Канатоходец

Ава отсылает незнакомый номер Оливеру, она отсылает его Питеру и даже, подумав с секунду, отправляет Мелине. Никто не отвечает.  Голова идет кругом. Ведь никто не мог написать ей с незнакомого номера! У Авы был только один мобильник и только одна сим-карта, хоть и приходилось выслушивать каждый раз Наташину лекцию о клейме секретного агента. Но. У Авы. Не было. Социальных сетей. Не было фотографий. Вся её база данных была засекречена. И у неё было минимум шесть фальшивых имен! И тот факт, что она поделилась своим номером с Мелиной и Паркером, пришлось внести в отчет о секретности, а ещё — её ждал полиграф — мерзкая процедура, которую заставляли проходить в Щ.И.Т.е после каждой сомнительной операции. Оливер был по уши в этом дерьме, едва только Аву сняли со спасательного вертолета и доставили в больницу с ранениями, несовместимыми с жизнью.  Оксана приезжает в тот же вечер, матеря врачей направо и налево — её пропускают в приемный пункт, и Аве приходится спуститься на самый первый этаж: там ужасно холодно, и автоматические двери то и дело пропускают нью-йоркский сквозняк. На улице пахнет объедками и мокрой псиной, и волосы Авы покрываются влажной пленкой, из-за чего становится ещё мерзопакостней. Она сжимает в руках телефон, и тот скрепит корпусом в своем стареньком чехле.  Оксана выглядит крайне злой, когда Ава уводит её от пропускного пункта к скамейкам для ожидающих.  —  Я не понимаю, Ава. — Оливер не отвечает, — Ава мнется, прыгая на одной ноге, и тапок с её ноги то и дело соскальзывает, — я звонила на номер, с которого пришло сообщение, но автоответчик говорит, что абонент не доступен. Питер, гребаный, Паркер обещал пробить номер, а теперь молчит, как будто мы с ним поссорились. Меня ещё в жизни никакой парень не динамил... — Этот тот, который кормит тебя хлопьями, как хомяка? — розовые заколки в волосах Оксаны сочетаются с её пирсингом в носу и на губе, но выглядит это угрожающе в белом больничном свете. — Он же малолетека, нет? Оксана озадачено облокачивается на скамью, скрещивая руки, а затем чуть громче обычного срывается в сторону подруги. — А твоя работа? Может им сообщить? Ава озирается.  — Оксана! — рыжие волосы приподнимаются в напряжении. — Говори тише. Моя работа... Оксана тушуется. — Знаю. Извини. Я знаю, что она секретная. И не просто, думается Аве, секретная, а невозможно потребительская: с неё, как с мыши лабораторной, требуют крутить экспериментальное колесо ради чьих-то безумных амбиций. Мария называет это “безопасностью страны”. И где сейчас Мария? Ава ненавидит думать, что, спасая кого-то важного, ей приходиться жертвовать чем-то важным для себя. Её тарелка не переполнена яствами, чтобы делиться с другими. А сейчас — и ноги нет.  Они обе молчат. Двери снова распахиваются, впуская ветер и очередного посетителя. Ава подтягивает к себе замерзшую ногу, роняя тапочек с гулким “топ”. Обрубок выглядит уродским “пеньком”, но Оксаны, в отличие от того же Питера, она не стесняется.  — Держи, — Оксана протягивает пакет с фастфудом, зная, что Ава ему обрадуется, как мартышка банану, — это тебе. Ты так часто ныла, что автомат со всякими вредными снэками слишком дорогой.  Ава пунцовеет.  — Мой счет заблокировали... Приходится побираться.  — Что будешь делать? Могу я чем-то помочь?  Ава вздыхает. Запах антисептиков смешивается с запахом улицы, и становится ещё противнее.  Качает головой. — Просто хотела нормальной еды. Спасибо, дорогая.     Наташа чувствует боль, хоть и не чувствовала собственного тела, казалось, целую вечность. Впервые она ощущает простреливающую боль в бедре, когда полоса света тускнеет, наливаясь прозрачностью. Её фантомное тело, как тугой жгут, оборачивает ногу в кольцо, словно горячая змея. Наташа вздрагивает, и иглы боли отступают.  Потом — вспышка повторяется. И еще Наташа слышит шум. Кто-то перекидывается ругательствами прямо над её головой, а в нос прилетает чем-то маленьким и шершавым.  Вода на Вормире подступает к ней и уходит. Подступает и уходит.  Водная гладь такая слабая и ленивая. А потом Наташа чувствует вибрацию у себя на груди, но ни слов, ни мелодии, не ощущений эта вибрация не приносит. Грудь наполняется пустотой, но её всё-таки что-то греет.   — Только тихо, Ава, ни звука! Переноску спрячь! — часы на руках Оливера показывают шесть вечера. Вечерний обход закончился, и медперсонал разбежался по домам. Остались только дежурные врачи. Скоро Оливера погонят отсюда. Ава всё равно пищит, как маленький карманный свисток. В переноске спит круглый черный котенок, размером с шоколадную обертку. Пузо овальное, голова маленькая, тело липкое, пушок — детский ещё совсем. — Откуда он?  — Это она, Ава, — Оливер аккуратно прикрывает дверцу переноски. — Твоя Сашка нагуляла, родила, но, к сожалению, мать из этой кошки оказалась никакущая. Всех своих котят подавила. Осталась только эта черненькая... — Боже, какая она маленькая! — Ава пальцами проводит по светлому еще брюху, хотя уже совершенно понятно — кошка будет черной от носа до хвоста. — Медсестры её вышвырнут, Оливер... — Я слышал, что кошки... — Оливер чешет затылок, как будто тушуется. — Короче, она маленькая совсем и тихая, и её только и надо, что кормить, а в сумке есть все смеси...  — Ты больной... Оливер! — Ава бьет его в плечо, и у парня глаза светлеют то ли от слез, то ли от света от приборов жизнеобеспечения.  Наташино каменное лицо направлено в их сторону. Подушки держат её профиль. Сердце бьется медленно-медленно, медленнее, чем вчера, и уж точно медленнее, чем неделю назад. Оливер рассматривает её внимательно, пропуская мимо ушей Авино возмущение. — Я ведь... — его волосы вьются, падая на глаза, и он остервенело заправляет их за уши, походя на модель с гламурной обложки. — Я ведь не смог тогда отправиться на Аляску, чтобы убедиться, что Щ.И.Т и правда искал своего директора среди льда и снега. Протоколам я не верю, Ава. Люди в любых организациях заменимы. — Не Мария! — выпаливает Ава, и уши её краснеют. — Может быть, я... Может, ты... Но не она! — Возможно, меня сменят. Я не справляюсь с обязанностями.  Ава сводит брови и сжимает кулаки. Котенок в переноске икает. Ему около двух недель. Сашка и Джерри были старше, когда Ава их нашла. — Да... Ты всегда был тупицей. Я вообще удивлена, что ты всё ещё директор.  Оливер напускает тонну недовольства на свое лицо. — Кто бы говорил, однолапая!  — Я тебя сейчас изобью прямо на глазах у Наташи!  Оливер молчит, не отвечает, просто смотрит на осунувшуюся Наташу, а потом выдает. — Мне нужно будет улететь кое-куда на пару дней. Связь плохая будет, так что вряд ли смогу быть всё время на связи...   У Авы дрожит колено, когда она пытается усидеть на нескольких стульях, привалившись к стене спиной. Её мучает дрёма, а писк приборов жизнеобеспечения вместо того, чтобы выдергивать её из сна, наоборот вгоняют в такое тягучее забвение, что ему сопротивляться — всё равно что танк останавливать. В палате Наташи всегда закрыты окна. Всегда немного душно. Голова Авы тяжелеет, опускаясь подбородком к груди.  “Я хочу играть с тобой в видеоигры. Проснись, пожалуйста, Нат. Не злись на меня”. Какие-то неясные образы блуждают вокруг Авы: они, как тени, ходят туда-сюда по палате. Может, медсестры? Может, друзья Нат? Ава, как сонная муха, только ногу к себе подтягивает, но веки тяжеленные, и она продолжает наблюдать за призраками с неясными голосами из-под полуопущенных ресниц.   “Лена даже приходить не хочет. Ты знаешь её — она злится. Еще ребенок”. Лена? Да. Лена приходила в самом начале к Наташе. Лена приходила к Аве. У девушки длинные косы, и одевается она весьма многослойно, а пахнет от неё машинным маслом. У них много общего с Питером — она много знает о механике... А ещё, и Аву это раздражает, у неё целых две ноги! Зато Лена возвращает Аве её сабли. Правда, их у неё отнимают в этот же день... ”Ну и прическа, Нат. Совершенно, ты теперь, как мальчишка, ввязавшийся в драку!” Ава этот голос не узнает. Человек говорит тихо и как будто немного даже по-старинному. В палате теперь пахнет лосьоном после бритья.  Ава опирается на стену всей своей расслабленной тушкой.  “Ой, какой сегодня туман за окном... Еще хуже, чем вчера...” И не понятно, к чему было последнее утверждение. Ава надеется, что оно не было обращено к ней или к Наташе, лежащей холодным камнем на едва нагретых простынях.  Этот голос она узнает — доктор Селия приходи к Наташе каждый день в обеденный обход, но Аву не будит, да и вообще никак не препятствует их взаимодействию. С её приходом в палату врывается легкий ветерок и аромат цветочных духов вперемешку с чем-то врачебным, как будто запах лакрицы. Погода в последние дни и правда туманная — весь Нью-Йорк становится будто бы окутанным плотным паутинным коконом. В палате же — темно, так что и не проснуться. Может быть, Наташа чувствует себя так же? Просто никаких нет сил, чтобы проснуться.  Приходит кто-то еще и накидывает на Аву больничный плед.  И так же тихо уходит, как будто стесняясь немного своего вторжения. От человека пахнет сэндвичами.  К Наташе многие на самом деле приходят. Это к Аве... Почти никто... Ей и не нужно.  К ней бы только один человек пришел... Марии Хилл вполне было бы достаточно... Ей сказали, что образцы субстанции, которые были найдены в её, Авином, рюкзаке на борту самолета вместе с Наташей всё ещё находятся под наблюдением биологов. Жидкость, как утверждается, — живой организм, но в достаточно аморфном состоянии. Аве плевать уже... Если Наташа не вернется к ним, она проклянёт всю эту вылазку. У Авы теперь никого нет, и если эта жидкость — не воскрешающая из мертвых, то ей глубоко плевать, что она из себя представляет.  Стук капель по окну немного вывел её из дремоты, она посмотрела мутными ото сна глазами: приборы мигали, темнота смотрела на неё со всех углов, а на часах было четыре часа дня. Ава снова провалилась в дрему, уже не чувствуя ни затекших мышц, ни головной боли. Не хотелось вылезать из теплого кокона пледа.  Санитарка ещё какое-то время шуршала своими тапочками, но затем и этот звук исчез.   Нить, уводящая далеко в чернильное небо Вормира, совсем тонкая, как паутинный волос. Наташа смотрит на него, не отрываясь ни на минуту. И так, кажется, проходит целая вечность. Ни ночи, ни утра, ни дня — здесь время такое статичное, как будто замкнутое в самом себе.  Её тело, так долго лежащее у скалы, исчезло. Просто однажды она его не нашла. Прибой ли его смыл, или то самое бесконечно время, но тела она не нашла, сколько не искала. Может быть, это конец? Может быть, пройдет еще сколько-то времени, и её тоже не станет? Она сольется с этой стеклянной колбой, с этим мертвым солнцем. Чем ближе приносит волна голоса, тем тише они становятся, как будто кто-то пытается прорваться сквозь плотную мембрану.  И голоса превращаются в нестройные звуки. От них начинает болеть голова... И вот... Тишина.  Наташа слышит стук капель. Откуда он идет, она понять не может, как ни пытается.  А он всё стучит и стучит. Вода у её ног спокойная, и нить всё такая же тонкая.    — Какой позор... — Ава бьется лбом о собственные скрещенные руки. — Наш ждет жесткий рапорт... Наташа сглатывает сильногазированную колу. За окном Макдональдса туман и дождь, разрезающий асфальт. В забегаловке никого, кроме них. Придорожная, она стоит почти на отшибе на выезде из Шарлотта: пахнет лесом, мытыми дорогами и переполненной мусоркой.  — Питание подавалось не на антенну, а в глубь комплекса. Мы же не знали, что это временный лагерь...  — И? — Наташа бьет носком ботинка столешницу. —  Мы должны были уйти и доложить. Действовать по протоколу. Ты сама решила вывести гражданских через старый дренажный тоннель. — Мы потеряли стратегический объект. Они улизнули. Сколько их было? Наташа пожимает плечами. — Теперь гражданских будут допрашивать. Всех найдут и прогонят... Мария уже связывалась с тобой?  Ава головой машет и смотрит в стекло. Капли стекают, так жалостливо. — Она не любит связываться без дела, особенно, когда и так всё ясно.  — Может, нам и не вставят по первое число... Ава вздыхает. — Вставят, будь уверена...   Волос Авы касается теплая рука, проводит раз, потом другой. Сон такой крепкий, что она путает его с реальностью. Рядом и вокруг так тепло, что невыносимый жар сперва кажется мешающим, а потом он врывается в её сознание чем-то знакомым и едва уловимым. Ава устраивается поудобнее, и... Правда становится удобнее...   Наташа стоит между водой и скалой, касаясь руками нити, и та вздрагивает, как будто вот-вот погаснет. Так спокойно... Наконец-то... Стук капель вот только никак из головы не выходит. Но тем даже лучше... Хороший звук, чтобы умереть... Закрыть глаза, провалиться...  Образы теряются. Теперь Наташа помнит только цвета. Белый, синий... Черный... Волна плещет прямо в лицо.  Щека обжигается. “Привет, Нат”. Волна оказывается такой огромной, как будто бы в воду свалился огромный кит. Тепло касается её руки. Её шеи. Её сердца. И снова её щеки. Но больше она ничего не слышит. Только тепло, щекочущее и свободное. Струна наливается ярким светом, становится прочной, как канат.  И… Она умирает?   Наташа открывает глаза, и чувствует боль. Ни одна мышца не слушается её. Зрение сперва свыкается с бельмом на глазах. Круглые блики выделяют черные пятна, затем пятна оформляются в тела.  Когда приходишь в себя после комы, последнее, что думаешь увидеть прямо перед собой — это кота. Кот… Наташа выдыхает, потому что в носу у нее трубки, и это невыносимое жжение — не так страшно, как тускнеющая на Вормире нить. Во рту больно, ей хочется сплюнуть. Котенок черный, как черт, вылезший из Ада. Глаза черные, нос черный, шерсть черная. Наташа принимает его сперва за собственное обугленное сердце. Ей кажется, она в операционной. Сознание возвращается к ней быстро. Слишком стремительно. Пальцы дергаются.  Она поднимает руку, касаясь торчащих в разные стороны ушей. Котенок просыпается, шевелится, как будто чуть глубже вздыхает, приподнимаясь, как сердечный клапан, и тут же засыпает снова.  Она уже бывала в подобных ситуациях сотню чертовых раз. Дважды в Красной комнате, трижды, когда работала на кого попало, и единожды, будучи Мстителем. Она эти трубки в дыхательных путях — всем сердцем ненавидит. Трубка царапает горло, когда она вытаскивает её, медленно и аккуратно… И наконец полноценно дышит ртом. Приборы мигают. Котенок даже не шевелится. У котят крепкий сон… Откуда этот котенок?  Взгляд натыкается на два ряда стульев. И тут же вспоминается всё. Вертолет. Аляска. Ава... И Мария Хилл, вытянувшая её из бездны. У Марии худое лицо и огромный синяк от скулы до виска. Правый глаз тоже весь в гематомах. Она спит, ей не хватает места на стульях с её-то ростом, и ноги она вытягивает вперед, скрещивая между собой. На ней какая-то рубашка...  Наташу невовремя начинает тошнить. Позвать бы кого-нибудь из медперсонала… Ава, такая маленькая и замученная, с одной, торчащей из пледа ногой, лежит, обнятая Марией. Её волосы всё такие же красные, но местами, кажется, выбритые… Это сон. Впрочем, во снах Ава — бойкая, а не усталая и одноногая. Наташа больше не чувствует чужое присутствие в своем теле. Мысли тихие и спокойные. Это не может быть сном. Но Наташа теперь неделю спать не захочет. Вормир вернул её домой. Пусть и в совершенно другую реальность. Отбил всякое желание умирать… Котенок открывает рот, зевая. Из пасти его несет хуже, чем от помойки.  Её голос кажется ей чужим, а в горле ужасно сухо. Наверное, когда её черная кошка из прошлой жизни взорвалась, у неё оставалась последняя девятая кошачья жизнь. И долго же они искали друг друга… Мучительно. Несправедливо долго… — Ты и в этой жизни меня нашла, — Наташа чешет котенка под мордочкой, и вибрация продолжается, — Лихо...