Канатоходец

Укрытая курткой, Наташа лежит, рассматривая потолок борта, весь красный от встроенных по бокам ламп.  Духота не исчезает, но теперь — это больше тепло, помноженное на артериальный всполох, и она чувствует это каждой венкой, отзывающейся на удары сердца. Уснувшая Мария дышит ей в ключицу, сжимая где-то на уровне ребер, и обе они похожи на едва вылупившегося аллигатора: полутемные, полумокрые, полууязвимые, но свирепые в своем немыслимом спокойствии.  Наташа чувствует её каждой клеточкой кожи, всю её тяжесть, всю её боль и отчаяние, и она даже не может объяснить, где это чувство формируется, из каких первооснов возникает и бежит импульсами по расслабившему впервые за много лет телу.  — Далекие галактики, что вы выдумали? — бросает она в жужжащее пространство. Наташе нужно больше воспоминаний. Она, как голодный ребенок, выхватывает ложку с памятными моментами у другой себя, безжалостно, надрывно, будто боится, что каждая минута — последняя, и придется возвращать то, что отняла.  Она вдруг поняла, что без Марии и не спала никогда, что нельзя было назвать всё, что было раньше, сном. А сейчас веки наливаются, окутанные теплой тяжестью... Едва ли хочется сопротивляться... Они идут с Марией Хилл плечом к плечу. Наташа морщится, рука изодрана, и с запястья капает на коридорный кафель. — Сейчас только отнесем прототипы в лабораторию и сразу тебя перевяжем, — Мария кивает на рану. Наташа отмахивается. — Да ладно, не торопись, первый раз что ли, я уже побрызгала антисептиками, — Наташа смущенно смотрит себе под ноги, — там даже зашивать не нужно, само зарастет.  — На тебя кислота попала! Это ожог, а не рваная рана! В лаборантской они тратят больше времени, чем нужно, потому что бумага за бумагой встают пулеметными очередями перед Хилл, а видеозвонок от случайно замешанных в дело федералов вообще переносит Наташу в состояние, близкое к анабиозу. Она почему-то даже с места не двигается, будто без Марии не то, что руку перевязать, мыслить самостоятельно перестает.  Приходит в себя, когда мокрая прохладная марля касается красной, влажной кожи, и та перестает гореть.  — Ты ведь знаешь, что меня и мою работу можно послать, когда речь идёт о здоровье? Ты была в опасности целые сутки и еще шесть часов полета, во время которых тебя пытались сбить дронами? И в медотсек ты давно могла сходить, Нат, — Мария размазывает жирную мазь вдоль локтя и кисти, — может, у тебя сотрясение? Мария рефлекторно тянется к Наташиному виску. Наташа уклоняется, морща нос.  — Всё хорошо, просто устала... Мария поджимает губы, но следует за языком тела Вдовы. — Ава вчера роллами отравилась, знаешь, — она хмыкает, — весь вечер твою вечно подгоревшую овсянку вспоминала и вяленую рыбу. Я мало что поняла... — Её с пивом едят, — Наташа вздрагивает, когда Мария аккуратно перетягивает рану сухой стерильной повязкой.  — М-м... Наташа поднимает уставший взгляд, Мария ловит его и мягко улыбается. Наташа выдыхает, утыкаясь лбом в живот Марии, мычит и бормочет что-то на русском, очень неразборчивое, полуживое, беспамятное.  — Сегодня душ не принимать, пусть мазь подействует, хорошо? Мария гладит рыжие, немного опаленные по концам волосы. Наташа кивает, и волосы её бьются током.  — Она там спит уже, наверное? — Час ночи, Нат, — по коже от поглаживаний бегут мурашки, — работает только лаборатория, автоматы с едой и наши сердечные клапаны. Если не переписывается с Оксаной, то спит, разумеется. Останешься у меня? Наташа улыбается, не поднимая головы.  Наташу выдергивает из сна в полудрёму, когда Мария чуть съезжает на ней до грудной впадины. Интересно, что сейчас делает Мария Хилл из её Вселенной? Занята ли делами по горло? Иллюминаторы индевеют, за ними летят полосы снега. Приближаются к России, думает Наташа. Заснеженный ноябрь. Каким она её помнит, эту страну, напитавшую её детство смыслом и кровью? — У нас с тобой одна пурга на двоих, Наташа, — думает она куда-то внутрь себя.  И внутри неё кто-то смеется с хрипом, в ушах бьется горячая кровь, и это так похоже на галлюцинацию, что даже приятно, что она сейчас не одна и кошмар этот не только её.  Красные иголки волос смотрят на неё обозленным дикобразом.  — Отвали, Ава, — Наташа упирается ладонью в недовольное лицо напротив, — я не хочу это обсуждать. Хилл ясно сказала, что никуда ты не полетишь, пока не сдашь все эти её тесты по технике безопасности. Я не собираюсь потакать твоим капризам... Чего бы мне это ни стоило... — Там 114 тестов, я их сдам ближе к тридцати, Нат! К тому же, Оливер вот летит в Германию! А он ни одного теста не сдал! Это, знаешь ли, обидно! — Ава облизывает ладонь, отчего Наташа тут же морщится и одергивает её.  — Нет, и хватит уже. Ава со стоном падает в подушки. Наташа смотрит какой-то сериал, ест лапшу с овощами, и мешки под её глазами говорят о крайней степени раздраженности и усталости. Рука плотно перемотана бинтами. Она, можно сказать, на больничном. Мария пригрозила Аве концлагерем, если она будет донимать Наташу, но кто вообще в здравом уме будет надоедать Черной Вдове? Ава считает это вкладом в будущее, а навязчивость — это издержки её детства.  Наташа мелком смотрит на красное двадцатилетнее чучело. У Авы ни мозгов, ни тормозов...  — Может, украсть у Хилл пропуск? — бормочет Ава, жуя прядь волос.  — Может, не говорить о своих планах вслух? Ава хмуриться. — Сдашь меня? Наташа пожимает плечами. Молчит. — Сдашь, знаю. Тебе Хилл дороже государства.  — Ава Орлова, — Наташа едва не давится лапшой, — ты сегодня вся большой сплошной перебор. Ава вздыхает. — Да ладно, извини, — красная макушка ползет вверх, утыкаясь в колени Наташи, — пока я буду сдавать эти тесты, Хилл новые придумает. Она пасет меня с девяти лет, я полжизни только и делаю, что прохожу всякие тест-драйвы.  — Она переживает за тебя. — Еще скажи, что любит. Наташа откладывает лапшу в сторону, зарываясь пальцами в красные пряди. — А разве это не очевидно? — А ты? Наташа улыбается, наклоняется к Аве, касаясь своим носом её холодного носа.  Ава прикрывает глаза, подавляя слезы. Так всегда, когда Наташа приближается: то ли слияние виновато, то ли Авина сентиментальность, которую не вывели в Красной комнате ни мозгоправы, ни химикаты, ни побои.  — Твоя душа — моя душа.  Наташа просыпается с влагой на глазах, будто не Ава, а она плакала в её сне. Наташа чувствует себя за троих. Другая Наташа и Ава всколыхнули что-то на самом дне её души, и только Мария разгладила этот песок, песчинка к песчинке.  — Сколько времени, Нат? — Мария ещё спит, но голос её натянут, как струна.  — Снег уже пошел, — Наташа несмело перебирает вьющиеся, взмокшие волосы. — Скоро прилетим, значит... Мария отключается. Наташа её понимает. Мария не спала, наверное, целую вечность. Наташа так была зациклена на себе, что даже не может вспомнить сейчас, ела ли Хилл хоть что-то за последние сутки... В её объятиях можно лежать вечность, и жаль, что у них и правда немного времени... Наташа чувствует внутреннюю обугленность: органы горят, тело зудит, каша в голове не помогает даже сидячее положение принять. Она различает силуэт Авы, её голос, но остальное, включая свет ламп и звук телевизора, — калейдоскоп, осколки и заточенные ножи. — Может, ей нужно было ещё полежать под наблюдением врача? — Ава переминается с ноги на ногу. — Ты ввела обезболивающее? — Мария проверяет венки на её коже, Наташа чувствует её теплые руки, хочет крикнуть, но горло набилось водой и бумагой.  Ава дергает головой, наклоняется над ней, рассматривая. Наташа чувствует, что её тело — больше не её. Внутри километры чужой боли, такой яркой и осознанной. Откуда-то на неё падают розово-мутные всполохи далекого неземного Солнца, снег и ветер дует в лицо, и лопатки горят от холода и удара, как будто она падает каждую секунду, и это не прекращается ни на миг. Её сознание деформируется, оно такое сильное, что она камнем идет ко дну. — Останешься с нами? — Ава смотрит красными глазами на Марию. — Мне страшно с ней такой... Мария подходит к Аве, притягивая её за затылок к себе. Обнимает одной рукой.  — Закончу работать и приду, — Ава стоит, как солдатик, не шелохнется.  День сменяется ночью. Наташа не может даже пошевелиться. Тело больше не её, оно её просто не слышит. Ава сидит на окне и оборачивается на каждый шорох, сама включает систему безопасности, ест хлопья и не доедает до конца, проливая на себя молоко, как обычно задумавшись о чем-то. Наташины глаза пересыхают, она моргает и погружается в сон. Кровать прогибается. Наташа вздрагивает, но где-то глубоко внутри. На поверхности мертвый штиль.  — Она не приходила в себя? — Не-а, только смотрит всё время в одну точку... — Я была у врача, это шок от ожогов, скоро начнет в себя приходить, — Мария снимает одежду, оставаясь в матерчатой рубашке и в штанах, укладывается под боком, убирая дурацкую рыжую прядь, которая щекотала Наташу весь день, — привет, Нат. Надеюсь, ты не против, я нарушу ваше кайфовое пространство своим некайфовым авторитетом... Запах апельсина, ментола, моря и принтерной краски наполняет легкие. Наташа прикрывает глаза. Она, кажется, умирает. Ей хочется быть ближе настолько, насколько это возможно. От окна веет прохладой после дождя. Лампы по бокам мигают синим в последний раз и гаснут, оставляя только прикроватную лампу освещать закуток комнатки.  — А я? Мария смеется, когда неуклюжая Ава падает где-то у их ног, обнимая Наташины лодыжки. Как кошка. Видимо, унаследовала привычки Сашки...  — Тебе там удобно? Ава кивает. — Угу, — её теплое тело греет ноги, лежит она каким-то комком-клубком, что вряд ли удобно, но Мария уверена, на утро она просто сползет на пол или раскинется звездой.  Мария боится пошевелиться. Наташа просто не может. Она задыхается. Но в эту секунду... Ни о чем прожитом не жалеет.  — Я столько всего отняла... — Вернешь, — шепчет проснувшаяся Мария и сжимает чужое запястье.  — Да куда там...  Ава плачет, стоя у стены. За два метра от неё двух агентов подорвало минами. Её трясет. Пыль от обломков витает в воздухе. Ошметками задело и её, но на кровь, скатывающуюся по колену, она не обращает внимания.  — Тушь потечет, милая, — слышит она голос внутри. — Нат? Я... Тут... — Тише ты, давай обернемся? Ава послушно кивает, описывая круг вокруг себя. Кругом пыль, ничего не разобрать. Она попадает в легкие, мешает успокоиться. Ава икает и кашляет от страха. — Сем и... Я даже не помню, как звали девочку, она из другого отдела. Тут всё заминировано, мы не знали... Ава чувствует, как её ноги дергаются против её воли.  — А укупорки, раскиданные по полу, ни о чем тебе не говорят! Тут идиоты какие-то все минировали, весь участок в тесьме! Так... Аву толкает вперед, она идет, не разбирая дороги из-за слез. — Ава, соберись! Никого уже нет!  Наташа выводит Аву на полигон. Ветер бьет в лицо. Минированное здание позади. Она присаживается на корточки. Трава щекочет ноги по колено. — Они были живые пару минут назад. — Жизнь непрочная штука. Особенно, если ты тупица. Выше нос. У тебя есть я. — Не делай так, — бормочет Ава, чувствуя не свою ухмылку.  — Не тупи, агент Орлова, — Наташа заставляет Аву достать из рюкзака аптечку, — Хилл скажем, что ты сама вышла из здания, а не плелась утенком за мной. И хватит реветь! На панду похожа. — Нат!  — Да, её потом пришлось отмывать, орала, как прокаженная, — Мария рассматривает Наташину кожу, будто никогда и не подвергавшуюся ожогам.  — Серьезно?  — Конечно, она тогда призналась, что ты ей помогла, а я, как всегда, была в бешенстве. Это очень неосмотрительно, учитывая, что я Аву всегда воспринимаю, как агента, первоклассного! — Только ты забываешь, что... — Да, что ей двадцать... И так-то, это недалеко от девяти: она всё ещё ест хлопья тоннам и дуется на меня. Жуткая козявка, что-нибудь устроит, и потом ищи её по всему белому свету!  Наташа тихо смеется. Мария становится такой открытой сейчас во всех смыслах, будто тиски разжимаются, показывая её такой, какой она только наедине с собой позволяет быть, да и то, только себе.  — Я боюсь её потерять, — слова вырываются изнутри Наташи, и она даже не пытается их поймать. Мария целует её в ключицу. — Я больше никого не хочу терять...  Во сне Наташа дважды чувствует, что дыхание останавливается. Темно вокруг, темно внутри. Мария будто чувствует это, беспокойно проводя ладонью по плечу.  Ава во сне переворачивается, оказываясь прижатой к Марии. Мария с недюжинной силой подтягивает её тушку повыше, и та, довольная, укладывается рядом. Светает. Мария знает, что нужно бежать на работу, и не только потому, что именно “нужно”. Ей всё ещё трудно противостоять нежности, которая ей несвойственна в глазах той же Авы. Ава тушуется, стесняется, и ей проще рычать, чем принимать заботу. Мария бежит от этого, как от огня. Не хочет быть неудобной для неё.  Наташа думает, что это глупости. Аву можно укротить, достаточно погладить по головке и купить новый диск с игрой, сводить поесть бургеры и пиццу. Она мало чем отличается от подростковой Авы. Может, иголок чуть больше. Но у самой Наташи, кажется, заканчивается время с Марией, и тут... Ничего не поделаешь. Хочется умереть да побыстрее, и, если другой Наташе понадобиться её тело, она отдаст, поскольку видела достаточно, чтобы понять, кому из них оно нужнее. Она, познавшая любовь, готова поделиться с той, кому эту любовь должны все те жизни, которых она спасла, не щадя себя.  Наташа не волонтер и не дура. Она Черная Вдова из любой реальности, и этот канат, связывающий их всех, не порвать, раз он свел их друг с другом.  Свел её с Марией и Авой.  С этим бесконечно болезненным, но уже проникшим под кожу миром. — Эй, Нат, ты чего? — Мария подрывается, вглядываясь обеспокоенно в лицо напротив. Наташа заходится в рыданиях. Смотрит на Марию снизу вверх. Всё расплывается. Мария, красный свет, снег за иллюминаторами. Синий, красный, белый.  — Я так люблю вас, Хилл. Это ужасно больно...  Мария гладит плечи Наташи. — И мы тебя... Опускается, обнимая полностью и всю. Наташу приподнимает над полом, с запрокинутой головой слезы щекочут шею и уши.  — Я постараюсь её вернуть, — зачем-то шепчет Наташа. — Себя только не убей. Вторую потерю я не переживу.