Врачебные выводы

"Су-ка, да за что." — страшно. Действительно страшно слушать Быкова сейчас, так как сию секундно Максиму придется собирать свои манатки, либо молиться чтобы его не отдали в полицию, в Минздрав на повешение или в суд. Он в душе не ебет куда его могут сдать за такое, и сейчас это не самое страшное. — Упрямый ты, Корнеев, как снегоуборочная машина. Нет, не можем. Ты восстанавливаешься в университете, доучиваешься и возвращаешься в больницу, где мы принимаем тебя обратно. Разумеется, ему отказали. Это сейчас не самое важное. То, что Андрей Евгеньевич отвечает на обътия — единственное, что более-менее держит в тонусе. Если бы его оттолкнули, парень помер на месте. В первую очередь, позор. Позор перед родителями, которые возлагали на него надежды. Позор перед преподавателями, которм Леонидович в самом деле симпатизировал, кроме блядской Татьяны почему-я-должна-ставить-вам-зачет Николаевна, еби ее семеро. Позор перед молодыми врачами больницы, что переодически давали дельные советы. Позор перед Любовью Михайловной, которая относилась к нему как к не кровному, но все равно родному племяннику. Позор перед Кисегач, которая хоть и не часто появлялась, но внушала бескрайнее уважение. Позор перед Быковым, которому он не смог доказать что он хороший врач, только то, что он хороший лгун (титул, из-за которого Макс бился головой об стену, пытаясь хоть как-то заставить себя прекращать вечный клубок вранья). Позор перед Софьей, которая верила в него как в хорошего человека, как в старшего брата и лучшего друга. Позор перед собой, ведь не смог доказать себе что годишься хоть на что-то, кроме постоянной лжи. То, что нужно было прекратить еще давно, но в семье не научили. В семье было только "Хочешь жить — умей вертеться", отчего прокладывались сомнения насчет того, действительно ли это семья. Но это все так не важно. Как же стыдно перед Алёшей. Перед его Алёшей, который действительно считал его кем-то кроме манипулирующего всеми наглеца. Который поддерживал его идею стать педиатром, говоря, что у него все получится, так как тот хорошо понимает детей. Который обнимал так, как не обнимал никто. Который вызывал только положительные эмоции, не вызывая раздражения своими рассказами о Торжке. Который считал его хорошим человеком. Стыдно перед единственным и любимым, так стыдно, что хочется засунуть два пальца в рот, только бы не чувствовать больше тошноты от самого себя. Корнеев быстро собирает вещи из училища, и даже не прощается с друзьями — в глаза смотреть приравнивается осквернению их чести. Яковлевна, такая бойкая и яркая девушка, сможет найти ему замену. Нового лучшего друга, новую фигуру старшего брата. Мальцев, самый добрый и чистый парень, сможет найти ему замену. Таких отвратительных Максимов по всей Москве не сосчитать, хотя надежды на достойного партнера его не покинут, такого упорного и наивного. Эти двое смогут прожить счастливо, они ведь есть друг у дружки. На первое время этого хватит. Третье звено будет убрано как слабое, и долгих прощаний не хочется. Но его все равно встречают в коридоре, и приходится кратко объяснить все. На Леонидовича смотрят с округлыми глазами, жаждущими нормальных объснений. А в голове для такого пусто, белый звук в ушах и слезы на собственных щеках, которые быстро смахивает дрожащая рука. Лёша замечает это, и едва одергивает себя чтобы не сделать это за парня. На людях нельзя. Кудрявая голова впечатывается в районе груди, и худые руки обвивают тело. Рёбра будто трескаются, а когда бывший интерн замечает на родных лицах слёзы, окончательно ломаются, протыкая собой сердце, заставляя обливаться кровью душу, хоть физическая оболочка до сих пор стоит каменной статуей. После Софьи его крепко притягивает Лёша, и вот сейчас он точно упадет в обморок. Непонятно, хочет парень доставить ему боль сейчас, сжимая так крепко, что воздух из легких выходит полностью, оставляя вакуум, или же выплескивает сейчас эмоции. Зная его, и то и другое. Вываливается из больницы петербуржец кубарем, чуть ли не сваливаясь с лестницы. В непонятном состоянии доходит до машины и не помнит как доехал до дома. Опять же собирает вещи, и каким-то образом оказывается уже в аэропорту, как только очнулся. Телефон взрывается от непрочитанных сообщений и пропущенных звонков. 23 от подруги, 7 от родного человека и 4 от родителей. Мальцеву он еще точно перезвонит, и, наверное, Калининой. С отцом и братьями пересекаться явно не станет, так как не получит ничего кроме оценивающего взгляда и пары насмешек в спину. Но ничего в лицо они не скажут, ведь в отличии от интелегентных братьев Леонидович и въебать может, отчего им остается только лицемерить. В состоянии апатии он на автомате приезжает в стараю квартиру в Питере, раскидывая везде вещи. Проваливается в сон, в надежде, что либо не проснется, либо это все окажется кошмаром. Сейчас бы помыться, но от мерзкого чувства того, что ты "грязный" человек так просто не избавиться. Для этого нужно возвращаться лет на десять назад, когда впервые соврал незначительно. Они не созваниваются уже вторую неделю, и Корнееву неохота проверять, находится ли он в черном списке. С Калининой все же созванивается, быстро разъясняя ситуацию, выслушивая поток оскорблений, а позже рыданий. С девушкой, походу, отношения никак не ухудшились, отчего хоть какое-то чувство спокойствия возвращается. На прощание произносит только "Помоги Лёшке.", после которого слышит еще один всхлип и гудки в телефоне. Больше никто не звонил, явно не хотели слышать ничего о нем. Ричардс, понятное дело, будет рад уходу надоедливого блондина. Хоть кого-то он радует, уже плюс. Только в один вторник петербуржец просыпается не от будильника в семь утра, а от звонка в пять часов. — Живой? — уставший голос, такой же уставший как у него самого. Иронично что оба так страдают без друг дружки, но все равно по неизвестным причинам не общаются. — Не думаю. Я вернусь. И, клянусь, доверюсь. Мне здесь не так долго осталось, кто-то договорился, и мне нужно будет дождаться летней сессии, сдать ее, и отправляться к вам. Ты только дождись, пожалуйста. — звучит жалко, но как умеем, так и делаем. "Какими являемся, такими и звучим." — проносится в голове. — Дождусь. — звучит крепко и уверенно, в отличии от всех тех оскорблений, что выдал Мальцев. Видимо, сам не верил в то, что говорит. Разговор прерывается, и сегодня ночью, впервые за долгое время, кошмары не снятся. Несмотря на многообещающий диалог во вторник, парни больше не созваниваются. Ни разу и ни по какой причине. В том, что в клятвы поверили, бывший интерн уверен. Потому что это тот редкостный момент, когда не соврал, когда позволил себе искренность. Такое бывало пару раз в жизни: во время откровений с друзьями и сейчас. Учитывая то, что эти откровения случались единожды, подобных моментов искренности насчитывалось два. Через время, уже в четверг, Максим звонит сам. — Приезжай в Питербург, я встречу тебя на вокзале. В начале марта обещают погоду хорошую, я тебя жду. — Угу. — через экран телфона чувствует что ему кивнули, а после сбросили трубку. В груди нарастает тепло, как и на улице. До марта осталось пять дней, слава високосному году. Слава импульсивным решениям и таким глупым разговорам, которые спасают от вечной апатии. Что-то начинает в жизни проясняться, как и погода за шторами. Напрягает только то, что на вокзале в Питере обычно огромные толпы, но он уверен, они смогут отыскать друг друга глазами. А за это время ожидания, смогут услышать друг друга в длинных гудках. Выводы становятся светлее: 1. Иногда людям нужно остыть перед серьёзным разговором, либо сделать первый шаг. 2. Алёша точно приедет в марте, в этом парне сомнения отсутствуют и никогда не появятся.