс легально её курировать, любишь ездить на всякие фермы, где можно свободно покататься на лошадях, а ну и, конечно, пробуешь вязать, но дальше носка не продвинулась. Наташа кусает щеку. — Последнее, кажется, я не должна была знать...  — Как ты?... Мария смотрит на Наташу с недоверием, как если бы её подругу обокрали. — Как узнала? — Наташа гордо выпячивает подбородок, бутылка катиться по полу до пилотского отсека. — Ну, ты меня хорошенько приложила на ринге этой ночью, ощутимо так, и теперь — я Наташа два в одном... Она ощущается как щекотка, но я боюсь, что её мысли и чувства теперь и мои, и вот. Я так боялась в этом признаться даже самой себе. Это началось еще дня два назад, но тихо, как прибой, как маленькая волна, а теперь внутри такие шторма, что меня ведёт со страшной силой, и я не знаю, как с этим бороться в одиночку. Хилл. Ты не подумай только плохо сейчас обо мне... Мария трет свои усталые глаза, её разрывает на части. — Но я, кажется, очень-очень сильно тебя люблю. Они смотрят друг на друга. Наташа с испугом, Мария с отчаянием. Мария смотрит так, как будто её цепями приковали к этой стене, и у неё нет ни единого шанса преодолеть расстояние до Наташи. Молчание же последней как будто больше демонстративное.  — Мы летим к Аве, — шепчет Мария. — Мы летим к черту, Хилл, — еще тише говорит Наташа. — Мне трудно верить, но я и сама себе сейчас не верю, так что. Если ты сейчас мне поверишь, я буду свободна. Я буду свободна, Мария... Мария чувствует, как по щекам катятся слезы. Её имя было таким нежным, едва слетело с Наташиных губ. Лампы красным отсветом легли косыми прожекторами на волосы, руки и пальцы Наташи. Марии показалось, что она опустилась в чертов Ад, как у Данте, что души пляшут где-то под ней и над нею, церберными цепями звенят, как детские погремушки. На деле же — просто сильный звук лопастей у винта оглушает её на эти долгие секунды. Ногтями захотелось вцепиться в кожу, бороздами кровавыми исчертить тупую боль под ребрами. Мария протягивает руку, играясь с тенью на стене. Длинные тени пальцев опоясывают экватор на карте, прежде чем она отталкивается, преодолевает расстояние за секунду, цепляясь за Наташины плечи. — Наташа, — Мария касается своим лбом Наташиного, — ты... Это так больно... Невыносимо больно... Наташу трясет. Она дотрагивается влажными ладонями до острых скул. Слезы на ресницах чертят дорожки на щеках Марии. Наташа похожа на паука, измокшего в речке: его достали, отряхнули и перевязали лентой, чтобы едва шевелился. Мария находит её ладони у себя на лице, потирает их внешнюю сторону, улыбается вымученно.  — Это я, Мария, я, — Наташа жмется к ней, упираясь лбом и плечами, — просто поверь, это — я, умершая и воскресшая...  Мария смаргивает слезы, качая головой. — Не верю, Нат, — она заправляет рыжую прядь волос за ухо, — твои жесты изменились, это не совсем уже ты, в тебе целых две огромные и тяжелые судьбы... — Оно больше, чем мы с тобой, Хилл, — вдруг серьезным тоном произносит Наташа, — эти законы мироздания не подчинить ни мне, ни тебе, и я чувствую именно то, что чувствую, без подмен и фальши. Темнота опускается на них, и красный свет остается где-то далеко, гуляя маячками по стенам и на потолке. Мария расстегивает вверх Наташиного костюма, её рука с неведомой силой цепляется за ключицы, будто ещё миг и уйдет под кожу в ребра и в сердце. Наташа вздрагивает, смотрит в темноту и позволяет абсолютно всё.  — Ты скучала? — Наташа зарывается пальцами в темные волосы. От Марии всё ещё пахнет мужским гелем и каким-то военным духом, землей, пылью и резиной проводов. Мария кивает, но в темноте слышен только невнятный шепот и тарахтение винта. Мария касается чужих губ, Наташа скользит языком, как кошка, по нёбу, кромке зубов и контуру губ, и её ловят с нежностью ещё много раз, прежде чем спустить костюм сперва по плечи, а потом по пояс. В темноте Наташа ощущает разницу в росте вдвойне, потому что Мария везде, как бы хорошо Вдова не ориентировалась в необычных условиях. Мария отвечает на сбивчивое дыхание каким-то протяжным хрипом, и Наташа стискивает чужие бедра.  Наташа вздрагивает, когда её груди и соска касается влага. Слезы капают, превращаясь в поцелуи языка и теплого дыхания. Ими не движет похоть. Наташа чувствует безмерную страсть, утыкающуюся клыками в тоску, гордость и любовь. Она не знает, что с ней. Внутри неё какие-то сигнальные километры огней, жар без конца работающих генераторов, и почти детский восторг внизу живота, разливающийся на внутренностях. Мария поднимается, смотрит, пытаясь свыкнуться с темнотой. Она хочет видеть Наташу. И зеленые глаза находят её. Наташа выгибает бровь. Это — её Наташа. Другая смотрит, как будто падает в пропасть. И это тоже теперь её Наташа.  Наташа чувствует, как её уносит над городом, как будто что-то большое и безмерное выталкивает её из тела.  — Что-то не так? — Мария гладит за ухом и вдоль шеи. — Не знаю, что ты со мной сделала, Хилл, — Наташа касается её своим носом. Мария целует линию подбородка, и поцелуи её горячие, а пальцы тонкие, и это Наташа ощущает затылком, ребрами, шеей, всем, до чего её касаются. Внутренности, включая мозг, в таком диссонансе и гармонии одновременно, что в это едва верится. Мария целует в лоб и, едва Наташа набирает в легкие воздуха, ныряет в темноту под ними, увлекая её к себе на колени. — Я не знаю, как быть другой, прости меня, — Наташа не остается в долгу, потому что Мария давно расстегнута и в спину ей гоняет горячий воздух генератор. Наташа снимает её топ через голову, ощущая шелк волос на своих и чужих плечах.  — Будь Наташей, прошу, — Наташа замирает, когда синяка на её спине касаются нежно, боясь надломить в ней что-то важное.  Наташа оплетает мертвой хваткой и шипит, когда Мария сжимает бедра в опасной близости к ягодицам. Наташа смеется, кусает плечо Марии до крови, и та, разозленная, всё-таки сжимает пальцы на чувствительной коже. Наташа оттягивает её нижнюю губу, кусается снова, и радуется, что Мария не кусает в ответ. Это только её привилегия.  Наташа и кусается-то, как обезумевший паук, загнанный в угол. Мария ластится, позволяя Наташе быть такой — другой, новой, перешитой, перевернутой, переломанной. Обнаженная кожа горит. Красный свет лампы вдруг падает на её силуэт, как рентген, и драпирует её кожу красивой бархатной тканью, розовые ореолы сосков, бледную линию живота и тень, уходящую под черный приспущенный костюм. Наташа молчит, любуется взглядом Марии. В глазах Наташи столько нежности: и жизнь, и смерть, и километры лесных троп, и толща воды подо льдом. — У тебя бездна в глазах, — шепчет Мария, оглаживая контур глаз, чтобы не коснуться ресниц. — Глаза — зеркало души, помнишь? — Наташа целует, и язык её теплый — аромат клубники, химозной и вкусной одновременно, сводит с ума. Мария приподнимает её, стягивая костюм еще ниже, почти до колен, и, сколько бы Вдова ни трепыхалась, не дает ей зайти дальше укусов. Наташа то ли бесится, то ли ликует от этой силы, и дрожит вся в слезах бесконечного поклонения этим секундам.  — Нат! — предупреждает Мария, но Наташа уже сидит поверх её бедра, и всё, что Мария может, это хвататься за ребра, с силой натягивая её нежную кожу на свою собственную, всё ещё стянутую тканью костюма. Мария целует аккуратно. Наташа небрежно, и цепляется за волосы Марии, как за волну на морской глади. Из груди вырывается стон, когда внутри по стенкам внезапно ощутимо скользит уверенная прохлада, и горячая стена рушится, и Наташа, как волна, сперва поддается вверх, чтобы затем почувствовать, как со всей силой её тянут вниз.  Наташа обнимает Марию за плечи, ощущая холод чужой груди и чужое возбуждение собственной кожей. Тело Марии совершенно, будто ваяли его те же Боги, что и закинули её в эту Вселенную, абсолютно всемогущие, неотвратимо жестокие, бесконечно преданные своим идеалам. У Марии зрачки расширены, и для этого не обязательно хорошо видеть в темноте.  Наташу целуют в шею, там, где гортань, чтобы смазать этот пристальный взгляд, а потом губы снова смыкаются вокруг соска. И Наташа чувствует за дыханием “прекрасна, прекрасна, прекрасна”. — Блять! — Мария вздрагивает в который раз, но теперь знакомое русское слово обжигает её и сжигает изнутри. Наташе идут эти слова. Мария чувствует биение пульса на пальцах и на своем бедре. Наташе мало, и она просит прощения то ли за влажное бедро, то ли за несдержанные укусы и царапины. Звук винтов где-то уже в животе, как самый тугой узел, морской, думает Мария. И через борьбу с самой собой, она отталкивает Наташу, опрокидывая на тяжелую куртку, которую срывает с петли на стене. Хитрая, смеется Наташа: длинные руки, высокий рост. Теплая куртка, Наташа надеется Старковская, а ничья-то чужая, ложится ей под спину мягким ворсом к коже, и она тонет в ней, пока Мария нависает сверху, измученная, плачущая и улыбающаяся. Наташа чувствует себя защищенной, хотя никогда в этом не нуждалась, да и забыла, что такая функция может быть доступна человеку, вроде неё. Мария, ещё недавно чуждая ей, в паре сантиметров от её солнечного сплетения дышит неровно, как будто сейчас не выдержит, упадет и рассыпется на тысячи крошечных искр.  Она опускается, задевая кожу ореолов, грудную впадину, тазовую кость и углубление в теплое лоно. Наташа дергается, когда язык погружается в нежную кожу, забывшую подобную ласку. Если бы можно было описать портрет Марии одними лишь этими ощущениями, Наташа бы сказала, что её целовал сон, помноженный на мечту.  Наташа вытягивается, зарываясь пальцами в мех то ли изнанки куртки, то ли широкого капюшона. Колени дрожат, но руки вдруг закидывают её ноги на плечи. Запах ели, синтепона и её собственной смазки. Жар генератора окутывает со всех сторон.  У Марии дыхание обращается в стон, потому что Наташа с такого ракурса идеальна выточена, едва уловима. Красные свет обжигает её на считанные секунды, ослепляя и Марию тоже.  Скользкое ощущение повсюду, на губах, пальцах и бедре. Возможно, всё это неуместно, но звуки винтов и генератора измываются над этими мыслями и кричат: “Ты её почти потеряла!” Наташа считает, что нечто подобное может в самом деле вернуть её домой или навсегда уничтожить без возможности на воскрешение. Мария сжимает бедра, потому что Наташа увеличивает трение, пока язык, который, черт возьми, похоже такой же длинный, как и всё остальное, входит в неё, а руки сжимают поперек груди.  Наташа стягивает всё, что попадается под руку, и, как бабочка, заворачивается в кокон куртки, едва пульсация разливается по телу. Мария тянется вверх, вороша это гнездо по-осиному ловко. Её напряженное тело случайно встречается с оголенным коленом, и она падает в бездну, утыкаясь в шею Наташи. — Хилл? — Я здесь, с тобой, — Мария сжимает ребра тонкими пальцами так сильно, что, наверное, останутся синяки.  Грудь Наташи неспокойно вздымается. Мария целует плечо, и её волосы щекочут Наташины скулы. Она смеется, но всё это похоже на хрип. Ноги такие слабые, она скользит ими, пытаясь окончательно избавиться от костюма. Вертолет едва уловимо трясет, но Наташу как будто подбрасывают. Тело как оголенный провод. Наташа плачет, но тихо, боясь напугать Марию. Она не знает, как описать это чувство внутри, она ещё не чувствовала такого. Мария сломала её за несколько дней и собрала за эти минуты, проведенные в темноте с красными всполохами. И бездна внутри, так и не затянувшаяся, высасывает оргазм по крупицам, как голодный зверь.  — О чем ты думаешь, Арахна?  Наташа улыбается странному сравнению. — Это эмоции, Хилл, я всегда боюсь говорить, когда они такие сильные. Мария зарывается в неё, размазывая по ребрам её собственную, еще влажную смазку. — И всё-таки? — Я надеюсь, что найду тебя в любом мире, в любом теле, в любом времени и каждой жизни, — Наташа тянет эти слова, как канаты, через пропасть, чтобы запомнить, что удерживает её в такие минуты от полного разрушения.