Канатоходец

Отсек 9D. Нулевая палуба. Ава чувствует, как предательски хрустит покрытие. Под нею уже все собрались. Рука простреливает болью, и она летит вниз. Падение короткое, резкое, и заканчивается глухим ударом о металлический настил второго уровня.  Пространство вертится, когда она пытается открыть глаза. — Черт... — Ава приподнимается на локтях, ощущая в груди хрипы. В глазах двоится. Боль отдаётся в бедре и в лодыжке, плечо пульсирует. — Живая! — её дергают за волосы, но тут же бросают обратно. Яркие всполохи проходятся по каждой красной прядке и больно жалят ухватившего за пальцы. Всё смазывается. Кто-то хватает её за руки, выкручивает. Боль и химический мрак толстой иглы, и грубые голоса... Со времен Красной комнаты она ничего подобного не ощущала — страх от полной неспособности мыслить. — Никакого металла рядом с ней! Уберите оружие!   — Вертолет не подойдет, — усталый взгляд Мелины упал на рюкзак в руке Наташи, — извини, милая, но до Аляски он точно не долетит: замерзнет в воздухе или не выдержит шторм.  — На ногах я тоже не долечу, если ты об этом. — Самолет, — взгляд женщины мечется от Наташи к Лене, притихшей в глубине комнаты, — скоростной. Не числится нигде.  Лена приподнимается, перекидываясь через спинку дивана. — Он же требует специальных условий, разве нет? — Да. Для запуска нужна кровь и старый пароль. Я его запущу.  Мелина всегда была себе на уме. Неожиданность и короткий план — её универсальная способность.    Наташа не удивилась. Только если чуть-чуть совсем. Самолет, услужливо переданный Мелиной, был странной смесью технического минимализма и тщательно скрытых боевых механизмов, половина из которых просто были недоступны. Панели управления были покрыты матовым черным покрытием, почти не отражающим свет, с гладкими сенсорными экранами, на которых мелькали мельчайшие данные — от показателей давления в кабине до уровня радиационной защиты и теплового поля вокруг самолета. Вся техника в этом самолёте была ориентирована на скрытность и выживание в экстремальных условиях. “Ты отыщешь все воспоминания и обретёшь новые. Это необходимо, чтобы жить дальше...” И вот теперь Наташа — одна в этом скоростном звере из металла и электроники — несётся сквозь время и пространство за несносной Красной Вдовой.  Ей достаточно будет пяти часов, чтобы добраться до Аляски, и ещё получаса, прежде чем она долетит до её северной оконечности. Она пробует связаться с Авой, ставя “автопилот”, но сколько не пытается, не может даже ощутить колебания в пространстве, которое обычно бывает перед квантовым прыжком. — Давай, Ава Анаталия, где же ты?   — Ава, ты знаешь, что нельзя спать, когда за тобой может быть след? — смесь выхлопа, старой кожи и бензина проникли в легкие девочки вместе с Наташиным шепотом.  Она обернулась, но за грязным стеклом старой машины ничего не разобрала. — Накинь куртку. Скоро приедем. Ава молча перетащила огромный пуховой комок с заднего сидения, опрокинув его на себя, как сугроб. Красные волосы встали электрическими иголками. Наташа присвистнула. — Ты у меня реально мини-молния! Ава улыбнулась. Ей было приятно, что кто-то назвал её своей. Каменное лицо Наташи добавляло весомости её словам. Аве уже тошно было от слащавых мужиков, предлагающих ей благо в обмен на боль. Ава сморщила нос. — А ты боялась когда-нибудь умереть? — вопрос не детский, но Ава всё равно его задает, и Наташа какое-то время молчит, закидываясь ментоловой жвачкой. Ава пожимает плечами. Наташу не разговоришь. — Смотри, — Вдова протягивает руку, — закатай рукав! Ава аккуратно поддевает кожу куртки, тянет черную водолазку под нею вверх. Татуировка, немного выцветшая, витиеватая, красивая — “Через гибель к свободе”. Буквы русские. Ава даже удивляется. На коже были еще и следы ожогов, и боевых порезов, рельефы от старых укусов-вдовы — они теперь тоже часть её тела. Не супергерой. Не убийца. Не агент. Не сестра. Что-то между.  — Я тоже хочу тату, — Ава не могла не позавидовать. — Лучше захоти в школу. В Америке должно быть получше, чем здесь... — Ты хочешь умереть? — вопрос всё-таки слетает с языка Авы.  — Нет... Ава... — на поясе скрытый нож, на голени — запасной; старый и шершавый руль в ладонях заскрипел, — просто смерть для таких, как мы, совершенно не что-то болезненное... Ава кутается в пуховик. За окном мелькает грязная вперемешку со снегом трасса. — Я не хочу, чтобы ты умирала... — Всё забудется. Пойдешь в школу, возьмешь другую фамилию. Я так часто делала. И всё забудется. Ава Анатольевна... Это не ответ, думает Ава, и не оправдание.  Ава взглянула на Наташу, прижалась лбом к стеклу. Снег за окном как будто не знал, куда ему падать. Внутри было тепло. Тепло — и немного странно. Наташа за рулем показалась ей тенью: в черном, с волосами, словно из меди — они были такими яркими в темном салоне машины, что на их фоне смазывалось абсолютно всё. И становилось безопасно. Наташа вообще мало говорит, только смотрит, и всё видит. Всё-всё. Спрашивает: “Не холодно?”. Как будто Ава — не случайная девочка. Прошлое Наташи не умещается в детской сказке, и, если назвать её “мамой”, она растворится, как и всё хорошее, стоит только подойти слишком близко. Ава смотрит на блики своих волос на окне. Такие же яркие, даже ярче, чем у Наташи... Ава прижимается к сиденью, думает... “Тогда ты будешь моей сестрой,” — решает. Наташа кивает в зеркале. Мягко. Ава учится улыбаться в эту минуту. Огненные волосы отражаются в зеркале, как огонь, который сжигает всё на своем пути...   Лаборатория. Сектор 4-В. За три часа до введения биогеля. По углам проступает изморозь. Запах спирта — слишком сильный и едкий — врос в обшивку стен. Холодный воздух с неприятной влажностью сковывает дыхание. Яркие флуоресцентные лампы мерцают, заставляя Аву очнуться, резко вырваться из забытия. По ощущениям, болит всё, даже ногтевые пластины. Ава присматривается, позабыв членораздельную речь. Напротив и вокруг неё — каталки. Сквозь щели в стенах пробивается холодный ветер, летит по отсыревшим макушкам покойников. Отсутствие окон усиливает чувство изоляции — будто пространство здесь остановилось. Аву скручивает от рвотного позыва, но желудок, к сожалению, ничего не отторгает. Внутри болезненно пусто.  На металлическом столе — целая армия пробирок: мутно-розовый гель кажется живым — его свет чуть-чуть колышется, отражаясь на ближайшей стене, словно пульсация таинственной энергии. Низкий шум вентиляции — единственный звук. Люди здесь заперты между прошлым и будущим. Ава не хочет смотреть на мертвенно-бледные тела, но взгляд её с трудом может оторваться от этого зрелища. Он полностью безоружна, как и эти: номер 56, номер 25, номер 34, номер 76 (42 часа, 2 минуты, 5 секунд). Даже шнурка нет, как и у второго, того, что был на ботинке... — Сняли, сволочи, — кое-как ворочает языком.  — Спасибо, Келлер, — отзывается голос, глухой, почти ленивый. — Лей, вы сами-то когда в последний раз чувствовали страх? — женский голос хохочет, но он Аве совсем не нравится. Она пробует повернуть голову, но только и делает, что чертыхается, не в силах заглянуть себе за спину. Прикована к каталке в вертикальном положении, как распятый огненноволосый гном. Каталка — размером с двух Красных Вдов. Треск ламп, как насмешка. Запаха гнили не слышно. “Хотела, Ава, в морг?”— морщится: “Ну так научись четче посылать желания в космос!” Ужас охватывает её скованное тело, но она бежит от этого ощущения. Да далеко разве убежишь? Напротив — такое же тело, только кожа как будто обгоревшая: вздутая и лопнутая местами, обнаженная до пояса, словно кости кривые. Женское лицо бестолково уставилось себе в ноги, рот открытый и засохший. Синие прожилки —результат явных попыток внедрить биогель напрямую в сосуды.  Ава закрывает глаза, сжимает веки до боли, чтобы перекрыть невыносимую тошноту от “пустоты”. Если сжать веки достаточно сильно, сможет ли пойти кровь?    Изоляция — Сенсорная депривация. Красная комната. КГБ/Гидра. Белый свет и абсолютная тишина. Голые стены и ровный холод. Можно чувствовать только себя. 1. Время теряет смысл. 2. Пустота внутри становится острой. 3. Появляется страх собственной тени. 4. Ментальная ломка через дезориентацию. Аве шесть лет. Она чувствует себя куклой: внутри пустота, вокруг — прозрачный корпус, сквозь который всё видно. Она смотрит на свои пальцы: “А это вообще моё?” Вдовы все похожи. Черное на пустом.  Внутри растет что-то, заменяя злость на электрический разряд. Легкие внутри взрывают тело судорогой и жжением. Мозг отчаянно ищет выход. И пустота становится проводником, невидимым контуром для тока. Выносят её, дымящуюся, и кидают на кушетку, сердце заводится само, без чужой помощи, и скачет галопом, кусая всех, кто приближается. Её накрывают тканью... —  Чистая радиация! — хохочет сверху что-то. Ава знает, что у пустоты — мерзкий голос.    Комната кукол. “Перепрошивка” личности. У Вдов эмоциональное забытие. Аве разрешено здесь быть. Её голову не трогают. Трогают всё остальное — липкие, мерзкие руки тянуться к ней, иногда обжигаясь, иногда вовсе умирая от контакта с ней.  У Контроля новое развлечение: Авы касаются руки юных Вдов, и их тела извиваются, теряя связь с пространством. Некоторые всё забывают и без хирургического вмешательства.  Проклятие Авы — всё помнить. Она — Красный палач.  Контроль равнодушен к своим палачам. Контроль решил, что все они наивные, как дети.  “Я украду тебя. Дай только знак...” — девушка за решеткой в Киевском балетном классе стоит с натянутым карманом. Ава смотрит, как загнанный зверь. В кармане оружие. На девушке спортивная куртка, а капюшон закрывает лицо. Аву не таскают за волосы и руки, поэтому она гуляет вдоль периметра, пока её волоком не погрузят в самолет или машину. На ногах десять вспоротых и заново зашитых росчерков — они берут её кости на изучение, а она потом пляшет на них в пуантах. Пуанты ей велики, и в ином случае — её бы уничтожили. Но она, говорят они ровным и внушающим доверие голосом, нужна им. Ава не знает, что нужда бывает разной. “Почему я?” — Ава подходит к решетке ближе. Она металлическая — хороший проводник. “Тебя назначили Ивану”. “Как и меня”.  “Мы не станем его экспериментом”. Ава переминается с носка на пятку и обратно. Настенный календарь в Комнате кукол не снимается. Контроль расставляет ловушки. Вдовы в них не попадают. Девушка в стильной куртке говорит, что Контроль сам себе роет яму. Они не называют имен своих “приемных” отцов и матерей. Для них — это “Контроль”.  “Сестра,” — выговаривает Ава четко, по инструкции. “Если тебя загнали в угол — взрывайся”. Оружие так и не достает из кармана. Уходит.   Лаборатория. Сектор 4-В. Начало. 14:30. Ава больше не чувствует времени, только тело, распадающееся на очаги боли. Вокруг — застывшие тела-манекены, и запах гнили, наконец, заползает в легкие. Внутренности горят, как будто там поселилось что-то живое и мстительное. Каталка вся обмотана матерчатой тканью, с Авы сняты все металлические крепления. Ухо порвано — пытались расстегнуть сережку. Ассистенты, не глядя ей в глаза, проверяют фиксаторы. Кожа под липкой лентой зудит, как будто её обтянули клеенкой.  К Лею кто-то обращается. Что-то скребется у самого уха. Мутное зрение Авы различает мужскую щетину рядом со своим плечом. Щелкает шприц. Трубка от катетера подключается к массивному резервуару. Как гигантский аквариум, только без рыб. Внутри шевелится биогель. Ава вздыхает. Какая всё ещё тупая эта смерть... — Подтверждаю подачу. Инстинктивный ужас заставляет Аву дергаться. Первый миллилитр — как падение в кипящее стекло. Ава сжимает зубы. Жжение идет вверх по вене, обжигая изнутри. Терпимо. В Изоляции она саму себя подпалила однажды.  Она бы в жизни не испугалась такой мелочи, как смерть. Ей просто не хочется стать уродцем-инвалидом. Она поворачивает голову, расфокусированный взгляд бросает вправо — ещё три живых человека напугано смотрят на неё. Они не связаны. Но Ава догадывается, что им просто угрожают. Некоторые люди не в состоянии бороться, особенно с дулом у виска.  Подумаешь, достижение. Пустили бы пулю в лоб, лишь бы не кинули к трупам в мешках.  Второй миллилитр заставляет её шумно выдохнуть. И нога сдает. Ава кричит, обретая способность к звукам, потому что боль перепрошивает нервную систему. И никаких тупых бесед, как в мультиках.  На неё не смотрят, её не слышат, просто молча вводят биогель, переговариваясь между собой, как будто речь идет о футбольном матче. Удар в травмированную ткань — катастрофический. Гель взаимодействует с некротизированными клетками, мутируя их. Кожа чернеет на глазах. Слой за слоем поднимается черная волна — словно по ней плывет живая тень с электродами.  — Чёрт... Она гниёт заживо! — техник орёт, и Аве становится еще больнее от этого резкого звука. — Это не гниение, — хрипит Лей. — Это фазовый сдвиг тканей. Дайте ей стабилизатор.  Аве вводят что-то холодное в шею. Она чувствует смерть своим затылком. И кричит. Долго. Пронзительно. Каждая клетка — отдельный голос в этом хоре агонии. Она чувствует, как из ушей стекает что-то. Она хочет верить, что это кровь, а не её тупой мозг. Она взорвется... Она взорвется, и всё здесь взорвет! Никто не должен владеть этой жидкостью с далекой планеты! И уж тем более Фаза 2... Ава знает. Когда дело доходит до научного прорыва, хорошие и плохие объединяются, чтобы заполучить таких, как она или Наташа. Эту жидкость нужно стереть с лица земли.  Ава чувствует ползущий по гортани электрический ком. Глаза, кажется, лопнут вот-вот. — Давление падает! Поражение тканей 35%, начинается фибрилляция мышц!  — Ещё один стабилизатор! — Она умрёт! Тишина окутывает Аву, как когда-то в Сенсорной депривации.  Всё замирает. Постукивание маленьких вспышек по сердечному клапану.  Стук чужих рук по клавиатуре. Стук пробирок. Стук...   Ночной воздух Нью-Йорка был мягким и влажным после недавнего дождя. На темном асфальте аэродрома еще блестели блики фар. Самолет, приземлившийся без опознавательных знаков, замер, кутаясь урчащим боком в теплую, родную погоду. Мария опустилась по трапу, кто-то протянул руки, кто-то коснулся плеча, но она молча прошла мимо, покачав головой. Ава была легкой — почти невесомой. Полудрёма смешалась с истощением в коктейль из снотворного. Она то просыпалась, то снова уходила в себя. Ава чувствовала себя маленькой вспышкой боли. От женских рук пахло цитрусом, так показалось сонному сознанию Авы — чисто, строго, аромат, построенный по уставу. У Авы скрутился желудок. Снова Красная комната? Иван Самородов? Запах напомнил ей боль.  — Тихо, всё хорошо, — шёпот заставил её вновь сомкнуть веки. Мария знала: Ава Орлова делает вид, что не слышит. Это привычка. Она остановилась, рассматривая блестящий от прошедшего дождя корпус самолета. Проглотила что-то похожее на слезы. Вдова передала ребенка, как бы говоря: “Теперь это твоя проблема. Спаси, если захочешь”.  У Марии было много обязанностей, штабных решений. И огромная, размером с маленького ребенка, проблема. Мария, откровенно говоря, злилась.  “Ты не сгоришь, не привяжешься, выдержишь”. Она опустила взгляд. Кукольные глаза смотрели в упор, как смотрят остывшие трупы. Мария много раз видела этот взгляд. — Она назвала меня сестрой, — Ава не знала, что говорить женщине над ней. — Я радиация, я опасная, я... Нечеловечески чистый аромат окутал Аву. Мария отвела взгляд. — Ты девочка. Не говори глупостей.  — Она ушла?  Ушла? Да чтобы Мария Хилл знала, малышка... Никто не знает, куда скрываются пауки, когда им больно. Убегают во тьму отращивать лапки.  — Да, — шепот Марии был тихим, аэропорт зашелестел шинами подъехавших машин. — Но она тебя не бросила. Она знала, кому передать.  Ава была напоминанием о том, что в мире еще слишком много мест, где зло называют обучением, а боль — воспитанием.  Наташа вернется, когда уже некому будет спасать.    Штаб Щ.И.Т. а. Тренировочный корпус. Тишина. Резиновое покрытие. Свет падает сверху холодными лентами. Агент упал на пол. Потом второй. Третий. Закрывает лицо. Вспышка. Молния. Вспышка. Молния. Никто к ней не готов. Она не ребенок и двигается не как ребенок. Она не девочка. Система. Инстинкт, вырвавшийся из клетки. — Контроль потерян, — передали по связи. — Ава Орлова. Полный срыв. Переход в боевой режим. Мы не можем её обезвредить. Замечательно... И тут Контроль. США? Новая школа? Ложь. Вспышка. Молния. У Авы волосы собираются в световые змеи. В стаи. Ринг обесточен. Лампы над головой мигают. Дверь зала с хлопком открывается. — Я вас уволю, агент! — Мария бросает в парня, держащего палец на кнопке вызова, свою рубашку. — Для этого есть медотсек и транквилизаторы! — смотрит на трясущуюся физиономию, вздыхает. —  Скольких уложила? — Да с десяток будет. Лучших, причем! — Ясно, — Мария перелезает через сетку.  Возвышается над Авой. Девочка в углу стоит и дышит резко.  — Стой, где стоишь! — Ава кричит, а на деле рыдает почти. — Смелее, нападай, — шутя поводит плечом Мария, пытаясь разрядить обстановку, но глаза её остаются сосредоточенными. Зрачки расширяются. Ава атакует молча и без предупреждения. Атака низкая — под корпус. Скорость — главная угроза. Ну точно — молния. Она ударяет по колену, ток проходит между нею и Марией. Она двигается, как учили в Красной комнате.  — Это ничего, ты можешь сильнее, — Мария манит её ладонью, как будто всё это — детская игра.  Аве девять. Она комок невысказанной злости. Ава не бьет — она уничтожает. Мария не сразу отвечает, уходит в защиту. Она читает удары, не отвечает симметрично — ломает ритм. Уходит в клинч, перехватывает запястье Авы и, используя её же инерцию, бросает её через бедро. Жестоко, но четко. Ава ударяет током. У Марии из носа капает кровь.  Ава тут же встает, разворачивается — снова атака, колено в грудь. Мария гасит удар предплечьем и входит внутрь дистанции. Вскользь, не ломая — направляя. Её задача — не победить, а остановить. Скрутить. Не ранить. Кругом тела агентов. Не известно, живых ли вообще. Вдовы, обученные убивать, жалят на поражение.  Ава хочет уничтожать всё, что дорого другим людям. Потому что её саму долго уничтожали. Она всё проклинает своим маленьким телом.  Ава с неожиданной искренней яростью цепляется за нее — она хватает за локоть, пытаясь сбросить Марию с себя. В их столкновении звенит металл, словно некий крошечный разряд пронзает воздух. Мария держит ее за плечо, сопротивление усиливается, а искры разламываются вокруг. Захват локтя, контроль за шеей сзади, но без удушения. — Ава. Дыши. Дыши, мать твою! Это не бой. Это выбор. Ава извивается. Корчится в агонии. Как будто, не отпусти её Мария, она сожжет себя демонстративно.  — Убей! — внутри неё клокочет живая электростанция, и это очень больно. Прикасаться к ней — больно. У Вдов кто-то должен проиграть, умерев, иначе не считается. Электрический разряд срывается с кожи — короткий. Мария жмет крепче.  — Хочешь до крови? Давай! — она отпускает Аву.  Боль превращает Вдову в оружие.  Ринг сияет. Кажется, они весь корпус разогнали. Но если сейчас Аву не встряхнуть, она и правда всех тут уложит на посмертно.  Ава отхаркивается слюной, отползает и вновь кидается на силуэт, расплывающийся перед глазами. Мария легко уклоняется. Она вся уже, как долбанный кабель: голова кружится, ноги болят, как при настоящем ударе током. Обычно в таких случаях падают замертво. Сердце останавливается.  Мария держится, не двигаясь, позволяя току пройти сквозь себя. Она чувствует, как покалывает кожу, как сводит мышцы. Ава бьет всем корпусом. Орёт, как будто голоса внутри её головы толкают её в бездну. Мария покачнулась, тут же реагируя. Аву бросают через бедро. Треск...  Через минуту тело её уже не дергается. Всё, что в ней было, выгорело. В один миг. Так лампочка горит, горит и перегорает. Кровь под ней льется из носа ручейком. Мария склоняется, надеясь, что удар действительно пришелся в нос, а не в лоб. Ава не отвечает. Просто лежит лицом в пол. Рыдает. Мария достает из заднего кармана платок. Поднимает голову девочки, сморщившись, прикладывает её к сломанному носу. Ава орет, но её тут же поднимают за шиворот, как котенка. Она подвисает над рингом. Только ноги болтаются. Мария перелезает вместе с ней обратно. Протягивает Аву тренеру. Молодой парень трясется. Голос Марии звучит глухо, словно из-под воды. — Чего дрожишь? Бери, — она скидывает Аву в чужие руки, — да не трясись ты! Отмой её, потом ко мне в кабинет... Приведи... Мария вытирает рукой пущенную Авой кровь.  Её трясет. Ей нужно обезболивающее. — И проверь, живы ли эти, — Мария забирает свою рубашку, кивая на безвольные тела вокруг ринга. — И больше не вызывайте меня по пустякам!​ Парень провожает Марию, как будто своими глазами только что лицезрел самого Тора, поднявшего Мьёльнир.  Лаборатория. Сектор 4-В. 14:52. Глаза Авы открываются. Некроз на бедре вздымается противной на вид пульсацией, но дальше тазовой кости не уходит.  — Неужели, получилось? — Лей шепчет своим дурацким французским акцентом знакомую только ему молитву, рассматривая данные на панели управления. Ава обводит помещение, будто проснулась после долго сна. Взгляд её наливается яростью. Лаборанты светят в лицо, проверяют каждую жилку. Всё ещё привязанная Ава поворачивает голову в сторону набежавших мужчин в дутых куртках. Отыскивает взгляды ученых в наспех накинутых белых халатах. — Прекратите эксперимент, — хриплый голос вырывается, словно Ава не теряла дар речи получасом раннее, — вы не знаете, с чем имеете дело. — Что? — Лей, вырывая из рук техника фонарик, направляет его прямо на Аву, но та даже не моргает. Глаза её как будто еще сильнее упираются в направленный свет.  Глаза ледяные.  Лей дергает уголком губ. Признак испуга. —  Разучилась дерзить? Теперь угрожаешь? Кто ты? Ава складывает губы трубочкой, дует, будто управляет невидимым перышком. У Лея шевелятся прядки волос.  — Наталья Альянова Романова, Чёрная Вдова, проект Красной комнаты, агент Щ.И.Т.а и ваша ближайшая проблема. Может, развяжете? Техник вырывает у лаборанта шприц, но мертвая тишина лаборатории погружается во тьму — лампы взрываются. По помещению проходит импульс. Мониторы мигают, начинают выводить данные. Тело стабильно. Биогель в когерентности. Клетки в новом, комбинированном резонансе. В темноте трещит изолента, звук падающих веревок и чей-то крик мешается со звоном металла.  Монитор гаснет.