Канатоходец

Ава проспала, по собственным подсчетам, около получаса. Нога так сильно ныла, что она сейчас не отказалась бы быть поближе к морозильной камере, которая валялась напротив неё, пугая своей зияющей пастью. Здание изнутри заиндевело снизу — синий лед хрусталиками переливался в утреннем свете.  — Эй! — Ава подергала наручники, которыми была прикована к трубе, ведущей к целой системе, отапливающей этот то ли чертовски огромный корабль, то ли забаррикадированную перилами и старыми сетками базу. — Меня что, совсем никто не будет караулить? Меня слышно вообще?  Запястья заныли еще сильнее, чем нога. — Я сейчас уссусь... — почти себе под нос проворчала Ава.  В одной майке её продувало насквозь, в штанах была дырка, и глубокий порез с запекшийся кровью наполнился желтовато-белесой жидкостью, она сочилась из раны и дурно пахла. Ава глянула за плечо: открытая дверь вела в темный, закопченный коридор, и оттуда гулял по всему помещению сквозняк. Пол был железный, и сидеть на нём — всё равно, что сидеть на колючей проволоке: холод и обжигал, и обмораживал.  Ава попыталась рассмотреть помещение в поисках отмычки или чего-то похожего, но и это ни к чему не привело, а сами наручники были до того древние, что ими можно было тираннозавра за хвост привязать, и тот бы еще долго помирал здесь мучительной смертью. Она не заплакала, вспомнив уютную комнату, предоставленную Щ.И.Т.ом с целой системой безопасности, отслеживающей даже твоё состояние во время сна. Ава упала ничком, поджав ноги настолько, насколько ей позволила простреливающая болью нога. “Судьба — это то, с чем придется мириться!” — вспоминает она слова Наташи. Она чувствует запах бензина и в полубреду пытается перевернуться, не различая, где жар, а где холод. И всё же ей в какой-то момент становится очень и очень жарко... Она с трудом разлепляет веки. Потолок над ней бликует серым, с него свисают пыль и паутина. В животе тут же предательски начинает урчать, и Ава хватается за живот, чтобы простонать в пустоту. Кое-как встает, почти кубарем добираясь до выхода и тут же замирает... Купюра торчит зеленым хвостиком из ржавой банки. Она хватает её, переживая, что словила галлюцинацию. Свежая, немного смятая бумажка и пахнет она... Ава принюхивается, как побитый волчонок. Аромат... Нероли и апельсин. Так пахнет Мария Хилл. — Здрасте, мама... — по-русски шепчет Ава, оглядываясь: боится, что за ней наблюдают. Она чешет грязную голову, волосы встают красно-рыжими иголками во все стороны, садится на корточки, утыкаясь носом не то в колени, не то в купюру. На нос сыпется штукатурка, она чихает, отряхивая белую пыль. Достает побитый со всех сторон телефон, щелкает кнопками и убеждается, что тот не включается, хотя она и заряжала его не так давно в забегаловке на соседней улице. Ава еще пять минут взывает к сети GSM, но монитор вспыхивает всего на секунду и тут же гаснет. Она решает, что сама судьба не разрешает ей связаться с Марией Хилл. Она убегала, словно за пятки её кусали бешеные псы. Иногда ей казалось, что это правда. Она хочет найти Наташу. Вдруг Наташе нужна её помощь? Ава хочет настоящую семью, а не первоклассную муштру.  Бумажка шуршит в её ладонях. Её поймают, едва она выйдет на свет. Она это чувствует. Мария Хилл — не всесильная. Её кто-нибудь толкнет, и она схватит Аву за шкирку, кинет на ринг, в центр какого-нибудь “пиздеца”, и заставит барахтаться в нём, пока Ава не захлебнется. Она столько раз видела агентов, засунутых в медотсеки — многие оттуда никогда не выходили. А она? Палка, палка, огуречик...  Только и может, что быстро бегать... Ава валиться мешком на пол. Дрожит то ли от страха, то ли от холода. Просыпается под вечер. Окно рядом с трубами выходит в белую пелену, но ночная мгла и её пожирает. Звезды загораются одна за другой. Глаза кажутся липкими, и Ава периодически забывается в бреду.  — Шишка у неё, конечно, на пол-лица, Хилл, — Ава слышит голос доктора Мэлвина, кормившего её витаминами внутривенно еще в прошлом году. Голова у неё такая тяжелая, что и открыть глаза не сразу получается.  — Какие показатели? — голос Марии Хилл Ава узнает, даже если впадет в кому. — Череп-кости целы, небольшое сотрясение и шок, удар о металл, я полагаю, поскольку гематома звездчатой формы, а так... Шок... Она в отключке. — Я вижу, — голос у Марии хриплый, уставший. Ава преодолевает физический барьер, размыкая слипшиеся веки.  — Я тут, — шевелит губами. Ничего не видно, только тени где-то над ней и свет лампы.  Её волос касаются, пальцы делают пробор. Ава снова закрывает глаза. Всё вокруг такое холодное, в руку ей вводят иглу и заматывают пластырем и бинтом.  Свет гаснет до едва различимого, торшерного. Ава шмыгает носом, удерживаясь от рыданий, потому что вдруг забыла, сколько ей лет. Десять? Одиннадцать? Как же так вышло? Она просто не увидела железную балку над турникетом, провалив операцию... Она не помнит, как оказалась в палате.  Койка прогибается под весом чужого тела, и сердце у Авы замирает в груди, как воробьишко. В Красной комнате это было сигналом для бегства, но раз за разом тебя хватали и тащили обратно. Дезертиров убивали... Её же дух выбивали из неё всякими изощренными способами, лишь бы сохранить разум, покалеченный, но необходимый для дальнейших экспериментов. Привычку молчать никак не вырезать из глотки. И никто не увидит, что ты сделал, когда в итоге ты провалился.  — Давай разглаживай эту девяностолетнюю морщину, — голос Марии разрезает тихую палату напополам, как пирог, и она проводит пальцем по складке между бровей.  Ава напрягается еще больше. Только заплакать не хватало. Ага! Щас! Мария укладывает свою голову на край подушки, и её дыхание согревает висок Авы. Руку саднит, а голова даже в таком положении идет кругом, там внутри что-то стучит, наверное, кровь, думает она, но больше склоняется к молоту и наковальне.  Ава упрямая, как десять тысяч ослов. Она дергается, лишь бы избежать малейшего контакта с Марией Хилл. — Не буду я ничего объяснять! — пыхтит, потому что в голове и правда паровоз самый настоящий. — Та железяка была и правда незаметная! — Да, конечно, — издевательски нежно тянет Мария, приглаживая красные пряди. — И она стоила бы тебе жизни, если бы у тебя в руках был чемодан с нанооружием, но он был у Сары, и её убили. Она протянула в реанимации двадцать минут и восемнадцать секунд.  Ава чувствует, как по щеке всё-таки катится горячая влага, а потом ещё, и она тихо начинает плакать. Саре было двадцать три года. Это вина Марии, что она отправила Аву туда! — Извини, Ава, это я не оценила весь масштаб этой операции, — Мария вытирает тыльной стороной ладони покрасневшие щеки Авы, — ты должна была на базе остаться, мультики смотреть.  Аву это злит. Вся Мария. А такая, утешающая, еще больше. Ей было бы проще, если бы она наорала на неё, да как следует! Треснула бы, как делали в Красной комнате, чтобы выбить дурь, которой и не было никогда в её голове, но должно же там быть что-то, за что можно было бы зацепиться, чтобы потрясти, как марионетку.  — Хочешь расскажу про косаток?  Ава фыркает. Мария Хилл собралась рассказывать сказку. Будет потом всему отделу хвастаться! — Индейцы считают, что раньше косатки жили на суше и были волками, но однажды во время охоты вода поднялась так высоко, что загнала их в тупик. Они должны были погибнуть, но, бросив вызов воде, волки нырнули в воду, и та в награду за смелость превратила их в китов-убийц. Ава слушает, а писк приборов напоминает её шуршание волн. Глаза так нещадно болят, но прохладные пальцы у виска немного успокаивают этот зуд и жар. — Разве они такие ужасные? — Ава шевелит пальцами ног, всё-таки придвигаясь поближе к Марии. Ей десять, и увлечь её всё еще легко. Мария Хилл могла бы принести с таким же успехом в эту палату шоколадные хлопья, и их запах заставил бы её скулить послушным щенком.  — Знаешь, что делают косатки-мамы?  Ава мотает головой. Плакать она перестает. Её горячее сопение раздается на всю палату.  — Они учат детёнышей охотятся: выбрасывают их на мелководье или даже на сушу, и, если малышей охватывает паника, мама-косатка выныривает из воды, утаскивает его за собой. Но повторяет это снова и снова, пока детеныш не начинает чувствовать себя уверенно в некомфортных для него условиях. — Жопа, конечно, — Ава выплевывает это русское слово с каким-то смехом. — Ава!  — Что? Они жестокие! — Самки косаток свирепо защищают своих детёнышей... Они защищают даже чужих детёнышей... У них невероятно развит инстинкт защиты, этого нет почти ни у одного млекопитающего по отношению к чужому потомству. Они спасают раненых китят других видов, пока семья не отыщет их, создают коридоры безопасности, встают спинами-стенами на защиту! Бело-черные зубастые спины! У косаток нет врагов! Их бояться все! Мария нападает на Аву, щекочет её почти невесомо, но Ава заходиться хрипом и смехом, хрюкая, как визгливый поросенок. От Марии Хилл пахнет апельсином и кокосом.  — Кто меня забрал? — тихо шепчет Ава, едва дыхание приходит в норму.  — Я приехала сразу же, как только мне сообщили, что произошло, — Мария с шумом выдыхает, — видимых ран не было, я напугалась, думала, что у тебя внутренне кровотечение... Там, где это произошло, нет ни одной камеры, увезли тебя тут же... Ава мычит что-то, отворачиваясь от Марии. Капельница ограничивает движения, но прохладные пальцы у её виска не останавливаются, невесомо приглаживая прядь за прядью.  — Ты типа косатка, а я типа китёнок, — бормочет Ава, проваливаясь в беспокойный сон. — Типа того... — Мария утыкается в больничную подушку, и улыбка трогает её губы в теплом свете лампы прямо над ними.  Ава распахивает глаза, заходясь в кашле. Ей на лицо падает смачная капля. Она замирает. Два разноцветных глаза смотрят на неё вверх тормашками. — Эй, привет, — шепчет Ава в собачью морду. Собака жуткая. Один глаз карий, другой красный, встроенный, он издает странный жужжащий звук, как включенный фотоаппарат. Ава дует в огромный черный нос. Пёс чихает и отпрыгивает на почтительное расстояние. Одеревенелое тело Авы поднимается кое-как и не с первого раза. Собака, судя по длинной шерсти и крючковатому хвосту, помесь хаски и овчарки и бог еще знает чего. Дворняга, делает вывод Ава. Белая с головы до пят и красный, светящийся глаз. Бок весь в колтунах, собака даже с шерстью кажется ужасно худой. — Ты как это тут оказался?  Пёс, видимо, не понимает ни вопроса, ни взгляда, и глупым меховым шариком скрывается прыжками в коридоре, и только Ава собирается сомкнуть веки, возвращается назад.  Ава с ужасом вскрикивает, ударяясь о трубу, к которой привязана, когда замечает в собачьей пасти ошмёток человеческой руки. Собака сплевывает у ног Авы, язык высовывает и с непонятным скулежом падает пузом кверху. Рука вся синяя, как кубик льда, с красными паутинками по краям. Аву начинает тошнить.  — Ты где это взяла? Ты что, кого-то слопала? — Ава отбрасывает плоть носком ботинка подальше. Её передергивает. — Лучше бы пулемет мне нашла... На пасти у собаки нет ни крови, ни царапин. Ава дрожит. Ей только бешеных собак не хватало. Она так замерзла. Она хочет есть. Мочевой пузырь уже сдался на милость других органов, и, если моча полезет из ушей, Ава не удивится нисколько.  — Ну ладно, как тебя зовут? У тебя даже ошейника нет, — Ава бормочет, слушая свой голос сквозь вакуум. — Будешь, э-э-э... Собака воет, громко и пронзительно. Ава шикает на неё. — Хочешь, чтобы тебя тоже привязали, дура? Тогда ори громче, — Ава ржет, потому что от боли нога уже отдает в живот и в спину. — Ты на волчицу похожа... Где твоя стая? Волчица... Нравится? Будешь Волчицей... Как в песне про волчицу... Затекшие пальцы Ава трет друг о друга. Волчица подползает ближе. Голова у неё развороченная, вокруг бионического глаза красные рубцы. От собаки пахнет какими-то лекарствами, спиртом и всё тем же бензином. — Я сейчас отосплюсь и убью их всех, слышишь?  Волчица тявкает, падая клубком в ноги Авы. Её горячее тело обжигает замерзшую кожу. Что ж, думает Ава, может, собака и галлюцинация, но не настолько же сумасшедшая?  Мир становится похожим на десяток темных окошек, которые хлопают скрипящими ставнями. Звезды гуляют светом по помещению, и Ава с ужасом осознает, что моча не может пойти через уши, потому что не связана с ними биологически. Ава хнычет, дергая руки. К железному полу, оказывается, можно прилипнуть, если у тебя недостаточно прочный костюм...  — Чёрт! Я хуже собаки...  Она посчитала. Она сутки уже привязана. Её пронзает безумная мысль, прежде чем она снова проваливается в сон, утомленная борьбой с трубой и наручниками. Ава приоткрывает щелочки глаз. Комната теплая, синим мигает система безопасности. Мария Хилл вздымает над ней широкий плед. В наушниках всё еще щелкает непройденный уровень игры. Наташа с перекинутой через подлокотник дивана рукой лежит лицом в подушке. Её наушники валяются где-то между ними. Пахнет острыми чипсами. Ава не выдает себя. Ни в коем случае! И как эта Хилл ворвалась в их свободное от захвата пространство?  Рыжие волосы Наташи щекочут её лицо, и Ава едва не чихает. Мария собирает на столешнице “набор юного следопыта”: тарелки с недоеденными сандвичами, банки с пивом, колечки рассыпанных хлопьев, провода из разобранной самодельной бомбы, тут она недовольно цокает, и убирает складной нож себе в карман. Вот же! Ава готова накинуться на неё прямо с места, которое так удобненько нагрела! Но Наташа выдыхает и натягивает одеяло на себя, раскрывая Аву.  Мария это замечает и, подойдя к дивану... Ава смыкает веки до звезд перед глазами. Мария касается виска Авы... Гладит её по голове. Ава боится выдать себя неровным дыханием, ведь Мария не дура, сразу догадается. А потом какой-то другой плед накрывает её почти с головой. Ава сглатывает...  Дверь щелкает. Ава распахивает глаза, погружаясь в плед с головой. В духоте натыкается на острый угол наушников, шипит, выкидывает их прочь, толкает Наташу немного к краю и скрещивает руки на груди.  Не. Может. Такого. Быть. Дистанцию Ава не позволит нарушить никогда! Это правило выжившего! Никаких манипуляций и иллюзий семьи! — Можно и не так грубо, Ава, — бормочет Наташа, кутаясь в свой плед. — Я тебе не Мария Хилл... Ава рычит, просыпаясь в каком-то особенном изнеможении. Волчица пугается, воя в пустоту и в холодные звезды. Ава скользит запястьями, орет от боли и ссадин на них и выскальзывает одной рукой из наручника. Рука распухает, краснеет тут же. Она смотрит на другую руку, всё такую же пленницу. — Что бы сделала Мария? — Ава нервно фыркает. — Отгрызла бы себе руку... — поворачивается к собаке. — Отгрызешь, а? Собака склоняет голову в непонимающем жесте. Длинный розовый язык касается её покрасневшего запястья, вылизывая.  Красный глаз смотрит на неё безучастно.  — Фу... Вот же я влипла... Холодный воздух набивает легкие колючей ватой.  — Я тебе руки поотрываю, Ава Орлова! — Мария кидает папку с одной единственной бумажкой в ней. — Это что? Ава сидит в кабинете Марии напротив её стола. Несмело заглядывает в листок. — Труп... — Труп? — у Марии глаза почти сумасшедшие. — Да, Ава, труп! Самый настоящий! А знаешь ли ты, что трупы не разговаривают? Какого черта ты стреляешь в людей, когда они уже связаны? — Он сказал, что я пигалица с маленькими сиськами, — Ава смотрит на ничуть не смягчившееся лицо Марии, — извини? Мария прикрывает глаза. — Ава, это не профессионально, ты же не убийца! Что мне сказать начальству, м? Ава скрещивает руки, жует губы. — Палец соскользнул? Не знаю! Ты же начальство! Мария хлопает рукой по столу. — Это. Тебя. Не оправдывает! Я не собираюсь тебя оправдывать, слышишь? Ты будешь наказана, и накажу тебя не я. Дадут срок, пойдешь мотать ко всем чертям... У Марии трясутся пальцы, когда она прячет папку обратно в стол. Ава чешет переносицу, боясь даже пикнуть. В ней просыпается девятилетняя девочка. Хочется прямо на месте провалиться. Взять Марию за руку, надавить на жалость, но между ними, вот же блин, уже мили холодных, обращенных в пустоту рабочих моментов.  — Значит, я убегу. Буду в бегах. — Нет, дорогуша, тебя отхлестать мало! Ты человека убила!  — Убила убийцу, капец мне, да... Мария смотрит в упор, только что ножи не метает.  — Уйди с глаз моих. Потом поговорим. Ава топает ботинком. — Замучаешься бегать. Резко встает и скрывается за дверью. Ава смотрит на холодные звезды. Ей не жаль ни душу, ни тело. Ей жаль Марию Хилл, которая может оказаться здесь и найти её полуизодранную тушку. Она знает, что Мария бегает за ней всю сознательную жизнь Авы. Что стоит позвать хриплым воем, как стена под названием “Мария Хилл” встанет перед ней.  Вокруг Авы сжимается пространство.   Не бывает так, чтобы везло каждый раз. В этот раз можно и потерять что-то. Ава смотрит на ногу и руку, поджимает губы и с упорством осла дергает руку в наручнике.