Канатоходец

Вертолет садится сам с грузным свистящим звуком, Мария едва доводит его до берегов Северного Ледовитого океана.  Корпус промерз и покрылся тонким слоем льда. Она выдохнула, понаблюдав за облаком пара, долго кружившим над её головой. Солнце, казалось, продырявило в небе дыру и заглядывало в неё, мигая, как неисправный фонарик. Полярная ночь наступила в этом году раньше обыкновенного. Так показывали часы, работавшие в минусовой температуре на удивление исправно. В трех километрах отсюда располагался порт, и оттуда Мария легко бы могла добраться до Уткиягвика, а затем выше — до мыса Барроу, самой северной точки США, где следов даже степной волк не отыщет, хоть весь лед уложи кровавой рекой. Холод у всего отнимает желание двигаться. Всё застыло.  Мария вздрогнула, подумав от том пути, который стоило преодолеть. Холод мало чем мог напугать её воображение, многое поведавшее, скорее мысль, что в таком холоде можно отыскать не самые добрые тайны. Где еще обитать тайным организациям? А по описанию Наташи, которая чудом смогла слиться с сознанием Авы, это груда металлолома, окруженная вечными льдами, охотниками на китов и сомнительными просторами, поглощающими шумиху. Конечно, это кладбище кораблей...  Мария взглянула на горизонт. Темно, хоть глаз выколи, как выразилась бы Наташа. Вернувшись в вертолет, собрала рюкзак, нацепила какой-то свитер, пахнущий маслом и консервой, накинула куртку, благо, с меховым подкладом, пусть и немного великоватую, потопталась на месте, проверяя прочность сапог, и на всякий случай затянула ремни потуже. Кобуру и оружие решила снять и спрятать в сумку, надеясь, что не придется никому долго доказывать, что она не контрабандистка. Местные жители — те еще... Деревенщины... Солнце погуляло синим пятном по выпавшему снегу. С океана за шиворот задул ветер. Она поежилась. Потерла переносицу. Выдохнула. Поняла, что теряет время. В животе заурчало.  Пришлось есть консервы, которые лежали тут же в мини-баре рядом с пивом. На вкус они были кислыми, но Мария понадеялась, что не испорченными... — Ночь будто... — она посмотрела на время. — Два часа дня...  Свет от солнца окончательно сгинул. Облака заволокли небо черной тьмой. Мария включила фонарик. Вдоль берега около трех километров по прямой расположен порт — так всё ещё гласили данные. Она еще раз сверилась, не доверяя не выспавшемуся организму. Выключила генераторы. Потерла стекло иллюминатора, подышав на него. Синь колючими иголками расползлась по стеклу с обратной стороны. Ни маячка, какие бывают на приморских маяках, ни дальних огней хоть чего-то похожего на поселение, даже звезд не было видно, только черное небо, черный океан и что-то бледное, блуждающее разбитым блюдцем на небе.  Мария печально взглянула на застывший вертолет. Жаль было его оставлять. Но кому он тут нужен? Тут ни людей, ни дорог. Тундра, покрытая снегом.  — Еще миля... И, может, хоть люди появятся... — она похлопала вертолет по обмороженному боку. — Не переживай! Я как только решу проблему, сразу сообщу Старку. Он тебя заберет. Вертолет, как будто слушавший Марию всё это время, двинул лопастями. Ветер поменял свой курс и теперь задул ей в спину.  — Надеюсь, не злишься. Спасибо, что дотянул до океана. Извини за сравнение с консервной банкой.  Мария даже посмеялась над собой. До чего довела её вся эта история. С вертолетом теперь вот говорит... Вдоль океана, будучи в экстремальных условиях, ей еще не доводилось прогуливаться. Но кто знает, может, хоть китов увидит? Оставила включенными красные лампы, будто убаюкала огромную железяку, и с видом выполненного долга зашагала по карте, опасаясь бушующего ветра, предвещающего шторм.     — Эй, что это у тебя? — Наташа поддела нос Авы кончиком пальца.  Ава нахмурилась. — Не ной, — Вдова присела на корточки, — я вернусь.  Снег завывал, бросаясь в лицо, в уши, в спину. Ава куталась в старую куртку, которую ей услужливо дали наемники Сомородова. Воздух пах дымом и булочной. Они стояли у перекрестка с кофейней на углу дома.  — Помотало тебя, да? — Наташа застегнула замок до подбородка, и Ава зашипела.  — Куда меня? — глаза у Авы сверкнули и потеменели, как у росомахи.  — В Америку. Мы ждем самолет, — Наташа плохо говорила по-русски, акцент был ощутимым, но какие-то слова выдавали в ней профессионала своего дела.  — Мы полетим через океан? Наташа кивнула.  — Хочешь есть?  На морозе долго не простоишь. — Простою, — обижено промямлила Ава. Ава считала, что возраст Наташи не имеет права умалять её собственных способностей. Но, по правде говоря, она и правда нагуляла аппетит, пока ехала в старой машине с почти негреющей печкой. Наташа выкинула номера, оставив развалюху за гаражами, и потом им пришлось идти еще около трех часов до этого незнакомого Аве пункта. Здесь было много заправок, шиномонтаж и перекресток с магазинами. Наташа не говорила ей, где они, а Ава так устала, что и не спрашивала. Какая разница?  — Идем, — Наташа открыла дверь, махнув рукой.  В помещении витал аромат горячей еды, и у Авы закружилась голова. Она села за стойку, уложив руки в огромных рукавах куртки на стол, усыпанный крошками. Наташа в этой кофейне была похожа на змею в курятнике. Все пялились. Ава прикрыла глаза. Выглядели они, как неблагополучная семья, но такая, к которой на пушечный выстрел никто не подойдет, пока Наташа не спрячет хотя бы укус Вдовы или глок, торчащий прямо из кармана. Ава знает, что тот уже бесполезен, но остальные-то этого не знают. — Сок, держи, — Наташа протянула поднос с едой, — и, эм... Какой-то торт. — Это пирожок вообще-то... Наташа улыбнулась. — Он самый.  Ава не помнит, когда ела вообще в последний раз. Все события смазались в одну непрерывную череду лелейных и грубых одновременно голосов. Голос у Наташи был тихий, немного хриплый, как у старого проигрывателя. Она не хотела, чтобы Наташа исчезала, но она чувствовала эту неизбежность, хоть и верила в обратное всем сердцем.  — Спасибо, — Ава посмотрела Наташе в глаза, и это было в первый раз, когда она так сделала.    За горизонтом занимались сумерки, матовой дымкой ложась на далекие верхушки деревьев и столбов. Надо признать, Наташа уже скучает, по генератору, согревавшему их с Хилл временное вертолетное жилье. Но что тут поделаешь?   Самолет она находит между двумя широкими колеями, уходящими оврагом в низину.  — Танком эти ямы что ли рыли? — Наташа бормочет самой себе в слух, обходя занесенные снегом борозды отвердевшей земли. Самолет стоит, а сверху садится шапка первого снега. Внутри, конечно же, всё так же пусто, только пахнет гарью и корпус весь черный, местами совершенно развороченный. К такой “птичке” и не прикапаешься. Даже номера самолета и названия нет, всё стерто или сожжено.  Что ж? Такие себе улики.  Она выдыхает холодный воздух. Деревья черными солдатиками глядят на неё издалека, как неродные. Так смотрит мать на своего ребенка, не видевшая его десять лет. Сердцем чувствует, что родное, но стоит робко, не решаясь заговорить, да и не зная, о чем вообще говорить с тем, кто поменял уже сотни себя в постоянно переменчивом мире. Наташа достает из кармана часы, снова сверяясь с координатами. Убеждается, что нашла именно тот самолет, который они искали. Легче не становится. Зато недалеко, прямо за холмом, должен быть дом, знакомый ей ещё из прошлой жизни. И как знать, куда завела дорога её “дорогую мать” в этой Вселенной? Наташа надеется, что всё туда же, поближе к поросятам и свинкам. — Да что же это такое, — она злостно вертит ремешок часов в руках, за шиворот падает снег, пахнущий почему-то дегтем, — все дороги ведут домой...   Ава вздрагивает, когда темнота вдруг освещается вспышкой света от фонаря. Он ярко-желтый, как африканское солнце. Во тьме он как сигнал с вертолета или дальнобойный фонарь маяка. Ночь не сменяется утром, хотя время давно уже, казалось, перевалило за сутки.  Получеловек так и оставался сидеть у обледенелой стены, уронив синюшную голову себе на грудь. Он не дремал — это Ава и в темноте видела. Всё это время он что-то мычал, движения его были медленными. Она прищурилась, ослепленная этой вспышкой. А потом, прямо за этим светом, из коридора вышла высокая черная фигура. На куртке сверкнул светоотражающий значок с изображением косатки. Такой же значок, как и на куртках тех, кто её сюда доставил на борту корабля. Большего Ава не помнит, потому что оставшийся путь её тащили в полнейшей отключке.  Мертвец не отреагировал ни на свет, ни на человека. Ава вжалась в стену, едва не зашипев, потому что не вовремя забыла, что за спиной не стена, а горячая труба. Майка её была уже насквозь мокрая от пота.  Синие губы получеловека открылись в мольбе. Он как будто даже взглянул на пришедшего, готовый протянуть руку или даже встать. Но не успел. Ава зажмурилась. Прозвучал выстрел, а потом ещё один, и ещё.  Ава открыла глаза. Её “сокамерник” лежал ничком на железном полу, из груди рвались хрипы, едва слышные, хотя и стояла жуткая тишина.  — Этот тоже вылез! — выстреливший прошел мимо одной из труб, присел на корточки, подсвечивая себе фонариком и убеждаясь в бездыханном теле под собой. — Ну и мерзость...  В комнату ворвался еще один мужчина, шаркая тяжелыми ботинками. Ава удивилась, что не услышала его заранее. Она в самом деле сильно обессилела. Ей показалось, что руки её никогда не разогнутся, так сильно она вцепилась в трубу под собой.  — Нужно свалить их в общую кучу за пристанью и сжечь. Так сказали.  За пристанью? Они на воде? Ава помотала головой. Точно. Это не здание рядом с водой. Вряд ли в здании будет столько труб, почти не изолированных ничем. Она на корабле! Ава едва не выдала себя смешком. “Крутяк!” — подумала она. — “Я дохну на корабле!”. — Сжечь? А это безопасно?  — Кругом снег. Не закапывать же их. Гробовщиками мы только не работали. Можешь скинуть в воду, сожрут рыба или косатки. — Идиот, косатки не едят трупы, а людей тем более. Нужно посмотреть, нет ли других“восставших”. У второго был странный акцент, как будто французский, но Ава едва могла сидеть тихо, не то чтобы анализировать. Мужчина пнул в сторону железки от наручников, прицепленные к трубе. Они уже покрылись слоем льда. — Девчонка сбежала.  — Я, по-твоему, слепой?  Они переглянулись. — Может, спряталась где-то... Тут много комнат, где бы она могла быть?  Они оба включили фонари поярче и засветили ими, как дискошаром. Ночь делала их силуэты длинными, а тени высокими. Ава готова была обжечься, но слиться с трубой. — Тут изогнутый край у отопления, смотри! — шаги стали приближаться. Ава не готова была доставаться живой. Оставалось только действовать на опережение, и она была уже готова рвануть, предчувствуя острую боль в ноге, которая только-только перестала её так сильно беспокоить. Из тьмы раздался жуткий лай. — А! Вот ты где, — шаги замерли, мужчина наклонился, Ава почти не видела за перегородкой, что происходит, но скулеж Волчицы узнала, — одноглазая Мэри! Salut, chérie! Ясно, подумала Ава. Французы.  Собака завиляла хвостом, чавкая где-то у ног человека в дутой куртке с эмблемой научного центра или типа того. Но Ава знала, они явно не занимаются изучением китов. Одноглазая Мэри... Ну и кличка... Как у вшивой проститутки.  Собака прыгала и на трех лапах, и на всех четырех, она была так рада видеть этих двух громил, что не уставала это показывать. Но что-то в ней было не так, и Ава не могла понять, что, во всей зверюге было какой-то скрытое напряжение. Оба закурили, рассматривая что-то за окном. Чернота отскакивала от их включенных фонарей. Они заговорили на французском, но Ава слишком плохо его знала, чтобы что-то понять, хоть в речи их иногда и проскальзывали слова на знакомом ей языке. В общих чертах, они говорили о женщинах, о том, как они устали от холода, и что-то еще, о хороших сигаретах и выпивке. Ничего, впрочем, интересного. Таких Ава, как орешки, щелкала. Жаль только, никакого оружия при ней нет.  — Она пробила голову Рику, — мужчина изобразил что-то в воздухе, — мозги в лепешку! Это не девочка, не-а... Одноглазая Мэри прыгала, как волчок, пока один из мужчин периодически ей насвистывал, возвращаясь к диалогу. Аве, честно говоря, просто хотелось их застрелить, потому что от их болтовни и табака начинала кружиться голова. Дым от сигарет долетел и до Авы. Она едва не закашляла.  Но, видимо, и Мэри не долго радовала своего хозяина.  — Надо искать её.  Мужчина схватил Волчицу за пасть, сжал и потряс вверх и вниз. Собака зарычала, оскалилась, но с места не сдвинулась и хвост не поджала. У Авы в голове заиграла какая-то тупая французская песня из боевика.  — Бесполезная собака! Ищи, ищи! — зазвенел металл, собаке дали понюхать следы крови и кольца наручников. — Ищи, одноглазая уродина! У Авы зачесались руки. Она нахмурилась.  Собака тявкнула. Для пущей строгости ей прилетело ботинком в бок. В воздухе клацнули зубы. Как истинная леди, Мэри готова была и руку хозяину перегрызть, и видно было, что тот её немного побаивался.  Волчица покружила по комнате, но даже на пару метров не приблизилась к системе труб. Может, пар скрывает её запах? Ава надеялась, что Волчица не найдет её. Глупо было полагать, что собака ничейная. Второй мужчина что-то снова гаркнул собаке на французском, но Ава тут же поняла, что это то же самое “ищи”.  Первый недовольно хрюкнул. — Кажется, она не только слепа на один глаз... От моего носа больше толка будет... — Всё она видит. Ей же глаз сделали! — И че он делает? Мужчина пожал плечами. — Как-то работает. Она ходила с морякам на китобойных суднах, потом её продали, куда-то увезли, потом снова вернули, — одноглазая Мэри, виляя хвостом, подошла к говорившему мужчине, и тот всё-таки потрепал её за ухом. — Нравится она мне. Ласковая псина. Иногда... Ава скривилась. Да. И у убийц есть свои пушистые кролики.  — Короче, это не дело. Девчонка эта явно не из скаутов, потеряем — будут проблемы. — Ищи, Мэри! Ищи! Мэри принюхалась, и взгляд её мельком опрокинулся на Аву. Собака поморгала с секунду, и у Авы в груди что-то замерло, когда она посмотрела на этот красный жужжащий глаз. Мэри-Волчица смотрела, совершенно как человек, только был у этого человека, как назло, обостренный нюх и слух.  Волчица... Собака гавкнула, вильнула хвостом и снова скрылась в коридоре.  Ава выдохнула, когда двое мужчин последовали за ней, волоча за собой уже окончательный труп.  Волосы на бело-серой голове все были покрыты тонким слоем инея.  Ава была благодарна темной ночи и этой ослепшей носом собаке. Наконец, можно попытаться вылезти из этой железной тюрьмы.    — Я дала ей снотворное, довольно сильное, — Наташа передала Марии часы с данными, — забери, они мне не нужны. Пока что... Ава пускала слюни на столик в кофе. Недопитый шипучий сок отливал ярко-оранжевым. — Когда вернешься? Наташа пожала плечами. — Полно дел... Мария кивнула, мол, понятно, к следующему десятилетию. — И что, мне её тащить? — А ты одна? Наташа хмыкнула, потянувшись за соком, но вовремя вспомнила, что сама же туда и сыпнула снотворное. Мария закатила глаза. — А что, я должна была ворваться в кофейню с мужиками в бронежилетах? — Можно было бы и с одним...  На Марии плащ, совсем не по погоде, но она стоит, ровная, как струна. Дорогой кашемир торчит чуть ли не этикетками с круглой суммой. Бренд на бренде. Какая-то вся совершенно непростая, и пахнет нероли. Благополучная мама-наседка, Наташа мысленно катается по полу от смеха. “Спасибо, Маша, что пришла!” — Наташа, я не на задании. Я прилетела, потому что ты попросила. — Но это нелегальный вывоз ребенка, — Наташа покусала губу, взглянув на умиротворенное лицо Авы. Мария проследила за её взглядом.  Наташа цокнула.  — Ава Орлова. К сожалению, все её данные уничтожены. Ей девять. Если не вспомнит, когда родилась, придумаете сами. В приемную семью её нельзя, она им кишки вскроет на второй день.  — А с виду солнышко. — Пока спит... Ава засопела, газировка пошла носом, но она не проснулась. Огромная куртка скрывала всё, кроме детского лица и ярко-красных вырвиглазных волос. — Забираешь, или мне её скинуть у обочины? У меня время. — Ты всё ещё в Щ.И.Т.е, Романофф. Не ставь условия. Наташа, как сидела, так и пнула Марию в бедро носком сапога. Мария перехватила её за лодыжку и крутанула на стуле по часовой. Наташа оказалась повернутой к ней спиной. — На мне это не сработает. Наташа усмехнулась. — Уже. Ты же ведь здесь.  Мария не знает, что хуже, проигрывать Наташе или тащить сонного ребенка, пускающего слюни от переизбытка снотворного порошка.  — Пистолет спрячь, агент. Здесь повсюду гражданские. — Да, ладно, — Наташа снова разворачивается. — Он игрушечный.  Мария поднимает Аву со стула. Люди смотрят. Ава на самом деле легкая, но из-за куртки казалась тяжелой.  — Ну что, донесешь, не уронишь? — у Наташи в глазах смешинки. — Я её из жопы достала, Хилл, постарайся не запихнуть её туда же. Здесь до неё либо Красная комната доберется, либо остатки толстого педофила, — а потом добавила как-то задушено, — они всегда остаются... Эти остатки... — Ты убила его? Наташа смотрит исподлобья. — Я всегда убиваю.   — Поверю, наверное... Мария говорит шепотом, потому что не говорит по-русски. Только понимает. Наташа старается, выделывается. Волосы подстрижены ровно по скулы. На носу царапина.  — Она возненавидит всех, когда проснется, — Мария подтягивает тело Авы, и та обнимает её безвольной куклой. — Почему мне нужно забирать её спящей? — Не люблю драмы. Может быть, в другой Вселенной всё было бы по-другому. Но не в этой, — Наташа собирает крошки на столе в звездочку. — Аве не светит семья, но, может быть, светит свобода?  Мария кладет часы себе в карман и уходит, не оборачиваясь. Такая Наташа может довести всё до суицида в считанные секунды. Ей лучше дать время, чтобы она, выпив что-нибудь, расставила уже наконец приоритеты.  Мария решает поговорить с ней позже, не в этой обстановке. Она надеется, что сможет. С Наташей ничего не ясно, остается только верить. Никакими веревками не удержишь, и хватку приходится ослаблять, чтобы она не чувствовала себя обязанной без причины, которую сама же, как правило, и определяет.  Красный всполох огня машет засаленными кончиками у плеча Марии в последний раз. Наташа смотрит вслед совсем немного, позволяя себе крупицу сентиментальности. Никогда себе не признается, что будет что-то менять в своей жизни из кого-то другого. Пусть поймают сперва.    — Ну и вот, в общем, поймали, как оказалось, — Наташа ставит чайник на плиту. Через мутные стекла веранды можно, не беспокоясь, разглядывать медленно падающие снежинки. В Нью-Йорке они такие беспокойные, а в России такие медленные. Наташа знает, что виной всему ветер, но сколько не пытается, закономерность найти не может. Мелина действительно жила в этом странно сконструированном домике, и она действительно едва не вышибла Наташе мозги своим старым ружьем. Наташа трет висок. Не промахнулась. — Считаешь, что я могу что-то знать о переселении душ? — Ты же гений своего рода? Женщина ставит чашку перед разогретым чайником. Скатерть белая, накрахмаленная. Волосы у неё короче, чем запомнила Наташа, но всё так же вьются. И нет отпечатка вины в лице. Они не знали друг друга до этого дня. — Извини за синяк, не признала в тебе Вдову, — она дотрагивается до болезненного пятна на коже Наташи, совершенно не стесняясь прикосновения, ведь у Вдов всегда было так — отсутствие барьеров к себе подобным, как в пчелином рое. — Я ведь крала данные у Щ.И.Т.а... Не хочу Марию Хилл видеть на своем потрепанном хвосте. Наташа не уходит от прикосновения. Незачем. — Марию Хилл заботят пчелки покрупнее. Типа, меня... Она улыбается. Мелина робко улыбается в ответ. — Я энтомолог, Наташа, — Мелина скукоживает салфетку, показывает Наташе, — вот твоё сознание. Её можно разгладить. Налить воду и высушить, положить сверху что-то тяжелое и подождать. Если просто оставить на столе, возможно, со временем, бумага вспомнит, какой ровной когда-то она была, но если... Если я что-то сейчас повредила в молекулярной структуре? Я могу сделать всё, как было? Бабочка обратно гусеницей не станет, знаешь ли... Да и зачем?  — И что? — Наташа бросает какую-то душистую траву в чашки и заливает их кипятком. Руки её трясутся почему-то на этом вопросе.  — Дальше биологии и химии я, пожалуй, не скажу больше, чем скажут тебе те, кого ты и так прекрасно знаешь. Но. Даже если предмет вернуть в исходное состояние, оно все равно будет другим. Это не скачок в прошлое. Это скачок в настоящее. И каждый раз вперед. Что-то вернешь. Но что-то и потеряешь. Есть же уже, что терять? Наташа обернулась. Обвела взглядом полки с книгами. — Так странно, — она уселась за стол, рассматривая еду в тарелках, — в другом мире всё было так же... Только нас связывало неудачное прошлое... — Сожалею... — Мелина коснулась Наташиного запястья. Эта Мелина тоже была аккуратна в деталях. Инженер, одним словом. — Но ты мне импонируешь, Черная Вдова. Кто о тебе не знает?  Наташа выдохнула.  — Я правда хотела умереть... Но теперь, капаясь в прошлом, не могу найти снова те же ощущения... Как будто держит что-то, но этот канат не хочется обрывать... Рядом с едой на столе стоял микроскоп, в сарае слышалась возня и хрюканье. Форточка была открыта, и морозный воздух витал в комнате. Ей бы узнать у Мелины об Алексее, Елене Беловой. Знает ли она о них что-то? Или не знает, и они для неё, как и Наташа, случайные пчелки в улье под названием “жизнь”, и что с Дрейковым? Что с его дочерью? Что с этой Вселенной? Но она молчит. В горле ком. Кажется, что не выдержит всего и за раз. Не выдержит мысли о том, что они все её не знают. Прошлое стягивает Наташу, душит.  — В Красной комнате, — Мелина начинает полушепотом, будто стены могут её слышать, — у девочек, которые теряли всё, внутри образовывалась такая глубокая травма, что её можно было искоренить только специальной операцией. Можешь ощупать свой скальп, дорогая, шрамы есть у всех. Но... Проблема такой травмы в том, что такие девочки как будто подсознательно желают смерти... Отчаянные войны, не находишь? Умереть сами не могут, поэтому идут туда, где им предложат нож в обмен на грубость. Но мы говорим о детях, соверше-е-ено маленьких детях, от четырех лет и чуть старше. Мне доводилось с такими работать. Изучать. Они отказываются есть, пить, не реагируют на людей... В таком возрасте операцию не сделаешь, а семью не всегда получается отыскать. Им дают игрушки, одну игрушку и приказывают о ней заботиться. Наташа ждет, что Мелина продолжит, но та смолкает. Пьет чай. — И что? Детям нравятся игрушки. Мелина улыбается снисходительно, будто Наташа должна была понять всё по движению её губ. — Таким детям не нужна игрушка. Им нужен смысл, Наташа. Если дать им игрушку и уйти, они её не возьмут. Дети, пережившие геноцид и войну, больше не хотят жить, их высасывает травма по крупице за час. Как высасывала тебя. Но с тем, о ком тебе необходимо заботиться, кто зависим от тебя, умереть никак нельзя.  Надо заботиться, понимаешь? Формируется связь, как в улье. Когда надо заботиться о ком-то — это огромная сила жизни для некоторых людей. Выживших детей было чуть больше, чем умерших. Но умершие будут всегда. В науке считают выживших. — Ава — взрослая, к тому же... У неё есть Мария. Мелина облокотилась на спинку кресла. — Тебе виднее.  Наташа знала, что теперь ей хочется заботиться о двух “игрушках” сразу. Это было истиной, которую было легко принять, но прошлое, хоть и было теперь неосуществимым, бередило сердце и разум. А умирать и правда не хотелось. За окном падал снег. Облака закрывали солнце. Теплый свет ночника разгонял ноябрьскую тьму.  Как там Мария Хилл? Она посмотрела на экран часов. Никаких сообщении не поступало.  Мария молчала.   И всё молчало вместе с ней.