Канатоходец

Питер сидел на краю балкона, свесив ноги через перила, и смотрел вниз; легкий ветер шевелил его кудри, и динамика, подумала Ава, была такова, что он вот-вот свалится в пропасть, прямо на газон больничного корпуса. Это могло бы быть к лучшему — его мозг требовал немедленного кровопролития, потому что бубнил он без умолку, начиная с тем о вкусном чуррос, которые он ел на завтрак, до синтеза сверхпрочных полимеров. Что это, она так и не поняла, но судя по всему это имело какое-то отношение к супергеройской тематике, а ею парень был не просто увлечен, а прямо-таки одержим. Ава стояла в тени раскрытой двери, и пыталась отковырять свою же жвачку, прилепленную к балконному стеклу. Ногу хотелось расчесать до крови, но, едва она к ней прикасалась чуть сильнее обыкновенного поглаживания, как боль отдавала в позвоночник. Медсестра, которая делала ей ежедневные перевязки, проколола курс обезболивающих, и теперь приходилось жить, как повезет  — сегодня не болит, завтра от боли лезешь на потолок. Но, и это не могло не утешать, сшитые ткани заживали довольно быстро. Ей уже не хотелось плакать постоянно, потому что Питер Паркер отвлекал её переодически тупыми детскими вопросами, иногда касающимися буквально крамольных вещей: к примеру, его часто интересовало, куда именно Вдовам вшивают отслеживающие блокираторы боли и эмоциональных реакций. За это парню хотелось сломать нос, потому что наглядно — всегда лучше, чем в теории. Ава тосковала, как рыба, выброшенная на берег у самой кромки воды — вот она, руку протяни. Мария Хилл в её снах приходила тонкой тенью, так осторожно, как и всегда, когда её особенно не хватало, и казалось на какую-то неуловимую секунду, что где-то по бокам дверей должны мигнуть синие вспышки системы безопасности, а ключ был только у Марии. И Наташи. И больно было просыпаться в палате под писк приборов. Никто не укрывал одеялом, а она не могла притвориться, что не слышит и не видит. Теперь она каждый шорох считывала: ходит медперсонал, капает вода в раковине, шуршит под ней больничная простынь, в окно стучат капли дождя… Ава медленно выдыхает, боясь уловить что-то родное в этих запахах вокруг неё. Шептать молитвы оказалось бесполезным занятием, погружающим в отчаяние быстрее выпитого молока на дне миски с хлопьями. Она же уже давно не ребенок, чтобы Наташа и Мария готовы были в огонь свалиться без спецодежды ради неё, и всё-таки… Она, едва Питер принес ей её сотовый, звонила Оливеру каждый вечер, как будто тот мог решить хоть что-то, кроме собственного бессилия.  — Что по Марии Хилл?  — Её нет, Ава. Никто не выживает под лавиной на глубине в триста метров.  — Я же выжила!  — Ты просто баракуда. Поправляйся скорее. И звонок обрывался. Она не злилась — Оливер был под завалами, но не лавинными, а бумажными. Сотовый хотелось сжать, чтобы он треснул сеткой паутинных нитей. «Треснул сеткой паутинных нитей…» — Ты что-нибудь помнишь? Из того, что было с тобой в самолете? — Питер повернулся к ней, оставшись правой ногой над газоном. — Старк сказал, что тебя сперва там реанимировали, и повторно уже здесь — в Центральной Больнице. Ава в который раз огляделась — больница Маунт-Синай с одной стороны кишела нью-йоркскими вывесками, и шум проезжей части круглосуточно отдавался в ушах каким-то морским прибоем, но только слишком громким, и слишком звенящим. С другой — аккуратно подстриженный газон и каждый застекленный миллиметр напоминали о Щ.И.Т.е. Комплекс был огромный, и, если бы Аве было девять лет, она бы побоялась оставаться здесь среди холодных плиточных стен совершенно одной, но сейчас… Сейчас она хотела здесь потеряться, раствориться, зайти в какую-нибудь палату, и не выйти никогда. Например, в Наташину… Ава захотела крикнуть на весь мир: «Возвращайся, я тебя разыграла! Ты дороже свободы. Ты и есть свобода! А теперь я как будто в клетке!» Но стены не слышали, а медсестры сожалеюще улыбались. На этой планете были только две переменные — пули и раны, и Ава любила по ночам представлять, что она где-то в другом месте, возможно, в другой Вселенной, где у неё есть всё — дом, семья, кошка Сашка, Оксана — её подруга, и нет никаких Мстителей, никакой Красной комнаты и Щ.И.Т.а. Потом как-то сразу вспоминалась Мария, и Ава начинала плакать. Санитарки говорили, что её наволочки пахнут морем. Но она-то знала — они просто соленые от её нескончаемых слез. — Я плохо помню, — она насупилась, почесав шею, как делала всегда, когда начинала нервничать, — может быть, только свет и голоса незнакомые… Наверное, это были врачи? — Тебя пытались реанимировать. Конечно, они взяли с собой врачей. Да, подумала Ава, кавалерия всегда поспевает вовремя, но парадокс в том, что никто никогда не был заинтересован в её никчемной жизни. Они должны были спасать ни её, а Марию Хилл. Если бы не она, за Авой не полетели бы… Может, Старк и осыпет их золотом, но что они с ним делать будут? Лишний раз подотрут свой секретный зад? Это же глупо… Чего стоит её жизнь, даже пусть и как первоклассного агента? Вот если бы она поймала всех этих любителей экспериментировать с людьми… Так хоть польза была бы… Ава скатывается по стенке, плюхаясь на больной от постоянных уколов зад. Раньше она любила подтянуть к себе обе коленки и обнять их. Теперь её нога осиротела. Старк обещал новую ногу — бионическую. Оливер обещал повышение. Друзья Наташи обещали быть на связи. Питер Паркер обещал хлопья за то, что он болтает без умолку. Врачи обещали, что ногу скоро перестанет сводить судорогой. Наташа обещала еще до того, как стать настоящей сестрой, что всё забудется. И никто не обещал, что все станет, как прежде и всё будет хорошо. Мария Хилл заходит в подсобное помещение: внутри темно, как в подвале без освещения, и Ава шуршит кедами о старый ковролин. Пахнет ксероксом, потом и химозным мармеладом. Мария наступает случайно на обертку из-под Фрутеллы. — Ава, ну скажи мне, почему я должна искать тебя по всему отделу, когда у меня у самой дел невпроворот? — Мария говорит громко, хоть и знает, что Ава где-то совсем близко — между столом и швабрами. — Они меня боятся. Они считают, что я лишняя! — Кто считает? — лицо Марии резко появляется перед Авой, подсвеченное фонариком на телефоне, и она нечаянно дергается, ударяясь макушкой о верх стола. Звучит короткое «ай», и злобный взгляд смотрит на Марию в ответ. — Твои дружки из оперативного отдела! Не помню, как их всех звать. Рик? Лори? Разве это важно? Важно, что я пустое место… «Пустое место» смотрит в пол и ковыряет шнурки на кедах. Её мини-истерика не случайна — это закономерность, которую дрессируют у маленьких львят, рожденных в клетке: сперва тебя кормят молоком, жадно, обильно и регулярно, а потом — кидают в общую клетку кусок кости, чтобы все другие львята вместе с тобой боролись за этот маленький приступ симпатии. Выживают те, кто заранее знает, чего стоит их послушание. Мария вздыхает, потому что ничего другого не остается, потому что, возможно, Аве не долго осталось до сахарной комы и потому что ни от кого другого она не ждет больше, чем от неё — от женщины, на которую её скинули, пообещав не кусок кости, а его лучшую часть. — Вставай, Ава, тут пыли с палец, — Мария протягивает к ней свою уверенную ладонь, — этим просто опасно дышать. Ава сжимается еще больше, становясь похожей на ежа. — И что дальше? Пустые обещания? Мария никогда их, кажется, не давала, предпочитая вообще ничего не говорить, чем что-то, что отвернет от неё спящего под тонкой детской кожей кусающего направо и налево демона. — Пойдем, я поглажу тебя, а ты просто так полежишь. Ава вытягивает ноги, разминая лодыжки. — Это ничего не исправит. — Скорее всего. Но станет легче. Ава знает, что всё изменится. И Рика, и Лори, и бог еще знает кого она больше не увидит в своей клетке. Но хочется помотать кому-нибудь нервы… Ава уставилась на макушку Питера. — Я тебя не нервирую? — она смотрит в упор, стараясь не выглядить угрожающе, и наблюдает, как вниз-вверх дергается его кадык и как нервно он сглатывает. — С чего такие вопросы? Тебя раньше это не волновало. Да, он был прав: раньше её это совершенно не беспокоило. Ава считала, что мир, этот чертов мир, изнасиловавший её молодую душу, должен ей в лице всех, с кем он её столкнет. И вот сейчас, она, потрясенная, уставилась перед собой — ей была дана лучшая жизнь из всех возможных, а она подвела её к обрыву. На сильных эмоциях до этого трудно было дойти, но сейчас, когда ветер спокойно обдувал её раскрасневшиеся щеки, иногда срываясь на хлесткие, отрезвляющие порывы, а Питер не торопил с ответом, Ава захотела отодрать плитку под ногами и удариться об неё головой. Мария её так любила… — Я не знаю. Я бы хотела сейчас знать, жива ли Мария. Питер нахмурился. — Ты так часто говоришь о ней… Она заменила тебе мать? У меня нет родителей, но я чувствую тоже самое, когда думаю о Тони Старке. Ава чешет колено, рассматривая пропитанный йодом бинт. — На какой помойке он тебя вообще подобрал? — она буркнула беззлобно, но Питер, кажется, впервые обиделся. — А сама-то! — Красный отдел — не помойка, скорее — переработка мусора… Видимо, этот ответ удовлетворил доброго парнишку, и он смягчился, поерзав на месте. Для Авы всё это было — слишком. Фантомный запах Марии Хилл блуждал вокруг неё осторожной тенью без звука и телесности: куртка, которую та сняла со своих плеч, была снята с Авы, и никто не мог сказать, куда она делась. Может быть, сняли еще на Аляске, а может — Ава выплыла уже без неё… Она очень плохо помнит эти детали… Кажется, она всё-таки изначально была без куртки… Однако запах был такой сильный, будто Мария Хилл наклонилась к ней прямо сейчас, как прежде, чтобы избежать тугоухости Авы, когда дело касалось первой важности. — Я не помню, хотела ли я, чтобы у меня была мама, — у Авы слезятся глаза, но ветер на балконе такой сильный моментами, что никто из них не придает этому значения, — в Красной комнате эти желания будто атрофируются: у вас есть вы, сестры-Вдовы и контроль… А всё, благодаря чему человек приобретает свое «эго», уничтожается и стирается или путем операций, или под давлением внушений… Питер подтянул к себе и вторую ногу, приблизившись к Аве. — Эго? Ава кивнула. — Я не понимаю, — Питер почесал лоб, как будто всё, что оказывалось вне пределов физики, химии и математики, требовало чуть больше усилий и мозговой активности. Ава посмотрела из-под сведенных бровей — она напоминала гадюку, которую нельзя было приручить, и, если бы Питер Паркер знал хотя бы какую-то возможность пробиться к её душе, кроме хлопьев, он бы воспользовался этим. Но Ава, казалось, не доверяла даже Старку, а уж это — почти что преступление. — Ну вот ты — приёмыш Тони Старка, и пройдут месяцы, прежде чем ты начнешь себе позволять выносить одному конкретному человеку мозг, потому что — … Можно? Потому что любовь дает негласную привилегию — быть важным, даже когда ты неудобен. Я таким «эго» обросла только с Марией Хилл. В Красной комнате ошибка могла стоить одной непримечательной девочке всего… — Получается, мы эгоистичны, потому что любимы? Ава хохотнула. — С твоих слов звучит отвратительно. В коридоре, сцепленном с балконом, запахло дезинфицирующим средством. Зажужжала машина, полирующая щетками кафельный пол. — Но да. Любовь взращивает в нас эгоизм. И всё же, я думаю, это какой-то иной эгоизм, он необходимый — как здоровая любовь к себе. А она в свою очередь помогает нам не чувствовать себя пустым местом… Наташа не спит. Еда, свежая вода, дыхание — всё осталось за пределами этой внепланетной коробки. Вормир как будто не ведал иных законов, кроме своих собственный, и, как какой-нибудь самовлюбленный бог, убаюкал её душу в колыбели из спящей оболочки своих иллюзий. Она касается нити, тянущейся куда-то наверх, но небо здесь — сплошь туман и бездна, и не понятно, как солнце держится на его орбите и не падает с головокружительной высоты. Здесь не посчитаешь дни, а часы кажутся то секундами, то годами, и, если по телу и можно было бы понять, сколько прошло времени, то по бесплотной оболочке — ничего нельзя определить. Но вот, с тех пор, как на телах обеих Вдов проступили числа, она видит: тонкий след от своих ступней, тянущийся от берега к скале и обратно. Наташа касается светлой нити, и свет от неё приятно щекочет едва видимую кожу руки. «Говорят, что у тебя сейчас период такой, что ты «застряла» внутри себя, как матрешка в матрешке побольше. Я не уверен, что знал тебя когда-нибудь, а теперь оказалось — тебя целых две… Я считал всегда, что мы — я, Лора и дети —твоя семья, а теперь оказалось — у тебя тут целый ребенок… Вернее, не совсем целый… Но знаешь, у нас синицы прилетели, это такая редкость в наших широтах. Как ты и любишь. Я не знаю, но мне кажется, на них стоит посмотреть, прежде чем уходить навсегда. На детей, в смысле. И на синиц, конечно, тоже…» Слова ускользают от неё, как будто волна с трудом прибивает их к скользкому берегу, и они шипят, как пена, хоть пены здесь практически и не бывает. Но ей и не нужно напрягаться — она узнает этот голос. Дорогой Клинт… Сердце… Если бы оно у неё сейчас было, то как бы оно стукнулось о стенки тела, с какой силой? И может ли что-то такое зыбкое и ненадежное, как память, вытащить её из этого места? «Потому что душа, Наталья Альяновна Романова, не принадлежит ни камню, ни земле, ни небу. Она принадлежит памяти. Ты останешься здесь, пока не найдутся те, кто протянет к тебе духовный канат. Из любви и воспоминаний…» — повторяет она про себя каждую строчку не ею выдуманного правила. И вода смывает чужой голос, размывая вместе с ним и память. Память — это песок, и каждый раз, меняясь песчинками, этот самый песок приносит новую формулу знаний. Вот и с миром так же — чтобы стать истиной, песок должен обрасти панцирем и стать камнем. А здесь всё песок да песок, и огромная скала. Наташа посмотрела на неё словно впервые. Наверху тогда, кажется, снег шел? Являлась ли эта скала истиной? Может быть… Все, кто здесь побывал однажды, истину познали с лихвой. Плеск волн её отвлекает, а нить горит ярким светом и не гаснет. Сейчас бы к настоящему морю, к живой воде, чтобы заслушаться её плеском: тихий шорох и резкий вал с водорослями прямо к ногам, и спины дельфинов, блестящие на солнце… Настоящее, яркое солнце — она по нему так скучает, но здесь, Наташе кажется, она с каждой неуловимой минутой забывает реальный мир всё быстрее и быстрее, а шум волн на Вормире и вовсе напоминает какую-то старую кассету, которую раскрутили до начала. Поверхность ощущается здесь, как глубина — сплошной вакуум из пузыря. «Эй, привет, Нат. Это, знаешь ли, не смешно. Хватит прикалываться над нами. Дети такое не прощают. Просто знай это. ……………… Собираю модель ноги. Впервые почти что, не считая… …………………. …………… Наташе кажется, волна ударяет её в щиколотку. ……………………… Знаешь, я не люблю, когда мне не отвечают — чувствую себя крайне одиноким. Сейчас особенно остро это ощущаю. Здесь нет… Пеппер, Морган… А теперь еще и ты. Женщины любят уходить, не попрощавшись. ………. Какие же вы всё-таки свободные существа… Людьми вас назвали, только чтобы удержать вас в этом жалком мире, и вот вы всё рветесь туда… Обратно. ………………. К звездам этим вашим, душам…» Ну, конечно, только Тони мог говорить не связанными на первый взгляд фразами и при этом то ли оскорблять, то ли обожествлять женщин. Наташа встала, как будто отряхнулась от мертвой тины, и ухватилась за нить света, а та — поддалась, и не просто поддалась, а вцепилась в её ладонь, как будто всей своей прозрачной артерией желала, чтобы Наташа не отпускала. И Наташа полезла. И голос исчез. Она открыла глаза, не ощущая тела. Светлое помещение. Светлые стены. Светлая пыль на всем и ни на чем одновременно. Она протянула ладонь. И ничего не увидела. Наташа закрыла глаза. И снова увидела сонный диск Солнца. Вормир отливал черной тучей и синей смертью. Наташа уставилась перед собой. Волна не приносила голосов. Нить, как и прежде, была протянута ввысь. Ава глядела перед собой. Наташину куртку ей передала сердобольная медсестра, хранившая её в своем шкафу вместе с Наташиной водолазкой, штанами и ботинками. Ава разрыдалась в очередной раз, когда ей прикатили завтрак, состоящий из одних рыбных сэндвичей, и женщина, ставящая ей успокоительное, жалостливо повздыхала, вернувшись с пакетом. Черная кожанка пахла — ничем. Ава принюхивалась, рылась в карманах — ничего: то ли всё достали, то ли запах больницы выветрил Наташину душу из этой куртки. Пахло немного кожей. Ава полежала рядом с курткой какое-то время. Поковыряла пальцами кнопки на заклепках. Ничего. Только дождь барабанил в окно. Она схватила куртку, прижала к груди, как замерзшую птицу, но с опозданием поняла, что не согреет её, пока не нырнет в неё с головой. Та же куртка, которая согрела её в Танзании. Как хорошо, что с ней ничего не произошло. Значит, и с Наташей ничего не произойдет. Верно ведь? Полежит, как эта куртка, в темном шкафу, а потом её достанут, окутают запахом, и она вспомнит, что была живой. Там целых две Наташи борются за жизнь. Ничто не сможет их победить, раз уж смерть не смогла. Дождь усиливался. Питер уехал вместе со Старком. Ава вдохнула поглубже и даже, кажется почувствовала береговой запах песка и водорослей. Сейчас бы к морю, подумала Ава. С Наташей. И Марией. От этих мыслей стало не по себе, как будто ванная со льдом оказалась горячей, а не холодной, как только она в неё погрузилась. Она напряглась что есть силы. А вдруг связь еще работает? Ей почудилось, можно лопнуть от натуги. Пальцы заискрились. Волосы встали дыбом. Дохлый номер. Она же не Виктор Франкенштейн. А Наташа — не мертвец. Медсестры запретили ей «биться током». Но так хочется… Чтобы мир треснул. Телефон на прикроватной тумбочке мигнул. Сообщение от Оливера. Сообщение. Сообщение. «Эй, соня, как твоя кочерыжка?» — от Оксаны. «Напиши, как проснешься!» — заместитель Оливера, женщина, которую она подписала непонятными смайликами. «Ладно, ну и что с того?» — Мелина, потратившая на неё вчера целый доллар, потому что Ава проспорила его Питеру: тот сказал, что умеет прилипать к стенам, а она не поверила. «Ава» — неизвестный номер. Неизвестный номер. Неизвестный номер. Что за номер такой? И мир треснул. «Треснул сеткой паутинных нитей…»