По эту сторону сетки

Он сел у окна. Ни слова не сказав стюардессе, поблагодарив лишь кивком. Самолёт был наполовину пуст — ранний утренний рейс, когда город ещё дремал, а небо было темно-серым, будто готово расплакаться за него. Тэхен уткнулся лбом в прохладное стекло. Париж казался бесконечно далёким, почти нереальным. Как и всё, что происходило последние дни. Он должен был чувствовать облегчение. Сделал выбор. Разорвал боль. Оставил позади человека, который его предал. Но вместо облегчения — пустота. В груди — будто кто-то вырезал всё живое и оставил только эхо чужих голосов. «Он согласился почти сразу». «Чонгук выбрал не тебя». «Самолёт вылетает завтра утром. Лучше исчезни, прежде чем он снова сломает тебе сердце». Тэхен крепко зажмурил глаза. Он не хотел плакать. Не здесь. Не при людях. Он не мог позволить себе быть слабым ещё и сейчас. Он залез в карман куртки. Телефон. Чёрный экран. Ни одного пропущенного вызова. Ни одного нового сообщения. Он сам отключил сеть. Но он всё равно проверял. Вдруг он позвонит. Вдруг придёт. Вдруг передумает. Он тешил себя надеждой до последнего момента у ворот. Стоял за перегородкой, спиной к окну, будто если не смотреть — не будет так больно. Слушал, как объявляют его рейс. Медлил. Тянул время. Каждую минуту. Но он не пришёл. И что теперь? Тэхен выдохнул, включил режим полёта и открыл заметки. Строчка. Ещё одна. Он просто писал, чтобы не сойти с ума.  “Я не знаю, зачем ты это сделал. Я не знаю, кого ты хотел спасти — меня или себя. Но ты убил нас. И я не уверен, что когда-нибудь смогу простить.” Он не подписал. Не отправил. Просто сохранил и закрыл. Когда самолёт начал набирать высоту, он взглянул в окно. Сеул медленно отдалялся, превращаясь в сеть огоньков и теней. Он не плакал. Просто смотрел. Потому что внутри всё уже было выжжено. И где-то там, на земле, осталась его первая и, возможно, единственная любовь. А он летел в другую страну. В другую жизнь. Без него. Общежитие встретило Чонгука мрачной, холодной тишиной. Коридоры были пусты, окна затянуты ночной дымкой, свет из редких ламп освещал стены тускло и неуютно. Он медленно поднимался по ступеням, будто каждая была весом в тонну. Он не знал, что делать. Он просто шел туда, где не нужно было притворяться. Где хотя бы кто-то мог обнять его — и не задавать вопросов. Где была она. Когда он открыл дверь в свою комнату, первое, что он увидел — мамины глаза. Юна сидела на его кровати, согрев руки горячим стаканом с чаем. Она сразу поняла. С первого взгляда. — Сынок… — Мам… — он прошептал так тихо, как будто боялся сорваться. — Мам… Он рухнул перед ней на колени и обнял её за талию, прижавшись лицом к её животу, как в детстве. Плечи его сотрясались от рыданий. — Мне так… так больно… — хрипел он, задыхаясь. — Я всё испортил. Я сам всё разрушил. Юна осторожно погладила его по затылку, переплетая пальцы в его густых волосах. — Расскажи мне, — шепнула она. — Я здесь. Скажи всё. Он не сразу смог заговорить. — Я… любил. Люблю. Но сделал всё наоборот. Я… отказался от него. Просто так. Не потому что разлюбил. А потому что испугался. Он всхлипывал, вытирая лицо рукой, но слёзы не останавливались. — Я боялся, мам. Не за себя. За него. За нас. — За что ты боялся? — мягко спросила она. — За то, что все узнают. Что нас будут обсуждать. Что нас выгонят. Что отец узнает… Что он… он пострадает из-за меня. Он замолчал, глядя в пол. Его голос стал тише, почти беззвучным: — Это был парень. Юна долго молчала. Но её ладонь не дрогнула ни на миг. Потом она спокойно сказала: — Я знаю. Чонгук поднял глаза. Они были в шоке, полные страха. — Ты… что? — Я знала. — Она улыбнулась едва-едва, с такой мягкостью, которую невозможно было ни подделать, ни не заметить. — Ты думаешь, я не вижу, как ты на него смотришь? Ещё в Пусане, когда вы приезжали вместе? Ты светился, Чонгук. Даже если молчал — ты искал его глазами. И он искал тебя. На площадке. На улице. Везде. Он покачал головой, будто не веря. — Я боялся, мам… Мне казалось, что это неправильно. Что я… какой-то не такой. Я не знал, как сказать. Я боялся, что ты… вы… отвернётесь. Что весь мир отвернётся. Что это разрушит нас. Он снова спрятал лицо в её плечо. Голос дрожал: — А теперь я сам всё разрушил. Юна погладила его по голове, прижала к себе крепче. — Чонгук, послушай меня. — Она отстранилась, чтобы видеть его лицо. — Любить кого-то — это не позор. И не слабость. Это не стыдно. Это не делает тебя хуже. Это делает тебя человеком. Ты выбрал не любовь, а страх. Я понимаю, почему. Ты хотел защитить. Хотел сделать как лучше. Но иногда страх сильнее нас. Иногда мы выбираем не то… и осознаем это слишком поздно. Он молчал, всматриваясь в её глаза. Они не осуждали. Не отвергали. Они понимали. — Если ты всё ещё любишь его… — продолжила Юна, — тогда борись. Не позволь страху снова победить. Не убегай. Вернись. Поговори. Объясни. Даже если ничего уже не исправить — пусть он хотя бы знает правду. А ты — знай, что я тебя люблю. И горжусь тобой. Не важно, кто стоит рядом с тобой. Главное — чтобы это был человек, с которым ты счастлив. Чонгук всхлипнул. Его губы дрогнули, будто он снова был пятилетним мальчиком, потерявшимся в толпе и нашедшим мамины руки. — Спасибо… Мам, спасибо… — выдохнул он, прижавшись к ней. Через несколько минут он уже хватал телефон и дрожащими пальцами бронировал билет до Парижа. — Я должен найти его. Я должен сказать всё. Что я идиот. Что я испугался. Что я разрушил нас. Но больше всего… что я люблю его. Всегда любил. И с этим он вылетел из комнаты, оставив за собой лишь лёгкий запах чая и тепло в глазах матери, которая тихо сказала в пустоту: — Найди его, сынок. Найди и не отпускай. Намджун сидел за столом, сосредоточенно перебирая бумаги, когда дверь распахнулась. — Чонгук? — удивлённо поднял он бровь, увидев запыхавшегося Чонгука. — Что-то срочное? — Да, — выдохнул тот, закрывая за собой дверь. В кабинет за ним заглянул Юнги и, заметив серьёзность на лице друга, молча вошёл следом. — Мне нужен отпуск. Неделя. Срочно. Сегодня, сейчас, — проговорил Чонгук, словно боялся, что передумает, если скажет медленнее. — Мне нужно во Францию. Намджун нахмурился. — Франция? Ты вообще в себе? До Олимпиады полгода. Какие отпуски? — Это важно, — Чонгук вскинул глаза, в них дрожали эмоции. — Очень важно. Это… не связано со сборной напрямую, но если я не поеду сейчас, то потеряю всё. Юнги переглянулся с Намджуном, потом пересел ближе. — Это из-за Тэхена? — прямо спросил он. Чонгук вздрогнул. Несколько секунд — тишина. Затем он медленно кивнул. Намджун удивлённо уставился на него. — В смысле? Из за Тэхена? Чонгук глубоко вдохнул, а потом выдохнул, будто сбрасывая с плеч груз. — Мы… были вместе. Не так долго, но... Это… было по-настоящему. Не просто мимолётно. Он прошёлся по кабинету, не зная куда деть руки. — Потом… его отец узнал. И предложил мне сделку. Сказал, что поможет с долгами моей семьи, если я уйду. Если… откажусь от Тэхена. Сразу после игры. Он говорил про журналистов, про фото, которые могут всё разрушить — и я… я поверил. Я испугался. Намджун присел на край стола. Он молчал, ошарашенный. Юнги наоборот — сразу оживился, но в глазах у него не было ни капли осуждения. — Значит… всё что было на площадке фарс? — тихо спросил он. — Отношения с Чеен не правда? Чонгук, почему ты молчал? — Потому что я думал, что защищаю его. Что если мы расстанемся, он будет в безопасности. Что никто не узнает, и всё пройдёт. А вместо этого… я его уничтожил. Просто выкинул. Один. Без объяснений. Потому что я трус. Он сжал кулаки, пытаясь совладать с дрожью. — А теперь он улетел. Я не успел. Я кричал в аэропорту, звал его, но было поздно. И я не могу просто сидеть тут, тренироваться, делать вид, что всё нормально. Я должен хотя бы попытаться. Объясниться. Рассказать всё. Вернуть его… если он ещё захочет. Наступила пауза. Намджун провёл рукой по лицу, тяжело вздохнул и тихо проговорил: — Ты должен был сразу прийти. Сказать про отца Тэхена, про фото. Мы бы нашли способ. Ты не один, Чонгук. У тебя есть мы. Команда. — Я знаю… — тихо сказал Чонгук, опуская голову. — Просто тогда казалось, что всё решается только одним способом. Моим. И только я должен это делать. Я думал, что поступаю правильно… А оказался дураком. Юнги, всё это время молча наблюдавший за ним, встал и подошёл ближе. Он положил руку Чонгуку на плечо, сжимающе-крепко, как друг. — Если бы ты и дальше продолжал молчать — вот тогда бы ты был трусом. А сейчас… сейчас ты просто парень, который наконец-то понял, кого любит и чего хочет. И ты идёшь за этим. Так что, не трусь. Иди до конца. Он мягко улыбнулся. Та улыбка, которой поддерживают в тишине, когда слов не хватает. Намджун кивнул. — Ладно. Неделя. Но возвращайся не с пустыми руками. Если сможешь убедить его… если он готов вернуться — мы примем его обратно. Никаких осуждений. Никакой драмы. Только волейбол. И ты. И он. — Спасибо, — тихо сказал Чонгук. — Я… правда, спасибо. Он почти вылетел из кабинета, уже набирая водителя. А Юнги, посмотрев вслед, усмехнулся и пробормотал: — Вот теперь он всё делает правильно. Он мчался в аэропорт, как будто от скорости зависела его жизнь. Возможно, так и было. Каждый поворот, каждый красный свет казались вечностью, отнимающей драгоценные секунды, которые могли бы разделять его с прощением. Он ворвался в терминал, прошёл досмотр, бросаясь на стойку регистрации. Рейс на Париж. Он успел. Его имя в списках. Всё должно быть хорошо. Но когда подошло его время проходить к выходу на посадку, стюардесса нахмурилась, глядя в монитор. Затем — на него. А потом вернулась к экрану снова. — Простите, но вы не можете вылететь, — ровно сказала она. — Что?! — Чонгук дернулся вперёд, сердце заколотилось. — Почему? У меня билет, я прошёл регистрацию, всё по правилам! — Подождите минуту, — она сделала звонок. Почти сразу подошёл мужчина в форме, немного старше, с бейджем и взглядом, полным дежурного сочувствия. — Господин Чон, — произнёс он. — К сожалению, по распоряжению Олимпийского комитета, все спортсмены, включённые в список сборной на Игры в Рио, временно ограничены в выезде за границу. Это стандартная мера безопасности. До начала Олимпиады — никаких перелётов. — ЧТО?! — Чонгук шагнул к нему, голос сорвался на крик. — Вы серьёзно?! Я… я должен туда попасть! У меня там… человек, которого я должен вернуть! Это не просто отпуск, вы не понимаете! — Простите, но правила едины для всех. Нам очень жаль. Чонгук, дрожащий от злости и отчаяния, не сразу отошёл от стойки. Он сжал кулаки, потом резко разжал их и обернулся, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Он вышел в зону ожидания и бессильно рухнул в кресло. Он не успел. Опять. Он вытащил телефон, пальцы дрожали. Он знал, что Тэхен в воздухе. Что, скорее всего, тот не увидит сообщений до приземления. Но это не останавливало его. Он открыл чат и начал писать. «Мне отказали в вылете. Олимпийский комитет. Прости.» Следом пошло второе, третье, десятое: «Ты должен знать правду. Я испугался. Я думал, что защищаю тебя. Что скандал может разрушить всё — и я пытался это предотвратить.» «Но вышло так, что разрушил я. Нас.» «Прости, что не выбрал тебя. Что не выбрал нас. Я идиот. Настоящий идиот.» «Ты был первым человеком, кого я по-настоящему полюбил.» «И, наверное, единственным.» «Я не жду, что ты простишь. Но я не хочу, чтобы ты уезжал, не зная правду.» «Я люблю тебя.» Он стёр одно сообщение. Написал другое. Потом вернулся к удалённому, восстановил. И снова отправил. Пока не осталась пустая строка, и не осталось слов. Только сухое горло, разбитая грудная клетка и ноющая пустота внутри. Он ещё долго сидел в этом кресле, глядя в экран телефона, как будто тот вот-вот мигнёт, и придёт ответ. Но ответа не было. И только тогда он встал. Медленно. Словно утонувший человек, поднявшийся с самого дна. Вернулся в общежитие. В ту самую тишину, которую сам же создал. Сойдя с трапа, Тэхен вдохнул прохладный парижский воздух, такой родной и чужой одновременно. Он давно не чувствовал себя настолько опустошённым, как сейчас. Но когда увидел на выходе из терминала знакомые лица, губы сами собой тронула улыбка. — Ты выглядишь так, будто сбежал с поля боя, — усмехнулся Женя, крепко обняв его. — Может, так оно и есть, — тихо отозвался Тэхен. Рядом стоял Пауль, махая рукой. — Добро пожаловать домой, брат. Мы звонили тебе, но ты, как всегда, недоступен. Тэхен с удивлением посмотрел на карман. Телефон. Точно. Он забыл, что тот разрядился ещё в воздухе. — Да… сдох. И слава богу, наверное. Он убрал его в рюкзак, как будто хотел похоронить там часть своей жизни. — Надо новый купить. Этот… слишком много всего в себе хранит. — Мог бы просто стереть всё, — пожал плечами Женя. — Хочу стереть не только содержимое. Всё остальное тоже. Они молча кивнули. По дороге к отелю ребята затеяли разговор — Пауль делился новостями, Женя вставлял свои фирменные саркастичные ремарки. О том, как команда сменила тренировки, как в раздевалке опять завёлся крыс, и как они всё же выбили спонсорство на новую форму. Всё это звучало обыденно, почти нормально — если бы не чувство, что ты сам смотришь на происходящее со стороны. — Ты к завтрашнему матчу прям подгадал, — хлопнул его по плечу Пауль. — С Россией. Нам нужен твой блок. И эта твоя заносчивая морда. Тэхен усмехнулся, но его улыбка не дотягивала до глаз. Когда они вошли в номер, Женя сразу закрыл за ними дверь и обернулся. — Ну, выкладывай. — Что? — не понял Тэхен. — Ты улыбаешься, но ты чертовски пустой. Что случилось? Тэхен опустился на кровать, уставившись в пол. Он долго молчал. Думал, прогнать — отмахнуться. Но с Женей это не прокатывало. — Я влюбился в него ещё десять лет назад. Мы встретились на юниорском чемпионате. Тогда он даже не запомнил меня. А я помнил каждую секунду. Он поднял глаза. Взгляд у него был усталым. — Вернулся в Корею ради него. А он… не сразу, но тоже ответил. Мы были вместе. Не долго. Слишком… недолго. Женя молча присел рядом, не перебивая. — А потом мой отец. Он пришёл к нему и сказал, что если он не уйдет, Чонгука ждёт крах. Скандал, карьера под откос. И Чонгук… он согласился. Отказался от нас. Он провёл рукой по лицу, сдавленно выдохнув. — Он говорил, что делает это ради меня. Ради команды. Но… он даже не пытался бороться. Просто согласился. — И ты вот так просто взял и улетел? — тихо спросил Женя. — Я ждал, что он остановит. Объяснится. Попробует. Но нет. Он молчал. А я… не мог больше оставаться рядом. Я сломался, Женя. — А сейчас? — Сейчас… поздно. Пути назад нет. Женя долго смотрел на него, потом откинулся на спинку кровати и вздохнул: — Ты дурак. И он дурак. Такие чувства не выбрасываются как старый телефон. Вы оба просто испугались. Но он хотя бы пытался? — Я не знаю. Телефон был разряжен. Может, пытался. А может, нет. Я решил, что всё кончено. — Ты решил — значит, ты выбрал. Но если вдруг, вдруг он всё же… — Женя взглянул на него — …не упусти второй шанс, если он появится. Потому что такие штуки не происходят дважды. Тэхен кивнул. Он знал это и без него. Но было больно признать: он сам закрыл дверь. Осталось только надеяться, что она всё ещё приоткрыта. Но ни Тэхен, ни Чонгук так и не нашли возможности поговорить. Прошёл месяц. Целый месяц тишины, недосказанности, и медленно затухающей надежды. Сообщения Чонгука продолжали висеть непрочитанными. Каждый раз, когда он открывал переписку, сердце болезненно сжималось — серые галочки, ни одного ответа. Он прокручивал их снова и снова: признания, извинения, крики души, написанные в порыве боли, страха и любви. Но в ответ — тишина. А в это время, в другом часовом поясе, Тэхен по вечерам доставал старый, разряженный телефон. Смотрел на него, как на мину с таймером. Он боялся включить его. Боялся, что там ничего нет. Что Чонгук не написал. Что всё, что между ними было, умерло тихо, не оставив даже слова на прощание. И он так и не включал. Со временем Чонгук перестал писать. Просто… сдался. Он решил, что всё кончено. Что Тэхен сделал выбор, и он не в его пользу. Даже Чимину он не отвечал — тот пытался достучаться, звонил, слал голосовые, шутил, умолял, но в ответ — глухо. Только редкие фотографии в Instagram: Тэхен в новой форме, с друзьями, с командой, в зале. Улыбается. Живёт. Чонгук подписался на его аккаунт. Писал в директ. Просто “Я скучаю”, “Ты нужен мне”, “Ты там счастлив?”. Но при десяти миллионах подписчиков — кто заметит одно сообщение из сотен тысяч? Он прокручивал комментарии, смотрел фото, зависал на сторис. Каждую ночь. Как будто этим мог быть ближе. А тем временем Тэхен… действительно не видел. Он не заходил в директ. Он даже не знал, что Чонгук подписался. Он тренировался. Работал. Пахал, чтобы не сойти с ума. Чтобы не чувствовать. Чтобы забыть. А вот Чонгук начал угасать. Потерянный взгляд, сбитый ритм на тренировках, пустые глаза. Намджун был первым, кто это заметил. Он вызвал его на разговор, жёстко, по-капитански. Потом — настоял на работе с психологом. «Ты нужен нам. Целый. Сильный. Настоящий. Не привидение». Сначала казалось, что ничего не помогает. Но перемены пришли. Медленные, почти незаметные. Чонгук не смеялся, но стал хотя бы дышать. Не жил — но существовал стабильнее. А потом пришёл тот день. Командная встреча, обсуждение стратегии на предстоящую Олимпиаду. Намджун листал планшет, раздавал установки. И вдруг, почти невзначай, то ли специально, то ли случайно, сказал: — Мы в одной группе с Францией. Кстати, Тэхен отлично знает нашу игру. Если они грамотно это используют — может стать больно. Надо готовиться. И тогда Чонгука осенило. Они встретятся. На Олимпиаде. На той самой арене, где будут миллионы глаз. Тэхен будет там. И, может быть, это будет шанс. Последний. Настоящий. И в этот момент Чонгук вернулся. Полноценно. С огнём в глазах. С яростью в ударах по мячу. С дыханием, наконец-то вернувшимся в грудь. Он начал тренироваться так, как будто каждая капля пота могла приблизить его к той самой встрече. К разговору. К шансy всё исправить.