Канатоходец

Наташа не смогла открыть глаза, но это как будто, на самом деле, и не нужно было там, где она оказалась: блеклое розовое сияние струилось по воде, то прибывающей к берегу, то убывающей от него. Песок был гладкий, как зеркало, и в нём, как в калейдоскопе с разбитыми стеклышками, отражалось всё, кроме её тела, которого она не чувствовала, хотя то и колебалось под порывами леденящего ветра. Ощущение безысходности от пребывания в этом месте только усилилось, когда взглядом она нашла собственный труп у подножия скалы, прилегающей к берегу. Рыжие, нисколько не поблекшие волосы в растрепанной косе и стеклянные глаза, сохранившие удивительный оттенок морской волны, как начищенные камни, смотрящие на вечный закат непроницаемого мира — утрамбовывали внутри вспоротую кем-то боль. Она склонилась над телом в попытке прикоснуться к нему, но её желание прошло сквозь собственную обездвиженную плоть. И она всхлипнула, разучившись за столько лет кричать или звать на помощь. Ветер ударил её, но Наташа не поняла, что именно отозвалось: внутренности, среди которых были сердце и самый обыкновенный, пусть и перешитый временем мозг, или то, что одинокие философы называют душой.  Она почувствовала себя блуждающей, как если бы кто-то неумелый, наконец, разжег небольшой костер и не следил бы за ним, надеясь, что тот и сам справится и не потухнет. Она обошла водную кайму трижды, но больше не видела ничьих тел, застывших в камне и не подвергнувшихся разложению. Не было и ракушек, которыми обыкновенно кишат побережья. И птиц не было. Последнее её особенно напугало, но привычного покалывания в груди не произошло.  Вормир, который она помнила до своей жертвы, был наполнен гулкими звуками и едва слышимым звоном, а здесь и сейчас — она будто попала под купол стеклянного шара и ждала чего-то: может, что кто-нибудь возьмет да и встряхнет это шар? Желания здесь не знали времени, но Наташа чувствовала, как они неумолимо гаснут. Она боялась, что пройдет ещё какая-то вечность, и она перестанет чего-либо ожидать. Смотреть на свой труп из раза в раз, когда возвращаешься с одного или другого конца берега, приходилось через силу, но пространство больше не пугало её — оно нагнетало, как летний полдень, от которого постоянно хотелось укрыться и переждать. Но укрытий здесь не было, а ей — без видимого тела и определенного набора осязаемых ощущений — оно и не нужно было. Наташа только думала о нём, размышляла, высматривала и всякий раз было удобно о чем-то таком вести диалог с самою собой, раз искать здесь больше было нечего. Солнце на Вормире зависло в розовой полукруглой колыбели и становилось время от времени то полной луной, то серповидным месяцем, но сам свет едва ли менялся, и, может, только оттенки черного иногда вырисовывались то тут, то там. Ей показалось — она в ловушке, когда сгустком невидимой энергии завибрировал воздух. Колыбельная была сперва тихая — кто-то пел её, несся по приливу и отливу вперед-назад, и каждый звук, каждое выпущенное наспех слово, как когда укачивают младенца, показалось прощанием.  Но вскоре тихий звук раздавался уже отовсюду.  И ты прощаешь в первый раз, И во второй прощаешь тоже, Чтоб в переулке не погас Еще один чудной прохожий... Она не могла припомнить, кому принадлежал этот таинственно грустный голос, и потому какое-то время воспринимала его как собственный, просто отраженный от водной глади.  Её тело продолжало лежать у подножия скалы.  Неужели это конец? Она стала призраком со слуховыми галлюцинациями. Спит Фонтанка, спит Нева, Тебе тоже спать пора, Инженерный замок спит И под нос себе сопит... Наташа поежилась, с ужасом осознавая, что и правда не совсем чувствует свое тело — как будто приходилось дергать невидимые нити, а не привычную плоть из сокращающихся мышц и чувствительной кожи. Колыбельная пелась снова и снова...  Наташа обрадовалась, когда вспомнила Мелину и Лену... Их образы согрели её неосязаемое сердце. Они были первыми, кого она вспомнила, и ухватилась за голос в колыбельной, потянула его мысленно на себя, как будто тот мог пройти сквозь пространство и время, не существующее в этом ужасающем мире.  Если бы кто-нибудь сказал ей однажды, что Бог ощущается вот так — разорванный на куски закат, огромный диск холодного солнца и долгое прозябание среди камней и воды — она бы бежала не к смерти, а от неё. И судя по всему — смерть не была для Черной Вдовы забвением. “Поворачивай, Наташа! Бегите, бегите, бегите!” Звук разорвал колыбельную надвое. Наташа с ужасом оглянулась на собственный труп — ветер всколыхнул безжизненные волосы, упав изморосью на лоб и скулы.  “Она раненая, но она сильная. Она всех спасла”. Наташа задыхается, утопая сознанием в мокром песчаном берегу. Если бы под ногтями можно было собрать крупицы ила, она бы давно уже это сделала: в груди пекло, кожа ощущалась как огромный ожог, и в то же время — кожи не было. Пространство стало черным, как вакуум картонной коробки, и она, повисшая в воздухе на мгновение, соскребла с невидимых стен звон и гниль.  “Не всех...” Вормир снова выкинул её на скользкий камень. Труп лежал, не источая ни запаха, ни боли — стеклянные глаза были как живые, только смотрели на Наташу безучастно.  Звуки колыбельной вновь пронзили образовавшееся затишье.  Пожелай спокойно ночи, Невский что-то там бормочет,  И скорей спеши в метро, Ночью обещали гром... Наташа хотела завыть, заплакать — и не смогла. Что делать, если ты уже не можешь умереть, а забыться не получается? Вормир будто управлял её сознанием... Ночь здесь не была похожа на ночь, а день — не ощущался вовсе. Она решила: если и заперта со своим бездыханным телом в Богом забытом пространстве, то нужно проявить к себе хотя бы каплю сочувствия. Может быть мертвая Наташа Романофф — это ключ? Она больше не озиралась по сторонам: скалы не менялись, а штормов здесь не существовало, какими бы сильными не были порывы ветра. Это место ощущалось безмятежной и пустой душой, загнанной в маленький угол не вычисляемого пространства. Как будто всё, что сюда попадало, лишалось постепенно всех радостей прошлых лет. Люди из твоих воспоминаний становились тенями — она знала, кто она, знала, что она делала и чего не делала, но кто был рядом — сплошь тени. И пока лишь у двоих были лица.  Колыбельная продолжала плескаться о берег.  Наташа склонилась над собой и, подумав с мгновение, опустилась над лицом. Ей стало себя так жаль, как будто... Это было так странно. Она испытывала к себе жалость, чего никогда не чувствовала, пока была жива. Ей захотелось обнять себя руками, но рук у неё не было...  Сказать она тоже ничего не могла. Тогда она обернулась снова на берег и сомкнула с силой невидимые глаза — не получилось. Здесь она не могла ни моргать, ни спать.  Наташа заставила мелодию подползти поближе — притянула её, как тяжелый и пыльный ковер.  Прощаешь радость или смех, И боль прощаешь, но не сразу, Так незаметно раз за разом Тихонько тает человек... Как тогда, в пространстве, напоминающем космос, где она дергала световые нити и формулы, так и сейчас — она дернула звуковой свет силой невидимой мысли.  Тело под ней дернулось. Что-то прошило его вспышками насквозь и отозвалось в её собственном, но невидимом теле. Оно запульсировало, как будто тело было больше, шире и плотнее, как туша огромного кита, нанизанная на тонкий луч света. На коже, нисколько не покрытой трупными пятнами, проступили символы. 5. потом еще 5. Десятки пятёрок появлялись то тут, то там, испещряя мертвое тело прозрачными символами, и некоторые из них ложились друг на друга, сплетаясь силуэтами. Наташа, наконец, увидела свое тело — оно было полупрозрачное, но и на нем, как и на мертвом теле под ней, проступали цифры.  Из водной дымки появился силуэт, напугав её.  — Почему я здесь? — её голос вырвался из полупрозрачной оболочки. Наташа захотела обернуться вокруг себя, посмотреть на собственное лицо. Труп под ней был пронзен бороздами света. Хранитель Камня Души не приблизился ни на дюйм. — Душа, принесенная в жертву, не может вернуться в поле времени и технологий. Но есть путь. Наташа, скрестив руки, попыталась сохранить спокойствие. Её в этой форме даже нельзя было назвать человеком — сгустки отслаивались, пространство мелькало, как кадры старого фильма, и что-то давило на неё со всех сторон, противясь тому, чего не понимало.  — Я рассталась с жизнью. Почему я еще здесь? Берег затрясся, когда темный силуэт коснулся его песка.  — Потому что душа, Наталья Альяновна Романова, не принадлежит ни камню, ни земле, ни небу. Она принадлежит памяти. Ты останешься здесь, пока не найдутся те, кто протянет к тебе духовный канат. Из любви и воспоминаний. Эта книжная чепуха не вдохновила её — ей показалось, он шутит, глумится над всем, что она с такой тяжестью выстроила. Она знает, что люди были. Кем они были? Она знает о квантовой запутанности всё. Но разве всё так просто — разве возможно вернуть человека с того света, просто позвав его? Это уже ни на какой блокбастер не тянуло.  Хранитель протянул руку, и в ней вспыхнул тонкий светящийся луч, уходящий куда-то ввысь, за пределы этого розового ада.  — Ты не можешь вернуться одна. Ты должна быть вытащена.  — Мой вопрос был в другом. Почему я не мертва? Наташа машинально закрыла уши — голоса вновь прорвали невидимую ткань.  “Не спи, не спи... Они идут по мокрому снегу!” — Это и есть смерть. Печально правда? Каждый из нас — узник своих собственных мыслей. В тебе всегда было всё это — обернись еще раз — вода, камни и ночь. Ты бежала от самой себя — погляди: под тобою ты. Но ты никогда не испытывала к себе жалости. Я не вершитель судеб и не знаю, как устроена вся эта материя, но я здесь, потому что Камень Души призвал тебя к ответу. Никто не покидает мир, решаясь на жертву. Жертва — это память и любовь. Ничего сильнее нет и не будет. Только память и любовь способны разрушать ткань времени, но только пока они есть. Не жди слишком долго... Постарайся идти к ним. — Почему я слышу их, если я мертва... Хранитель постепенно исчезал. — Ты их не слышишь. Если бы слышала, давно бы уже проснулась... Наташа шагнула вперед, и её след на песке — впервые — не исчез.  Она прикрыла глаза, погружаясь в воды темноты и тепла.  Нужно было слушать...     Ава приходила в себя с трудом: ей казалось, она муха, влипшая в дерьмо по самые крылья.  — Бледность кожных покровов, несовместимая с жизнью, — голос прорвался, как через плотную бумагу, и свет затормошил её, будто она лежала в детской люльке, — если бы продержали еще часиков пять — девушке не жить было бы... Обморожение средней степени, перелом пястной кости левой руки, другая, как ни странно, отделалась простым ушибом, множественные гематомы... Сердце заводили дважды, на третий раз — нас шарахнуло током... И сердце завелось... Не только, кстати, у неё...  — Я снял необходимые мерки, и... она вообще должна прийти в себя? — голос Старка Ава различила, но решила пока подождать и послушать.  Она поняла, что чего-то не хватает. Чего-то необходимого и ценного. Всегда, в любых передрягах — она просыпалась от голоса Марии Хилл. Ава ждала, что вот-вот его услышит.  — У неё была непростая операция. Мы восстановили кровообращение, и ей не мешало бы прибегнуть к эстетической пластике, но на это уйдут месяцы. Учитывая её физическую подготовку... — женский голос, принадлежащий медику, повеселел. — Она уже очнулась. За нос нас водит, как будто я первый день людей оперирую. В лицо ей ударило светом медицинского фонарика. — Подъем, шпионка. Открывай глаза.  Наркоз на тебя совсем не действует, дорогуша! Ава сдалась. Веки её дрогнули, и свет обжог роговицу. Она зашипела.  — Где Мария? Наташа? Тони Старк, заросший щетиной, склонился над ней, высматривая что-то. Его лицо показалось Аве таким родным, что она едва не разрыдалась, как маленькая. Как же было хорошо: она была в светлой и чистой палате, и пахло здесь спиртом и немного “ничем”, а не вонью, гнилью и океанической водой. Тони не ответил, и Ава поняла, что её слова прозвучали неразборчиво из-за слипшихся губ и сухого языка. Подошедшая медсестра мазнула её рот какой-то безвкусной мазью, и стало легче.  — Где Мария, Тони? Тони Старк покачал головой.  — Наташа после реанимации только-только, — Тони сел у койки, скрестив руки, — тебя вытащили из воды, ты ударилась головой о стекло аквариума — кровоизлияние в мозг — удивительно, как долго ты держалась, да еще и на воде, потом были попытки тебя прооперировать, сердце остановилось, дальше — ты слышала. Затылок тебе немного сбрили… Врачи сейчас решают, что делать с Наташей. Её нашли неподалеку, к югу от того места, где все произошло. Самолет, видимо, был покруче моего и держался на плаву. Её вытащили. Сперва сказали, что мертва, потом... Отвезли сюда же... Её голову, учитывая незавидное прошлое, бояться лишний раз трогать. Сейчас она в коме, и… В палату ворвался Оливер — халат летел прямо за ним, как за волшебником. Он вцепился в ручки койки, заглядывая Аве в глаза, как будто она приходилась ему родной сестрой и была при смерти. Старк цокнул. — Всех, кого не лень, впускают... — Ава! Живая, слава богу! — Оливера трясло, как желе в голодный год.   Наверняка парня впустили по пропуску. Щ.И.Т. позаботился. Ава сама этим неоднократно пользовалась. — Охренел? Живая, конечно! Только, — Ава сдернула с себя покрывало правой рукой, благодаря проведение, что сломана была левая, и показала всем — ничего, — пусто... Я лишилась ноги. Всё. Щ.И.Т. пошлет меня на пенсию. За-слу-жи-ла. Или уволит. Тоже неплохо. Снова быть бездомной — в этом что-то есть... Оливер остолбенел. — Да ты и на трех скакать сможешь, я уверен, — поддержал Старк. — Я уже работаю над этим. Он подмигнул Аве, и она расплылась в улыбке. Тело болело, внутренности жгло, но она игнорировала всё это со стойкостью несгибаемого бойца.  — Мария меня прибьет... — поежилась Ава, неловко отводя взгляд и рассматривая палату. Оливер шмыгнул носом. Старк закашлял, потерев руки о штаны. У обоих лица были красные, как будто натертые чем-то: обыкновенно, так бывает, если долго плакать. Старк, конечно же, убивался по Наташе. Ава и сама с трудом сдерживалась от слез. Оливера... Наверное, его отчитала Мария. За что-нибудь точно отчитала... — Она уже, наверное, у Наташи? — Ава винила себя за всё случившиеся и даже отдаленно не представляла, как будет смотреть в лицо Марии. Ава знает, что её сейчас скрутят по рукам и ногам, но она соскальзывает с больничной койки, как поломанный во всех смыслах кузнечик. Она получала ранения и посерьезнее, а нога — что упало, то пропало... Если с Наташей что-то случится во второй раз, Ава точно не переживет, потому что в груди так нестерпимо больно, досадно и черно, потому что она не знает, зачем подвергла их всех опасности, даже если и были у неё благие намерения относительного всей этой “квантовой когерентности”. Почему эти два истукана здесь, с ней, с вполне себе живой Авой, вместо того, чтобы быть там, с полуживой Наташей? — Ава, стой! — Оливер хватает её за подмышки.  Звенит аппаратура, датчики срабатывают, капельница вылетает иглой кверху, забрызгивая больничный пол. Ава переводит дух, подскакивая на здоровой, но ослабленной ноге. По венам пробегает ток, и Оливер одергивает руки. — Эй, зачем ты так? — Я не специально!  Она доскакивает до двери, распахивая её почти перед лицом прибежавшей медсестры. У женщины глаза в пол-лица: она, наверное, не часто видит без пяти минут трупы, которые вдруг встают, держаться на ногах и разговаривают. — Мне уже хорошо, — опережает Ава чужое возмущение, — мне срочно нужно пописать, а ваши утки мне не нужны, спасибо! Старк поднимается, но как-то молча, потому что спорить с целым набежавшим персоналом придется, как всегда, ему. Где Пеппер, которую он так не ценил в свое время? Ава толкает женщину плечом, ускакивая в коридорную тьму. Оливер смотрит, как она хватается перевязанной рукой за стену, и порывается побежать следом, но медсестры его ловят на полпути. — Пусти кого-нибудь из Щ.И.Т.а в больницу, и они разнесут добрую её половину! — молодой врач проходит мимо сгрудившейся толпы, недовольно качая головой. — Говорил я Эмме, что девчонка сбежит. Но мы же пациентов не привязываем... Ава не знает, куда она бежит, и действует, скорее наугад. В лифте еще раз осматривает свою теперь уже безногую фигуру: под больничным халатом не видно ничего, а лицо — один сплошной синяк. Она еще чувствует на языке фантомный вкус океана, а на плечах и спине прикосновения скользких спин. Ава стоит ровно — даром, что гимнастка.  Этажом ниже медсестры оказываются сговорчивее, как будто им тут платят на порядок больше за вежливость и услужливость, и они с удовольствием сообщают Аве, в какой палате лежит Наташа. До койки Ава ковыляет уже с явным придыханием. Наташу совсем не узнать — рыжие волосы короткие, волоски даже до ушей не достают, а какая-то часть и вовсе выбрита с нанесенным поверх хирургическим маркером. Вдова бледная, как покойница.  Ава забирается на соседнюю кушетку, подводя её прямо к кровати Наташи. — Нат... — Ава рассматривает датчики приборов.  Лошадиная доза седативных препаратов вливается в Наташу, как в высохшую после засухи реку. Ни единый мускул не вздрагивает на её лице. Ава чувствует соленую влагу на своих щеках, всхлипывая от отчаяния. Укладывает свою голову на край кровати, ударяясь о бортик: красные волосы вылетают из-под резинки лохматым вихрем. Ава касается кончиком пальца здоровой руки холодного запястья. Рука Наташи кажется очень тяжелой... — Прости, что так вышло. Ты спасла меня, когда... Я же говорила, что не нужно за мной идти. Мне так жаль...  Ава бормочет, утирая сопли и размазывая их по щекам. Она не понимает, как выразить собственный страх, и всё, что Ава может, это винить себя за всё и извиняться. Если Мария увидит Наташу в таком состоянии, она просто прогонит Аву взашей, лишит её дома... А если Наташа не очнется? Ава потеряет семью. По-настоящему потеряет… Мария её так любит. Ава её так любит. — Наташа, пожалуйста, прийди в себя... — Она не такая шустрая, как ты, чтобы ты знала, — голос, похожий на голос Марии Хилл, отзывается в дверях. Ава вздрагивает. — Вы кто?  — Меня зовут Мелина, — женщина протягивает изящную ладонь, но Ава только фыркает в ответ, показывая обмотанные руки. — И? — Я из Красной комнаты. Ава напрягается, искры приподнимают её огненные вихри волос.  — Спокойно. Я — друг.  Ава вновь обращает залитый слезами взгляд на Наташу. — Она мне как сестра. Даже... как мама. Я не хочу её потерять... Я тогда в Танзании ужасно разозлилась на неё, вспылила, а она, даже не зная меня толком, пошла за мной... Я знаю, что в ней... Я не уверена, что могу вам объяснить... Мелина гладит рукой ежик Наташиных волос.  — Я знаю. Душа Наташи из нашей Вселенной сейчас так слаба, ведь она отдала всю себя другой своей версии, а та взяла, да и сбежала, как всегда. Как ни крути, перед нами, Ава, сейчас один человек — Черная Вдова, и поверь, она тебя безумно любит... Так уж случается в нашем пространстве — время омывает острые камни и делает их гладкими.  — Вы были здесь. Что говорят врачи? Мелина устало облокачивается на бортик кровати с другой стороны, и Ава замечает у неё круги под глазами. — Говорят, помимо всего прочего, у неё швы по всему скальпу. Но как им объяснишь... Еще говорят, шансы не велики... Думаю, они делают такие выводы, исходя из уже имеющихся травм... Ава проглатывает комок слез. Ей уже давно не девять и даже не пятнадцать, но она сейчас взвоет, крича на всю палату и зовя Марию Хилл. Где она!? Она давится, икая. Её трясет всю. Мелина обходит кровать, обнимая девушку обеими руками, и прячет её в кольце своих рук. — Тш-ш-ш, Ава, тихо... Тихо... Ава прижимается к этой незнакомой женщине, и её единственная нога немеет.  — Нужно, — Ава дергается, заставляя Мелину прекратить гладить её по голове, — нужно найти Марию... Хилл.  Она говорит с передышкой, заикаясь.  — Ава, успокойся, хорошо? У тебя серьезное ранение. Тебя только вынесли из операционной. Сколько? Еще двух часов не прошло? Могут пойти осложнения...  Ава машет головой из стороны в сторону, и её волосы бьют её по щекам, залитым слезами, и прилипают к ним.  — Я найду её... Она соскакивает с кушетки, спотыкаясь о занемевшую ногу. В палату входит Тони. — Нет Марии Хилл. Не нашли её.  Ава замирает между кушеткой, Наташей, Мелиной и Тони. Если бы можно было вынуть сердце из груди просто так, то сердце у Красной Вдовы было бы черным, обугленным и не билось бы вовсе. Халат ей слегка велик, и она кажется самой себе такой маленькой и беззащитной, как много-много лет назад, когда страх сковывал, пронзая насквозь. Когда казалось, нет больше никого, кто мог бы спасти от ужасов прошлого и настоящего.  Как она могла забыть? Лавина. Обвал. Её дурное сознание просто не могло думать, будто Мария Хилл не выживет. Ей снова девять. У неё никого нет. Она одна в этой стране с чужим языком, чужой культурой и чужими лицами. — Что? — слезы проступают с новой силой.  Ава облокачивается на кушетку, пряча лицо в перемотанные руки. У неё никого нет.