Канатоходец

— Я одного не могу понять, — Наташа неохотно надевает рукав костюма и смотрит куда-то сквозь Марию, — почему они обчистили этот самолет в чертовой Сент-Аньес? Мне кажется, они либо знали, что мы увяжемся хвостом, либо это у них прикол такой, игрушками разбрасываться... Мария пожимает плечами. Предположить можно что угодно.  Наташе же теперь можно доверять?  Мария смотрит неотрывно в ответ, но не сквозь, а в самую душу. Наташа сидит совершенно по-трогательному родная, правое плечо всё ещё оголено, пряди рыжие прилипли к шее и скулам. В ней соединилось всё, что когда-либо нравилось Марии, а с другой Наташей совершенно приумножилось. Но она не хочет об этом думать сейчас, всё ещё чувствуя фантом предательства по отношению к другой её версии, той, что знала до всего этого квантового  вмешательства... Наташа теперь одна, хоть и в жутком симбиозе со своим двойником. И потом...  Она вспомнила, что Вдова наверняка ни одну головоломку в своей жизни разгадала, а теперь, после всего, ей и Ава не чужая. — Послушай, Нат, — Мария протягивает часы с нацарапанными на них цифрами. 1867. — Это от Авы, я сколько ни пыталась, не могу понять, что это за код такой... Может, поможешь? Она в Танзании это обронила. Я уверена, что специально... Наташа немного осуждающе берет часы из протянутой руки.  Разглядывает криво нацарапанные крошечные цифры. Разобрать можно, только если хорошо присмотреться. Наспех выскобленные, возможно, каким-то гвоздем или чем-то острым. 1.8.6.7. А потом её лицо в секунду преображается. Наташа трет переносицу, отдает Марии часы.  — Кажется, наша Ава нам фору даст! Она знала конечный пункт! Не знаю, как, но она знала, Хилл! — у Наташи глаза загораются, как два сапфира.  У Марии в груди что-то обрывается. Она зависает, глядя на Наташу в ожидании ответа. Она ненавидит, когда интрига становится неуместной.  — Скажи, Хилл, а продажа Аляски в этой Вселенной в каком году произошла? Мария скрещивает руки на груди. — В 1867. Наташа вздергивает бровь. Мария недоверчиво косится на Вдову.  — Хочешь сказать, это Аляска? Но зачем? Аве... — Не тупи, Хилл! На часах гвоздем длинное слово не нацарапать! Только цифры... Это всё, что у неё было! До Марии наконец доходит весь смысл Наташиных слов, и от этой информации становится даже не по себе. Как она не догадалась? Она смотрит на Наташу, как на НЛО, и кажется, что вот сейчас Вдова признается, что обладает телепатией или вроде того, потому что иначе Мария просто отказывается признавать поражение. Но куда важнее, понимает она следом, другая проблема. — Но мы уже над Ленинградской областью, Нат! Наташа натягивает второй рукав и трет глаза. Почему оба самолета отслеживались, а Авы всё равно не оказалось ни в одном из отслеживаемых мест? Где-то произошла пересадка? В Париже? В Санкт-Петербурге? А вдруг всё-таки она прямо под ними где-то? — Вот что я думаю... У нас совершенно нет ни минуты времени. У Авы там счет идет на минуты, я это кожей чувствую. Так что... Давай-ка разделимся, Хилл? Я сюда, а ты... На Аляску... Но она не успевает договорить. — Что? Нет! Какого черта, Наташа?  Наташа хмурится. Смотрит в иллюминатор. Снег с ветром кружится за стеклом. То ли дым, то ли туман от холода, в руках начинается легкий тремор. Под ними белым-бело. Еловые и сосновые пики торчат черными зазубринами в этом бесконечно падающем и всё застилающем снеге.  Если постараться поднять глаза на горизонт, то можно увидеть ярко-малиновую полосу, будто вареньем по небу мазнули. Красный отсвет солнца пролился на холм, покрытый снегом, и жутко становится, напоминает пролитую кровь. “Россия-матушка...” — шепчет Наташа. — “Обожглась своим всепрощением...”. Ответить Марии как будто бы забывает, а когда вспоминает, та уже метает молнии в своем терпеливом ожидании. — Разве это не план? Ты чего такая взвинченная? Я предлагаю вполне себе разумный выход. Я посмотрю, что там с самолетом, может, отыщу улики и всё такое, а потом прямиком за вами?  Вертолет я уж как-нибудь найду, не первый раз в бегах, — Наташа осекается. — Не первый же, да? Я ещё не все воспоминания прожила...  Мария садится напротив. — Убегать ты мастерица... — Это упрёк? — Это факт, — Мария тревожно выдыхает, словно до этого и не замечала снег за окном. — Как снежно... Наташа отводит взгляд, тоже прилипая к иллюминатору. Ноябрь в России — приговор осени. Марии тошно. Она не хочет оставлять её в этой пурге. Что она тут может отыскать? Километры снега и боли? Безумная земля... Она рассматривает Наташу, как будто до столкновения земной коры с метеоритом считанные секунды. Рыжие волосы на фоне белых снежных лент как костер в январе. Других сравнений она просто не знает и не находит. Щеки у Наташи краснеют, в самолете всё ещё душно из-за генераторов.  Наташа подскакивает. Расслабляет плечи, подходит к Марии на расстоянии вытянутого мизинца.  — Ну что ты моя, несчастливая, — она садится напротив Марии, забирая её ледяные ладони в свои руки, — м-м? Это несколько часов, — гладит напряженную кожу, — обещаю вернуться? Наташа наклоняется, пытаясь поймать о чем-то думающий взгляд. — Мария? Мария будто из транса выходит. — Ты никогда меня по имени не звала... — Извини, я... — Мне нравится, — она сжимает ладони Наташи в ответ, а потом вдруг добавляет скороговоркой, — я спущусь с тобой. Плевать на план. Она встает, уходя к штурвалу. Наташа недовольно цокает, но разве поспоришь с Марией Хилл?    Аву знобит, и если представить, что она где-то в пустыне, то песок тут же лезет колючими иглами в глаза.  У неё начинается бред. Она то хохочет, то плачет, но как-то совсем тихо, задушено, сотрясаясь всем телом. Собака вздрагивает подле неё от такого коктейля эмоции и тоже подвывает, не способная ничем ей помочь. Как только ночь сменяется утром, Ава ощущает внутри себя режущую боль, пронизывающую вспышками. Рука в наручнике болтается, не опухшая, совсем не то, что её сестра, и легко выскальзывает из кольца. Ава ничком падает на холодный металлический пол. Запястье зудит, как будто его покусали пчелы.  Прежде чем Ава разлепляет веки, она слышит пронзительный лай вперемешку с рычанием. Стук ботинок эхом отлетает от стен, сменяясь шаркающим звуком. Она находит в себе силы встать на колени, которые совершенно не хотят сгибаться. Рана то ли покрылась коркой льда, то ли и правда наступил необратимый процесс, и некроз ткани выглядит намного хуже картинок из медицинского пособия. Капелька пота скатывается по носу, щеке и подбородку.  — Тихо ты, чш-ш-ш! — Ава стонет, прежде чем попытаться отползти. Волчица, навострив уши, глядит в зияющую пустоту коридора. Оттуда веет ледяной смертью, и шуршащий звук раздается всё ближе и ближе. Запах гниения попадает в дыхательные пути, но Ава совершенно не разбирает, от неё ли это... За трубой, к которой её привязали, вся стена уходила в глубь комнаты парогенераторами, печью и извилистой системой железных горячих труб. При сильном желании внутрь этой пыхтящей утробы можно было бы залезть, но Аве, раскореженной обезвоживанием и долгим сидением, вход между трубами показался крокодиловой пастью. Если она туда залезет, она либо сварится, либо застрянет, и потом хоть волком вой... Собака припала на передние лапы, глухо зарычав. Больше она почему-то не лаяла. Ава плюнула на здравый голос в своей голове, подползла к металлической раме, отогнув её острый конец, прикрывающий систему отопления, и скользнула внутрь, вскрикнув от того, что пришлось подняться всем корпусом. Рама с лязгом вновь вернулась в исходное положение. Ава оказалась внутри. В затылок ей задышала труба с горячей водой, от неё шел пар, кое-где она была обмотана фольгой и минеральной ватой. Ещё чуть-чуть ближе, и можно будет получить ожог третей степени.  — Блять, стекловата... — Ава уперлась больной ногой в отключенную трубу, перекинула бедро через неё и уселась так, чтобы по возможности не коснуться больше острого волокна. Плечо и спина зачесались, покрываясь волдырями.  Воздух накалился, как будто Аву заставили делать ингаляцию, подкинув мешок углей в обмороженную ранее грудь. Приходилось дышать ртом.  Но ни зуд, ни распухшая рука, ни онемевшая нога, ни жар от трубы, от которого она почти что задыхалась, не способны были превзойти тот ужас, какой она испытала, разглядывая комнату через щель между металлическими рамами. Волчица взвизгнула, оскалив обледенелую пасть, её худой бок всего на секунду прикрыл силуэт невысокого согнутого человека. Но даже в эту минуту Ава уже понимала — это не совсем человек. Она сглотнула вязкую слюну, потому что воздуха уже совсем не было в пространстве между горячими трубами. У существа, бывшего человеком, была трупная кожа, на шее и оголенной руке черными пятнами расходился некроз. “Как это возможно?” — подумала Ава, вспоминая все ходилки с тематикой зомби-апокалипсиса. Они колют что-то животным и людям? Это как-то связано с жидкость в канистрах? Вирус стал вирулентным? Насколько это заторможенное существо напротив неё опасно? Большая часть этих вопросов возникала сама собой на любой миссии, но сейчас они были как никогда уместны. У человека был отсутствующий взгляд. Но он то дергался, то начинал дрожать челюстью, словно его одолевала последняя стадия бешенства. В остальном же даже на Волчицу не реагировал, только рассматривал потолок, неестественно запрокидывая голову. Что он там рассматривал, Ава понять не могла. Она сама провела тут больше суток. Потолок как потолок. Возможно, у ходячего мертвеца были ко всему прочему и признаки эпилепсии... По спине пробежал холодок.  — Быть зомби — жутко фигово, — прошептала одними губами Ава.  Весь мир этого обмороженного существа сузился, казалось, до одной точки. Собака кружила вокруг него, но боялась подпрыгнуть ближе. От него не было ни звука, ни запаха. По крайней мере теперь. Ава списала всё на пар от труб, пахло ржавой водой и паром, какой бывает от нагретых утюгов.  Устав, видимо, лаять, Волчица рванула в коридорную тьму, и пыхтение её еще какое-то время слышалось благодаря неплохой акустике металлических стен.  — Замечательно, как руку отгрызть, так пожалуйста, а как зомбяка завалить, так убежала, поджав хвост! Человеческое тело, на вид самое что ни на есть мужское, село у противоположной стены и тихо замычало, глядя в щель, как будто прямо на Аву. Ему было лет тридцать или сорок, волосы заиндевели, а торчащие уши покрылись пятнами. Аве было бы его даже жалко, если бы не страх, сковавший её похуже положения, в котором она пребывала. Он был похож на умирающего больного... Из глаз только вытекало что-то, отчего он подслеповато щурился.  Ава прикрывает глаза. Где же там Мария Хилл? Она, наконец, признает, что облажалась и загнана в угол. Она не хотела бы сгинуть тут, по крайней мере не так позорно: напротив какого-то получеловека между трубами, гоняющими кипяток. Ну что потом напишут в её досье? Лохушка? Ава не готова так заканчивать, а в рукопашную она сейчас не победит даже котенка... Это удручающе...  Теперь она даже не может забыться сном. Страх перед неизвестностью выдергивает её из потока мыслей. Нужно что-то придумать... — Мама... Ава вздергивает голову. Мужчина шепчет едва различимые звуки одеревенелыми губами. Аве совсем не послышалось.  “Мама, мама, мама, мама...”. Он дрожит, смотрит перед собой в пустоту. Аве от этого становится ещё страшнее. Солнце прячется за облаками, и комната погружается в холодный сумрак. Он вдруг затихает, как будто перегорает, голова его, как болванчик, качается чуть вниз и чуть вверх... На пороге пустоты и забвения, он шепчет это слово, как молитву, которая может ему помочь... Ава прикрывает глаза, и слезы обжигают её и без того липкие от пота щеки. Плечи её дергаются от зуда, боли и неудобного положения.  Собака была здравым существом в этой холодной комнате, а теперь какие-то лютые волки рычат ей в затылок. Нога так болит, что ею не пошевелить.  Темнота многоногим монстром облизала потолки и стены, и теперь ничего нельзя было разглядеть.  Завывания ветра будто специально долетали до неё через преграды из труб. Аву это немного злит и бодрит одновременно. — Если выживу, стану паинькой… Ава облокачивается больным плечом о кулер с водой, уходящий своим прозрачным корпусом в приоткрытую дверь кабинета Марии Хилл. Она поднимает взгляд на часы под потолком. Три ночи. Коридор тускло освещен. Охранник шаркающей походкой проходит мимо, что-то насвистывая, кивает Аве зачем-то, но она не отвечает, вжимая голову в плечи, как нахохлившийся птенец. Вода переливается через стаканчик, и Ава шипит, отряхивая воду с ладоней.  Пьет до дна, наливая воду еще несколько раз. Пальцем приоткрывает дверь, наконец, поддаваясь любопытству. Мария Хилл сидит за столом, скрестив руки на груди, глаза её прикрыты: то ли спит, то ли дремлет. Лампа горит над бумагами и навороченным экраном мигающего устройства. На столе лежат фантики от Фруттелы, Ава тихо хихикает. Это Мария сегодня после задания вывернула её карманы. Стандартная процедура для Авы, которая первые два месяца в Щ.И.Т.е занималась воровством направо и налево: то булку из кофетерия стащит, то бумажку из стола у сотрудника, пытаясь найти какие-то свои данные, будто их физический носитель не уничтожила Красная комната, то вот на задании что-нибудь прикарманит. Стаканчики из-под кофе тут же лежат то тут, то там, и еще один на комоде у окна. В комнате тепло и темно. В коридоре холодно.  У Авы болит спина и плечо. Сегодня она молодец. Мария даже не осуждала её ни за что! В медпункте ей дали обезболивающее. Спину помазали какой-то вонючей мазью.  Она здесь совсем ничего. Полгода кажутся одной секундой. В комнате мигает система безопасности, но Аве иногда кажется, что произойдет что-то ужасное, а она так и останется в этой темноте. От бессонницы она гуляет по коридорам. Иногда, как сегодня, боль в теле отзывается старыми ранами.   Четвертый стаканчик наполняется до краев. Ну, может, Мария проснется? Спросит что-нибудь? Ава огрызнется, как всегда, и ей станет легче. Веки наливаются тупой усталостью, но в свою комнату она не хочет возвращаться.  Кулер издает тревожное бульканье, всасывая пустоту и воздух. Ава напрягается, чуть сминая стаканчик, как будто это она виновата, что Мария выныривает из полудрёмы. Она, наверное, ужасно устает, у неё много дел. А боль в позвоночнике пройдет до утра, Ава не сомневается. Куда важнее не надоедать Марии Хилл. Аве было бы нормально вот так просто постоять здесь какое-то время. В этом тускло освещенном коридоре так безопасно. За ней же больше не придут? Её не отдадут никому? Она всё делает правильно?  — Ава? — Мария смаргивает усталость, щурясь в коридорный просвет. — Ты что-то хотела? — А! — Ава пищит, как и подобает девятилетке. — Пить захотелось. “Спи, засыпай, засыпай!” — молится Ава, замирая на месте. От Марии исходит свет. Так кажется Аве. Она идеальна! Ава своей тупостью наверняка вызывает сейчас в ней недовольство. — Кулеры есть в каждом отделе, — Мария мягко улыбается, собирая листки в стопку, — твой — этажом ниже, вроде. — Тут вкуснее... — Рядом с моим кабинетом? Здесь даже Ник Фьюри не пьет, боится моей ауры, — она встает из-за стола, и сильный цитрусовый аромат заставляет Аву попятиться. — Не спиться? Что-то болит? — Не важно! — Ава глотает воду залпом, и та, как назло, идет носом.  Она кашляет, сгибаясь пополам, быстро вытирая лицо. — Ты молодец, — Мария облокачивается о дверной косяк, — мне пересказали, как ты уворачивалась от пуль, — а потом протягивает руку, хлопая Аву по спине, потому что та никак не откашляет воду из легких, — жаль только, умрешь сейчас от того, что подавилась. У Авы глаза красные и уставшие. Она смотрит на Марию исподлобья. У неё сердце скачет вверх и вниз. Мария сказала сегодня, что с миссиями на время покончено, только тренировки, что она еще маленькая и это совсем уж незаконно. С тех пор, как Наташа вытащила её из лап Самородова, Ава никогда ни на кого не хотела равняться. Мария умная, сильная, высокая, идеальная. Ава протягивает руку, берет руку Марии и жмет её.  Мария давится смехом. — Ты чего, Ава?  Ава краснеет. — Спасибо, э-э-э, за... Похвалу, — как-то тихо бормочет скорее себе под нос. Разворачивается, вся скованная, собираясь уходить. Мария скрещивает руки, сильнее облокачиваясь на дверь, смотрит на удаляющуюся фигуру. Под футболкой бинты. Походка хромающая.  — Ава!  Ава оборачивается. — Я так хочу спать, а тебе я смотрю не спится? Поможешь мне? Ава заламывает руки за спину, пожимает плечами, мол, ничего такого не ждала, и кивает. Ава расчесывает руку до крови, утыкаясь лбом в железную трубу. Ужасное сидячее положение! Ждет, пока солнце вновь выйдет из облаков, осветив сумерки.  Дыханием привыкает к горячему потоку за спиной, представляя мысленно теплый, но колючий плед.  Ава клюет носом, сидя за столом рядом с Марией Хилл. Вся её помощь ограничивается тем, чтобы аккуратно складывать листочки по стопкам. Лопатки жжет, но она даже не морщится. Мария подписывает бумагу за бумагой, иногда останавливаясь и изучая написанное. На Аве какой-то плед. Он колется. Такой выдавали в Красной комнате, то ли медицинский, то ли пыточный. Но зато в нём тепло. Свет от лампы бьет по глазам. Пресс напрягается, прежде чем Ава смачно ударяется о поверхность стола, погружаясь в спасительный сон. Молодец, Ава Орлова, если позориться, то до конца! — Ава!  Ава подрывается, готовая к обороне, но тут же тушуется. — М? — Ты уснула, — хохочет Мария, — это непрофессионально. Ей девять, думает Ава. Она не знает, как ведут себя в её возрасте. Ей сказали, что она теперь агент. А что агенты делают? Тренирую тело и дух? Она в это верит теперь всей душой. Это теперь её молитва. — Извините, — и берет из рук Марии бумагу. Мария хмыкает.  — Уже почти всё... А потом встает, сгребая кучку листов в ящик под стол. Ава клюет носом, наблюдая за этим отстранено. Если такова цена её безопасности, то она готова хоть до рассвета не спать. — Не больно? — Мария разворачивает её к себе на стуле, касаясь плеча через плед. — Да нет, спрашивали же уже... Ерунда... — Ава смотрит на Марию, как на супергероя, выпрямляется, и в голове у неё этот жест выглядит круто. Мария видит лишь уставшего ребенка и как-то недовольно поджимает губы. — Врать, Ава, тебя не научили, — она растирает её плечи, чтобы та немного взбодрилась, — никаких тренировок в течение месяца! — Но... Мария достает из шкафа фруктовые кубики в яркой обертке и кладет их Аве в ладонь. — Пошли, провожу тебя до твоей комнаты, а то еще в окно спросонья вылетишь...   — У Авы непростой характер, но она не всегда такой была, — вертолет тарахтит, борясь с ветром и снегом, и Мария какое-то время не рискует оставлять штурвал. — Правда? — Наташа пристегивает парашют.  Она должна спрыгнуть, чтобы осмотреть местность для приземления. За пургой земли не разобрать. В кармашек она кладет сигнальный огонь.  — Ну да, подростковый возраст, знаешь... Как-то я не подобрала нужных слов, чтобы заслужить её послушания. — Хилл... — Наташа фыркает. — Она же ребенком была. Какой подросток слушает взрослых? — она указывает себе на лоб. — Только если ему мозг прошить... Поверь мне.  Мария дергает плечом. — В любом случае, подростком Ава перестала быть, а гнев на милость не сменила... Марии кажется, что сделай она тогда десять лет назад шаг навстречу, Ава сидела бы сейчас дома. Потом вспоминает, что Ава — вечный двигатель. Может, это лучше, чем тусовки, выпивка и наркотики? Был ли у Авы шанс вырасти нормальной? Могла ли Мария дать ей этот шанс? Ребенку, спасенному Черной Вдовой и попавшему в эту не до конца законную мясорубку. Мария хотела, чтобы Ава не думала о прошлом, спала спокойно, жила просто... Мария сделала всё, чтобы Ава не забыла о прошлом, спала, облокотившись о дверь её кабинета, жила работой и думала только о миссиях... Они с Наташей обе что-то упустили: Мария, когда Ава была подростком, Наташа, когда Ава была ребенком. И теперь она злиться на них, но по разным причинам. — Тебе не нужно больше повода, чтобы быть рядом, Хилл, — Мария чувствует, как Наташа упирается взглядом ей в затылок, — ты была рядом всегда, может, и не с нужными словами, но это уже не важно. Иногда поступки громче слов. Мой фальшивый отец любил говорить пафосные речи, но поверь, это не привязало меня к нему ни на дюйм. Я не знала, кому я нужна... Просто как Наташа.  Мария встает, проходит к задумавшейся Вдове. Игнорирует её монолог.  — Всё, тут выпрыгнешь. Мария хороша во всем. Её слабое место — Ава Орлова. Она мало говорит о ней. И сейчас Наташа чувствует, что превысила лимит. И вдруг Марию что-то сбивает с мысли. Наташа видит это по её побледневшему лицу. — Ты чего? Мария же не машина. Она плохо ела, мало спала. Обмороки никто не отменял даже у солдат. — Да так, вспомнила тебя обуглившуюся... Наташа смотрит на пургу за иллюминатором. — Ну сгореть мне сейчас светит в последнюю очередь, — она притягивает Марию за ремень, ухмыляется — или всё-таки светит? Мария улыбается. Во взгляде плещется нежность, у Наташи сжимается что-то в груди.  Наташа возвращает какой-то лишь для себя видимый долг, поднимается на носочках, проклиная рост Марии Хилл и поклоняясь ему, и касается своими губами её губ. Мария отвечает, реакция тела молниеносная: она обнимает ладонями скулы и щеки, как будто Наташа может приподняться еще выше.  Они отстраняются, Наташа ловит кивок Марии и её всё еще печальный, о чем-то задумавшийся взгляд. Люк открывается. В спину Наташе прилетает снегом и ветром. Мария поправляет куртку на её плече. Меховой капюшон весь покрывается снежинками. Рыжие волосы колышутся на ветру.  — Нат, ты права была, — Мария тянется к ней, потому что из-за ветра совсем ничего не разобрать, — самолет где-то к северу отсюда, метров триста по снегу! Данные передашь в отдел!  Она кладет часы в карман куртки, застегивает замок. Наташа разжимает руки на её талии. — Там телефон организации, Оливера и Старка, и мой, я обещаю быть на связи! Населенный пункт в нескольких километрах, там как раз авиационная база небольшая! — голос хрипит от холодного ветра. — Люблю тебя! Мария улыбается, подмигивает, но уголки её губ трясутся. Наташа замирает, с трудом переваривая слова. Поток ветра поднимает её вверх, прежде чем она понимает, что Мария слегка толкает её в белую бездну. За снегом она не может ничего разглядеть, а вертолет над ней, как черная птица... — Хилл! Какого ты черта творишь? — Наташа дергается в раскрывшемся парашюте, но с досадой понимает, что не обладает способностью Кэрол Денверс испепелять. — Найду, достану, уничтожу! Ветер залетает в уши, снег — за шиворот. Она скрещивает руки на груди, ожидая столкновения с родной землей. Но ветер как будто назло треплет её тело какое-то время. Черная птица с лопастями удаляется.  Наташа падает на обледенелую землю, пересчитывая кочки.  Не такой был план. Она устроит обеим головомойку. Теперь ясно, в кого Ава Орлова. Яблоко от яблони...  Наташа сжимает сигнальный огонь в руке. Если бы это была бомба, кинула бы, не думая. И как эта дура решила искать Аву без помощи Наташи? Дура, идиотка... Если сможет снова связаться с Авой, она заставит её мысленно обматерить Хил на чем свет стоит!   Проходят минуты, прежде чем Наташа приходит в себя от гнева. Это ведь был её план? Тупой, конечно, которого не стоило придерживаться, но Мария кивнула, толкнула и была такова... Она отряхивается от снега. В далеке виднеется завод, его черные клубы дыма не способен спрятать даже ветер со снегом.  Наташа включает часы: экран загорается, показывая геолокацию. — Ну надо же, рядом с домом моей ненастоящей матери... Надеюсь, Мелина ещё угощает чаем сбежавших Вдов... Пиздец... — русское слово перекатывается на языке колючками. Позади небольшой лесок. Впереди дым. Безнадежность витает в воздухе. Небо всё в снегу. Зима будто перевязала раны белыми нитками, но дымно-черная кровь всё равно сочится по краям. Наташа затягивает шарф потуже, пряча руки в карманы. — Ну хоть ты меня встречаешь в белом, как невеста, — в лицо Наташе ударяет колким ветром, — сестренка...  Россия обрушивается на Наташу сугробом с тяжелой ветки. Наташа стирает слезы с глаз.  — Да, знаю, предательница, каких поискать... Так мне и надо... И идет, с трудом переставляя ноги в сугробах.