Подайте холодной воды ему в июле.

Даня любил язвить. И, наверное, не столько плеваться ядом, сколько просто вставлять постоянно свои пять копеек во все споры и выходить сухим из воды. Он не лез в конфликты, в принципе не любил их, но каждая перепалка в команде не могла обойтись без его мнения. И пусть это будет легкий спор на счёт тактик или же повседневные упрёки о том, что кто-то вновь опоздал на общий сбор. Ему просто нравилось читать, видеть, учитывать чужие мнения и перечить в шутку всем, кому только можно было. Это никогда не переходило во что-то серьёзное, просто было. Просто было чертой его характера, с которой перестали бороться после первых попыток. Ещё Даня обожал задавать вопросы. Любые. Всегда говорил: — Глупых вопросов не существует! — и нос поднимал выше привычного. Ведь был прав, потому что ему всегда отвечали, помогали, вели дискуссии и постоянно с улыбкой реагировали на блеск юношеской глупости в этих вопросах. Главное, что Крышковец не смотря на порой слишком открытые насмешки в ответах не переставал говорить, спрашивать, рассуждать. Даня просто любил людей, коммуникацию, разговоры и всё то, что связано с общением. Такая казалось бы маленькая деталь в нём, но сколько она буквально кричит о нём же, представить даже сложно. Ну как он может молчать и отвечать кому-то с негативом, когда хочется весь земной шар руками обнять и не отпускать желательно пару дней? Вопрос, конечно, риторический, но ответ на него может знать сугубо один человек. Имя его — тайна, её разгадать невозможно. Но Данил фокусник, первоклассный трюкач, который разгадывает загадку на раз плюнуть. *** Вечер в практисе ощущается как что-то совершенно привычное. Как то, с чем жить легче. Открытые окна свободно пропускают почти летний воздух, он колышет жалюзи и тонкой полоской оставляет свой шлейф на чужой шее. Машины проезжают всё реже, люди разговаривают всё тише и город совсем скоро ляжет наконец спать, забирая под своё тёмное раскидистое крыло всю суматоху. Даня с тихим вздохом откидывается обратно на кресло, ударяется затылком о подушечку на спинке и руки устало складывает под головой. Устал. На мониторе бежит какая-то строка информации, сразу же тухнет и вылезает новая ошибка, с которой бороться сил нет ни у кого. Опять что-то пошло не так, ну сколько можно то? — Блять, ну вот что это опять вылезло? — с явным раздражением шипит Крышковец, в экран ладонью тыкая совсем зло. Системные ошибки самое ужасное, что может появляться во время игры, особенно, если она вечерняя. Они буквально воплощение зла среди всего хорошего, буквально съедают всего тебя целиком. Сил на позитивные эмоции почти не остаётся, лишь сплошная нервотрепка, что лезет своими колючками под кожу, царапая внутривенно. Господи. — Что, что такое, Дань? — где-то неподалёку отзывается Мирослав, как обычно — полушепотом, слова меж собой сахарозой клея. Говорит он как будто утробно, слова вылетают из самой груди, а воздух в лёгких свистит сильнее обычного. Шаги его шаркающие, тяжёлые и точно такие же усталые, сразу становится понятно — он устал не менее. Пора бы закругляться. Но от Мирослава настолько сильно веет вечным спокойствием, что даже намёк на его присутствие сразу разглаживает все поломанные нервы. Становится просто мирно, что даже глупый сквозняк перестаёт капать на черепушку. Даня слышит запах Мирослава прежде, чем он успевает подойти. Как только он чувствует лёгкую шатку кресла, погружается в вакуум — Плахотя незамысловато положил руки на спинку и находится буквально за его спиной. Крышковец громко сглатывает и аккуратно голову в бок склоняет, чтобы Мирославу было лучше видно монитор. В мгновение всё вокруг перестаёт иметь значение. Слишком резкое и стойкое ощущение безопасности накрывает с головой и Данил будет врать нагло, если скажет, что ему это не нравится. При Мирославе, кстати, у него врать не получается вообще. Чего только стоит случай, когда парень ну правда, честно забыл пообедать, будучи слишком сосредоточенным на игре, пусть и дома, пусть даже и не тренировочной. Их диалог в тот вечер был словно хождение по лезвию ножа, за плотно закрытыми губами держа слова оправдания: — Дань, ты забыл один раз, второй, третий, а потом жалуешься, что в глазах вечно темнеет и на виски давит. Ты как ребёнок, ей-богу, — юноша говорит чуть выше привычного тона, выбивая и так не стойкий пол под ногами. Данил лишь губы молча поджимает, пальцы заламывая до хруста. Когда Мирослав хочет докопаться, он с корнями достанет любую информацию, что только угодно, он делает так всегда. Это, собственно, секретом и не было. Но когда ты и так утомленный, и так знаешь, что изначально не прав, слушать его упрёки становится совсем невыносимо. — Ми-ир, ну я правда забыл, как тебе ещё то донести? — Данил встаёт с игрового кресла, щёлкает пальцем по выключателю подсветки, погружая двух парней в почти кромешную тьму, что рушится лишь огоньками фонарей за окном и тусклым светом монитора. Подходит ближе к Мирославу, смотрит глаза в глаза и видит отчётливо отпечаток беспокойства в очах цвета золота, по груди отчаянно разливается тепло. Руки у Плахоти как обычно ледяные, и когда он в неожиданном всплеске нежности аккуратно ведёт кончиками пальцев по чужой щеке, мурашки сами собой кучками пробегают по плечам пару раз. — У тебя в последнее время ещё сильнее щёки впали... — отводит руку к виску, заправляя редкие пряди за ухо и ладонь резко отдëргивает, словно опомнился от дымки в голове. Глаза у Мирослава почему-то блестят сильнее обычного. Даня складывает руки на его плечи, тянет к себе и обнимает почти невесомо, улыбаясь на взаимность. Широкие ладони Мирослава на спине ощущаются, как одна большая грелка, а собственная голова на его плече слишком правильно. Хорошо. — Пошли есть вместе тогда. — Пойдём. Врать рядом с ним не получается от слова вообще. И Данил постоянно говорил и знал, что у Плахоти в голове растеклась целая вселенная вместо привычного органа, потому что то, что он порой выдумывал, казалось чем-то неземным точно. К тому же парень был до чертиков умный и начитанный, что было отчётливо видно даже по его манере общения и незаинтересованности в бессмысленных диалогах. Мирослав постоянно помогал с настройкой компьютеров перед играми, показывал на ошибки и смотрел на техников во время технических пауз совсем насмешливо, ведь те иногда несли настолько неуместный бред, что не закатить глаза было просто невозможно. И именно поэтому в практисе сейчас никого кроме них двоих нет. Именно поэтому Мирослав вновь помогает своей мерцающей бесконечностью в голове. Он грузно подходит сзади, наклоняется к столу так, что Крышковец буквально может дышать ему в шею, грудью вжимается в чужое тонкое плечо и дышит глубоко, словно раскрывая рёбра. И эта поза работает лучше крыши над головой, Даня моргает удивленно, но слова изумления держит при себе. Мельком разглядывает родинки на чужой шее, а после, будто застыдившись своих же действий, отворачивается обратно к монитору. Мир не просит убрать руку с мышки, накрывает изящную ладонь своей — большой и тёплой. По руке слишком отчётливо идёт шлейф тепла, из которого, как кажется, Мирослав состоит от выгоревших кончиков ресниц до пят. Он на мгновение кидает взгляд на Данила, видит, как тот глаза прикрыл и в его грудь чуть ли не полностью вжался, питая тепло и уют, которого так хотел его переутомленный организм. Улыбается кончиком губ, подмечает, что им обоим давно пора отдохнуть и что-то бормочет о глупых ошибках, вечно вылазивших на экране монитора. Слишком отчётливо слышит, как пригревшийся Даня что-то рефлекторно шепчет ему в ответ, пытается неизведанное объяснить, но слова его между друг другом путаются в самые страшные узлы, словно родного языка он никогда и не знал. И это Мирославу душу топит до тла, до воды изо льда, он не может не улыбаться. — Так, всё, — Мир поднимается спустя несколько минут, на последок почти невесомо проводит подушечками пальцев по предплечью и кладёт руку на чужую макушку, расчесывая мускатные волосы. Неожиданное и безудержное желание расцеловать чужие щёки он оставляет при себе. Данил поднимает голову, смотрит совсем расслабленно, почти сонно и млеет под чужими руками. Он желал, буквально мечтал об этом. Как же, Господи, хорошо. — Пошли в номер, давно пора отдыхать, — шепчет юноша в тишину и проводя рукой по затылку последний раз, убирает её вновь в карман излюбленной ветровки. *** Дверь ванной тихо распахивается, наполняя комнату ярким запахом медового шампуня и влаги, из неё, словно вода из кувшина льётся пар, а долговременный шум склянок и бутылëчков наконец прекращается. Аккуратные первые шаги юноша старается делать тише обычного, проверяя не спит ли сосед, но когда видит приглушенный свет от чужого телефона на кровати, понимает, Мирослав ещё не спит. Шагает увереннее, складывает всё по местам, яро игнорирует прожигающий взгляд на своей спине и ставит телефон на зарядку, ведь у кровати господи-боже, розеток нет. Мягко садится на кровать, шумно выдыхает и уже было хочет начать диалог, но его перебивают. — Ты телефон криво поставил, не заряжается, — рушит тишину глухую Мир, пальцем тыкая в бок чужой. — Блять, Мирослав, — Даня бьёт легонько его по руке, заглядывает в глаза и с трудом проглатывая тревожный ком в горле, продолжает, — Давай сейчас прямо, без приколов. — Давай, — он садится напротив него, свешивает ноги с кровати, кончиком пальца дотрагиваясь до чужой ступни. Друг на против друга, дебаты, не менее. — Что сегодня было в практисе? — Крышковец глаза рукой прикрывает, старается сонную дымку стереть с лица, но выходит с трудом. — А что сегодня было в практисе? — парень хило ухмыляясь, продолжает, — Дань, если ты хочешь спать, давай обсудим всё позже и... — Нет, не будем позже, — перебивает нагло, но стыдиться этого точно не собирается. Убирает ладонь от лица, зачесывает волосы назад и наконец удосуживается посмотреть в блеск янтаря в чужих глазах. — Мирик, не делай из меня дурака, пожалуйста... — ноет совсем жалобно, гласные в имени тянет. — Даня, — зовёт, казалось бы, совсем привычно, но в этот раз под сердцем от собственного имени что-то болезненно щёлкает. Крышковец головой качает, безмолвно спрашивает, но молчит. Тишина глушит лучше гула. У Мирослава в голове вселенная. А в руках целое звёздное небо. Данил среди них всех светится и искрится сильнее и сильнее. У Дани в голове каша. А в руках нервно сжатая и помятая простынь. Мирослав среди всех заломов мозолит глаза ему больше всего. Тишина, лишь отчётливый звук биения двух сердец. Тишина, ведь слова не нужны. Глаза в глаза. А в руках жизнь. Плахотя подрывается с кровати, нависает над юношей, расставляет руки по обе стороны от бёдер и дышит в самые губы. Сейчас уже не страшно. У Данила в глазах небосвод, Мир мечтает там когда-нибудь полетать. — Пожалуйста, — шёпот звучит на грани слышимости, но рушит все рамки дозволенного в мгновение. Даня никогда не был так уверен в своих словах. Мирослав целует первый. Сначала легонько, буквально еле касаясь, но когда чувствует, как чужая ладонь ложиться поверх его, а губы напротив сами тянутся ближе, становится ясно всё. Он целует с напором, одну руку нежно кладёт на линию чужой челюсти, гладит молочную кожу большим пальцем и от дурного привкуса ядерной сладости на губах напротив избавиться не может. Не сильно то он и хотел. Крышковец в руку его вцепляется, второй тянет на себя, заваливая их обоих на кровать. Падает на спину, мутно глядит за ниточкой слюны между губами и целует вновь, глаза закатывая на жадные прикосновения на талии. Мычит слишком громко, когда Мир спускается на шею, не переставая терзать мягкие бока, руки в кольцо чуть ли не сводя. Всё это дурной сон, выдумка, полная путаница. Но Данил больше не верит даже себе. — Мир... — на выдохе шепчет в невесомость, путая пальцы в коротких волосах на чужом затылке. Вау. — Молчи. — и всё. Всё, что ему нужно было, чтобы заткнуть парня. Лишь одно слово. Мирослав любит ставить точки ясно и чётко. Страсть, огонь, пар в воздухе. Красные, почти лиловые пятна далеко под футболкой, чтобы не дай Бог фотографы запечатлели. Оттянутые волосы, еле видные царапины от коротких ногтей на предплечьях и вкус чужих губ на выделяющемся кадыке. Ночь, тишина, лишь два тяжело дышащих тела в объятиях друг друга. Спокойствие. Даня голову прячет в чужой груди, ладонями разглаживает бесконечность на спине и дышит, дышит, дышит. Надышаться запахом чужим не может. Мир по голове его гладит, на скулы переходит и ведёт совсем слегка, улыбаясь на глубокие вздохи, после чувствительной истерики. Равновесие. Жизнь. Любовь. — Я люблю тебя, Дань. — А я, кажется, влюбился в тебя повторно. Любовь.