Канатоходец

Мелина приподнимает упавший локон Наташи и заправляет его за ухо. Она присматривается. Ей кажется, что Вдова дрейфует на волнах во время шторма: губы её сомкнуты, она хмуриться, натыкаясь на пространство, сотканное из атомов, как будто совершенно недавно научилась видеть и ощущать ткань пространства. Наташа такая тихая, как океан, а глубины её — неиссякаемые червоточины, несущие бытие в искаженном до неузнаваемости виде.  Она заснула, и Мелина укрыла её пледом, не решаясь будить. Наташа вся словно обмякла, погрузившись в свою тьму, теперь уже одну на двоих. Мелина помнит эти рыжие вихри волос и молчаливую готовность идти туда, куда зовет её необъяснимое желание “кем-то быть”... — Какая ты тихая, Наташа, прямо как океан...  Наташа хмурится, но не просыпается. — Какая ты тихая, Наталия, прямо как океан, — Мелина разворачивается к девочке, стоящей у дверей в лабораторию. — Что это?  Мелина убирает ручку в карман халата, скальпели на столе сияют, как далекие призмы. В кабинете очень прохладно.  — Это — Псевдогилезинус, жук. — Нет, что это — океан? — Ты же знаешь? — Мелина хитро щурит глаза, и это делает её похожей на сказочную лисицу.  Наташа не улыбается, но уголки глаз тоже становятся острее.  — Ты интересно рассказываешь. Мелина приглашает её в кабинет, и Наташа, оставив пуанты на столике у входа, тихо подходит к столу, на котором лежат доска с разделанным жуком и колбы с латинским наименованиями. У Наташи потрепанный вид, синяки под глазами и расцарапанная шея. Ей бы подойти к раковине, как обычно, и попытаться умыться, но она тянется вперед, заглядывая рукой в стеклянную банку, и достает оттуда мятную конфету в потертой обертке. У Мелины почему-то всегда были в этой банке только такие: ментоловые, горькие, с едва уловимым сладким вкусом, от них немного болело горло и жгло в груди, но у Наташи не было большей привилегий, чем в этой лаборатории. — Океан — это непрерывная водная оболочка Земли.  Сегодня Мелина не хочет выдавать надежду на ужин в виде рассказов. — И всё? Мелина пожимает плечами. — Почему на земле есть суша? Почему всё не океан? — Наташа раскусывает конфету, не вытерпев её горечи. — Что-то ты сегодня подавленнее, чем обычно. Да? Мелина подходит к Наташе ближе, как к кролику с львиными клыками. Она знает, что утешение в Красной комнате принимают за слабость, но она, как её часть, позволяет себе ласково пригладить рыжие пряди, торчащие из маленькой косички. Наташа стискивается вся и смотрит в коридор. — Сегодня во время урока Амале подвернула ногу. Ушиб был несильный, но её забрали. Куда её забрали? Она кричала. — Кричать нельзя. Ты знаешь правило.  Наташа кивает.  — Я устала быть тихой. Мелина обнимает Наташу, не чувствуя ответных объятий. Она ничего не может сделать. Она, в отличие от Наташи, айсберг, о который разбиваются чужие надежды. И такой её тоже сделала Красная комната.  — Меня искать будут, — как приговоренная, шепчет Наташа. Мелина отпускает её, возвращаясь к расчлененному жуку. Наташа тихо ступает по полу, возвращаясь к двери, наклоняется медленно и осторожно берет пуанты. Из-под свитера блестит атлас балетной пачки. Наташа учится у Мелины немногословности. Мелина всегда говорит то, что другие хотят услышать. Она умеет говорить красиво, но не считает это чем-то повседневным.  Наташа замирает на пороге.  — Если я захочу со всем этим покончить, ты пойдешь со мной? — смелый вопрос для девочки с окровавленными коленками. Мелина думает, что дальше операционной Наташа в ближайшее время никуда не уйдет. Она полуразворачивается к девочке. Рассматривает её всю, как жука под лупой.  И отрицательно машет головой, как будто Наташа спросила, хочет ли Мелина картофель на ужин.  Наташа понимает, что даже если у Вдов и есть сострадание и жалость, у них, помимо всего этого, есть ещё и собственные цели, которые они преследуют всё это время, не посвящая в них даже избранных. Если, конечно, могут преследовать. Мелина может. Наташа ей немного завидует. Не хотела бы она быть жуком, только если ядовитым. Наташа кивает. Никто здесь не набивается никому в семью.   Наташа чувствует, как течением её уносит куда-то далеко. Там, куда она попадает, нет тьмы, нет цифр, нет страха. Только звуки. Шуршание волны у самого уха. Спиной чувствует прохладную гальку. И не хочет открывать глаза.  И больше ничего нет в её голове. Только она сама и её физическое “Я”, ощущающее спиной землю и воду.  Но лежит она так совсем недолго, едва успевая насладиться новым чувством. Осязание пропадает, ускользает, как отлив. К коже со всех сторон подползает густота, проникая на молекулярном уровне. Наташа чувствует щекотку. А в следующее мгновение стая призрачных птиц с криком вырывает её из собственного тела.  Она открывает глаза. Темнота. Только сияние розовое гуляет по серой скале. Оборачивается.  Закат на Вормире. Сияющий обруч висит прямо над ней, огромный, как тысячи земных солнц. А под ней её собственное тело — смотрит стеклянными глазами в пустоту. Наташа хочет дотянуться до него, но, ничего не чувствуя, только подвисает в воздухе, будто связанная. Заставить ощущения и чувства перемещаться еще труднее, чем начать ходить со сломанными ногами. Здесь мешает не боль, а сила каких-то неведомых ей законов. Ты больше не нож, разрезающий камень, и не кровь, бегущая из вен. Ты невидимый атом, забравший у тела всё самое лучшее и худшее: страх, счастье, грусть, жалость, желание...  Наташа теперь не чувствует, как вьются от ветерка её волосы. Она не уверена, что когда-то могла чувствовать свои руки. Они когда-то были ей нужны? В самом деле? Зачем ей эти желания без тела?  Постепенно Наташа забывает, какое значение имеет она сама в бесконечном пространстве. И зрение, как отголосок телесного, покидает её, и звуки остаются похороненными в теле. Так ли величен океан, не чувствующий своих ног и рук? — Проснись! Эй! Она открывает глаза, и сумерки окружают её бледным хороводом. Над ней склоняется кто-то, но Наташа едва различает очертания, всё ещё прибывая в пустоте своего сна. Блики света шутят над ней, вырисовывая то, о чем она позабыла вдруг как-то слишком быстро, потому что новый мир в одночасье вытеснил прошлое, как бесполезную боль.  — Елена? Макушка со светлыми волосами приближается на расстоянии вытянутого пальца, и яркий свет обжигает роговицу. Наташа рефлекторно сжимается, матерится и выставляет ладонь вперед. — Какого черта? — Она просто крепко спала, ма-а-ам! — хриплый голос перекрикивает шуршание на заднем фоне, и вздернутый нос вновь едва не клюет её в щеку. Зрение возвращается к Наташе, но не сразу. Слезы текут из высохших глаз. Так бывает после тяжелого сна.  — Ты... Наташа определенно точно свихнулась, она ощупывает себя. Может, её снова выкинуло куда-то? У неё, кажется, только что дереализация самая настоящая началась. Паника накатывает волна за волной, но она, наученная не выдавать страха, скованно сидит на диване, сжимает в руке плед и смотрит на свою сестру — Елену. Это точно она. Только стиль другой и лицо как будто моложе. Две длинные, туго заплетенные косы ровно уложены без единого изъяна, кое-где торчат металлические кольца, она практически вся в пирсинге, а на голове у неё лабораторные очки.  — Где я? — Наташа чувствует, что девушка ей эта только напоминает Елену. — Ты уснула. Для Вдовы очень крепко. У тебя снизилось давление, ты не реагировала на прикосновение, — блондинка машет фонариком в руке, — извини, что пришлось тебя разбудить. Мама хотела тебе уже дексаметазон вколоть, но обошлось... Я сварю тебе кофе.  Девушка подскакивает, как стрекоза.  Тараторит, будто сама под кофеином. На ней джинсы в каких-то пятнах, красная водолазка и старая кофта на бедрах.  — А ты? — Наташа чувствует, что голос как будто разрезает вакуум внутри её головы. Звуки лопаются, и ей больно. Девушка протягивает руку, зная, что расфокусированная Наташа её не пожмет, и сама сжимает её ладонь.  — Лена.  — Белова? — А ты что, сомневаешься? Наташа хмурится, чувствуя пульсацию у виска и слабость в ногах. — Ну, да... В другой...  Лена вся сияет, распрямляется. — Я бы так хотела тебя расспросить об этом! Не знала, что Мститель окажется у нас дома! Мститель родом из Красной комнаты! Да ещё и из другой Вселенной! Ясно, думает, у Мелины не язык в этой реальности, а помело. Наташа трясет головой, как будто мысли могут посыпаться, если приложить усилия. Этот мир ломает её чувства. Что она должна чувствовать, смотря на лицо своей сестры, но не имея возможности даже обнять её? Почему всё так? Почему она просто не угнала какой-нибудь вертолет, вместо того, чтобы торчать в этом домике и слушать двух Вдов, с которыми у неё жизнь никогда и не пересекалась со времен Красной комнаты? Хоть обсмотрись, перед ней абсолютно незнакомый ей человек.  — Мне нужен вертолет или самолет, хоть какой-нибудь. Мне нужно лететь... Лена вертит в руках фонарик, как будто это её успокоит. — И ты совсем не хочешь узнать, что мы нашли в том самолете, который сгорел дотла? — у Беловой грубый английский, и русский акцент такой явный. В ней чувствуется угроза, какая чувствуется от любой Вдовы. Уж Наташа-то знает.  — Вы всё ещё работаете на генерала Дрейкова? — Наташа не знает, что ещё в этой Вселенной шиворот-навыворот, поэтому говорит скорее наугад. Лена смотрит так, как будто волновать это Наташу не должно. По лицу даже видно, что вот-вот да и расколется сахарная оболочка, и её пошлют куда подальше. Схожи, как оказалось, не только лица, но и черты, настырство и какая-то необоснованная обида. Лена прожигает Наташу взглядом: всю её, как рентген, сканирует. Здорово, думает она, и здесь Елена видит её насквозь.  Осталось им только подраться, чтобы Вселенная, наконец, призналась, что всё, что было до этого, просто неумелый розыгрыш.  — Ты всегда отвечаешь вопросом на вопрос?  Наташа улыбается и тянется рукой к волосам Лены.  — У тебя тут прядь... Лена ударяет по ладони. Удар почти ножевой, как если бы она от гадюки отмахивалась. Но Наташе совсем не больно, только внутри. — Выбилась... — заканчивает Наташа. — Я же просто хотела поправить... У Лены недоверие в глазах тотальное. Интересно, думает Наташа, насколько глубока её травма в этой Вселенной, в которой они с Наташей даже не имели чести пересечься. Или всё же... — Мы были знакомы раньше? У Лены краснеют глаза, и она поджимает губы. Всё это можно прочесть и очень легко. Она совершенно искренняя в том, что показывает другим, даже если за этим стоит стена из молчания . Наташе хочется покрутить что-то в голове, чтобы влиться в сознание себя другой еще дальше, проникая в каждый сантиметр чужих воспоминаний, но она всё ещё не имеет на это никакого права, и вряд ли когда-то будет иметь. Она теперь и так черпает воспоминания пригоршнями, а значит, если и есть в них эта самая Лена, то другая Наташа явно хочет стереть её из памяти. Вот и первая причина, по которой их можно считать одним целым. У другой Черной Вдовы тоже есть прошлое, от которого она бежит, как от чумы... — Думай, о чем спрашиваешь! Ты ушла, а другим Вдовам еще несколько раз с тех пор перепрошили черепушку, — Лена говорит это “черепушку” так ядовито и по-русски, что у Наташи сводит болью под ребрами. — Ты сбежала, поджав хвост! Наташа не знала, на что сердится Лена. На побег или на то же, на что сердится и Ава? Как же сильно ты наследила в этой Вселенной, Наташа Романофф? Ещё круче, чем она сама. И спросить некого. И ответят грубостью. Бежит она, впрочем, всегда задрав хвост. В этом-то и проблема.  У Елены вздернутый нос. Она такая смешная. У Наташи сжимается в груди отяжелевшее в секунду сердце. Она и правда чувствует слабость. — Сваришь мне кофе, Лена? И расскажешь, что вы там нашли, в том самолете. Девушка смаргивает влагу с ресниц и кивает Наташе, молчаливо рассматривая её в ответ. Наташа опускает ледяные ноги, касаясь ими пола. Ищет свои ботинки взглядом и находит их на ногах Лены. Ей даже становится смешно, но вида она не подаёт. Она чувствует себя канатоходцем: между пальцев толстый канат, впивающийся в старые мозоли, а концы каната держат разные люди. По одну сторону — настоящее, по другую — прошлое. И что ей, разорваться? — Извини. Они крутые. Хотела проверить, одинаковый ли у нас размер. Наташа усмехается.   — Ну и как? Лена трясет ботинком, и тот постукивает на весу. — Великоваты, всё ещё... Но ботинки не отдает и уходит, оставляя Наташу с туманом из мелкообрывочных кадров не её вовсе истории.  Это как замыкание, и ты не можешь пошевелиться.   — Что ты творишь? — шипит Наташа, но достаточно тихо, чтобы услышала это только девочка со светлыми жидкими волосами напротив. Лена царапает курок, направляя пистолет прямо на Наташу. — Он не заряжен, дурочка, — Лена играется, совершая фальшивые выстрелы. — Ты что, в прошлой жизни была садисткой? Лена смеется, но пистолет опускает. — В прошлой жизни, Наташа, мы были ужасными людьми, раз в этой не стали лучше, — она протягивает пистолет Наташе, который свистнула у учителя во время одного из занятий. — Щелкни, убедись, что не вру. Наташа забирает оружие. Держит в руке, но не нажимает. — Прошлых жизней не существует, — Лена поджимает губы. — Если хочешь что-то исправить, придется в этой попотеть. А впрочем, зачем оно? Ты ещё не сделала столько всего, чтобы об этом сожалеть. Или сделала?  Лена ниже, младше, менее выносливее, но дай ей в руки пиратский флаг и ограбит она ни один портовый городок. Неуёмная сила клокочет в ней, как Девятый вал. Наташа поднимает руку с пистолетом, направляя дуло в потолок, и нажимает. Пистолет выстреливает. Сыпется штукатурка. Ни единый мускул не вздрагивает на лице Лены. Девочка пожимает плечам, мол, ну подумаешь, с кем не бывает. Держи ухо в остро! Наташа выбрасывает пистолет, зная, что на шум сейчас сбегутся все на их этаже. Хватает Лену за шкирку и тащит за собой. Лена упирается лишь для вида. — Обещай, что останешься с Мелиной, когда я уйду. Лена смотрит на руку, сжимающую её плечо. — А мне с тобой нельзя?  Наташа отрицательно качает головой.  — Выживают по одиночке.    Воспоминания давят, как лавина. От них не спасают ни кофе, услужливо сваренное Леной, не ветер из приоткрытой форточки, не копошение младшей в ящике с каким-то хламом. — Они точно были здесь, — она роется в коробке, как крот, но Наташа только и может, что взволнованно стучать пальцем по чашке и глотать жуткую горечь чайной ложечкой.  — Тебя забрала Мелина? Лена на минуту прекращает шуметь, вытирая грязные ладони о ещё более грязные джинсы. — Не-а. Мы работаем. Вместе.  Наташа рассматривает грязное пятно на щеке Лены и всю ту же выбившуюся прядь. Сердце другой Наташи стучит тупым камнем, как будто тесно ему в своей прежней клетке. Разбушевалось, как безумное. Конечно, с чего бы Мелине... Ни в той, ни в этой бы Вселенной не поверила. Но она вглядывается в эту другую Елену. Лена вглядывается в ответ. У этой в глазах боль другого рода, глубже или нет, наверное, не имеет значение.  — Чем занимаешься? Лена трет губу, черные усы размазываются под носом. Она кладет руку на стол, хлопает по плохо обработанному дереву. — Ядерной физикой! Проходит целая минута, прежде чем вид Лены в купе с пафосностью фразы делают своё дело. Наташа хохочет, впервые за долго время так искренне, от души. Она так соскучилась по этому внезапно накатившему чувству, как будто Елена снова демонстрирует ей свою жилетку с кучей карманов.  — Чего? Я вообще-то в этом хороша, — Лена бормочет себе что-то под нос, но Наташин острый слух различает каждое слово, — вот доберусь до основ, сбегу в Калифорнию в SLAC, почем зря тут торчу, по горло в мазуте... Тебе-то легко, схлестнулась с крутыми парнями... Наташа давит смешок, смаргивая то ли грусть, то ли остатки смеха. — Ну да... Крутые парни... Одного зовут Мария Хилл, а имя другого лучше не упоминать в суе...  У Лены глаза отливают каким-то болотным цветом, но на свету переливаются, как волны океанические. — Ава Орлова.  Наташа щуриться. — Откуда? — Ты не умеешь уходить тихо.  Наташа с сожалением вздыхает. — Ты вообще нисколько не тихая. И Ава эта тоже. Девочка с ядерно-красными волосами и шилом в одном месте. Заполучи её Красный отдел, берег бы её, как реликвию, — Лена плюется ядом, но в её глазах эта обида совершенно какого-то детского масштаба. Будь у Лены красные волосы, сошла бы за чуть более спокойного Авиного клона.  Женщина не может спокойно уйти, думает Наташа, не став кому-то матерью или сестрой. Проклятие маточных придатков.  — Подойди, пожалуйста. Лена послушно подходит, как будто все её слова до этой просьбы — игрушечный пистолет. Наташа знает, что даже такой нужно проверять. Пластиковые пули тоже оставляют следы.  У Лены усы из сажи над губой и хмурый взгляд. Наташа сдерживается, чтоб не засмеяться. До чего ей хочется обнять её за все версии всех возможных Елен из всех возможных Вселенных. Наташа протягивает ладонь, поддевая выбившуюся прядь, и выпускает локон из плена. Лена дергается, но уже не бьет. — Выживают по одиночке? — тихо спрашивает она. Наташа отрицательно качает головой.  Другая Наташа вся сжимается внутри неё.  — Выживают случайно, — она пропускает светлую косу, наслаждаясь Лениным присутствием. — В другой Вселенной я тоже одинока? Наташа сглатывает, боясь этой озвученной мысли. — Нет, — она теперь совершенно не смотрит в глаза Лене, боится увидеть в них тоску, — нет, конечно. У такой, как ты, всегда будут друзья. — А сестра? Наташа пожимает плечами. — За сестрами не угонишься... Наташу всю трясет, но она даже не осознает этого, пока две теплые ладони не сжимают её плечи. В Красной комнате были канаты. Красные, как сургуч. Наташа их всегда избегала, боясь окрашенных ладоней. Она зачем-то это вспоминает в самые худшие времена.  Руки всё равно окрасились. Без канатов.  Лена обнимает её, Наташа чувствует телом чужое сердцебиение. Она хочет его запомнить, как запомнила совсем недавно стук сердца Марии Хилл. Это кажется важным. Это как будто должно помочь. — Мы Вдовы. Погоня — эта наша работа. Наташа укладывает подбородок на чужое плечо и фыркает.  Лена, конечно, права.  Но Наташа от погонь всегда мастерски убегала.