Превозмогая

      Боль, пронизывающая каждый мускул, для него была и ядом, и панацеей одновременно. Есть ли вообще что-то более непостоянное, одновременно протрезвляющее и затуманивающее человеческий разум, чем чувство, способное как по щелчку пальцев без капли жалости растоптать тебя всего, изничтожить каждую твою крупицу, но в то же время опьянить настолько, что на мгновение пропадает всё. Рой тревожных мыслей заставлял задыхаться, воротник рубашки врезался в шею, как удавка. Слишком тесно. В этой одежде, в этом теле, в этом мире… Звуки, запахи, в особенности люди стали едкими, невыносимыми, голову как будто сжимали тиски, и когда перегруз достигал своего максимума, а терпеть было уже невмоготу, он сбегал и пропадал. Исчезал бесследно на дни, недели, месяца, потом возвращался, как ни в чём ни бывало натянув свою привычную маску, — обычное дело, даже самые близкие ему люди постепенно свыклись с мыслью, что тому «иногда» нужно время на себя. Но на себя ли? Неужели судьба, эта тонкая, незримая и неощутимая нить, связующее звено череды случайных событий, действительно считала, что именно такой сценарий — то, что он заслужил?       Последний чёткий кадр в его памяти — глухой хлопок входной двери собственной квартиры, обволакивающей его богатой, просторной пустотой. Дом, что должен был зваться крепостью, больше напоминал его личную клетку: цвета некогда яркого оформления залов, казалось, совсем поблёкли, пыль въелась в каждый угол и тишина стояла, липкая и густая, как паутина. Пожалуй, это давящее чувство под рёбрами в солнечном сплетении, выворачивающее до тошноты, было единственным его верным спутником уже долгие годы. Видимо, того хотела его судьба — чтобы он довёл себя до конца. Собственными руками.       Под ногами сухим дребезгом покатилась бутылка, кажется, дорогого вина, коего когда-то был полон его бар, потом и вторая, задетая горлышком первой, но хозяина как будто нисколько не заботил вековой бардак. Его сил хватило лишь на то, чтобы стряхнуть с себя пальто, которое так и осталось лежать небрежно кинутой тряпкой на полу в прихожей. Он едва волочил ноги, а оказавшись рядом со своей мятой постелью, рухнул в неё плашмя прямо в одежде, и рваный вздох от тянущих болей в мышцах сорвался с его губ. Ком в горле практически душил, будто удавка вокруг шеи начала затягиваться. Та самая, о которой моментами он задумывался всерьёз, но что-то каждый раз его останавливало. Наверное, дичайшее чувство стыда было тому виной. Чувство стыда за то, что он вообще допускает подобные мысли, однако где-то на закорках души дикими зверями метались чувства неизбежности и собственной безнадёжности.       А телефон всё звонил, надрывался, удивляясь, что до него владельцу нет никакого дела. Один гудок за другим раздавался где-то в глубине кармана того самого пальто, но, похоже, трубку так никто и не возьмёт: тёмные мысли съели мужчину изнутри, как черви. Дома никого не было: лишь севший смартфон, мгла и пустая оболочка, некогда носившая имя Авантюрин.       Прикрывая веки на мгновение, ему грезились тёплые, небезразличные прикосновения на затылке, от которых на долю секунды становилось легче. Будто бы мать, что лелеяла его так перед сном, снова оказалась рядом. В её колыбельной не было слов, лишь обрывки каких-то мелодий, и он рад был бы утешить себя ими, даже будь то лишь плод его собственного воображения, но с ужасом осознал, что едва ли помнил звучание её голоса. Однако оглушительная тишина была настолько всепоглощающая, что и капли слёз не стекло по его щекам. Только тело застыло в немом оцепенении.       Постель за его спиной вдруг прогнулась под тяжестью веса, но то воспринялось им как очередная галлюцинация в бреду. Горячая ладонь легла на плечо, прижимаясь с неописуемой нежностью, однако пальцы были слишком тяжелы для женских, их шершавость сбивала с толку. Тревожность, что успела задремать вместе с ним, вдруг взвыла под рёбрами, а волосы на затылке встали дыбом. Он был один. Должен был быть один, но подсознание вдруг задало справедливый вопрос: а закрыл ли он вообще входную дверь? Адреналин протрезвил его так, что в вялом, почти безжизненном теле неожиданно для него самого нашлись силы подскочить на месте и удариться об нависающую над ним фигуру. Тяжёлых вздох, раздавшийся где-то над его затылком, и не менее тяжёлый взгляд золотистых глаз, пристально сверлящий его с нескрываемым раздражением, вызвали у него двоякое чувство: с одной стороны, он был в полной безопасности, но с другой… Доктор всем своим существом давал понять, что буквально готов разорвать его в клочья. Облегчение после адреналинового всплеска продлилось недолго, и на едва не схватившее инфаркт тело обрушилась очередная волна стыда. Человеку с помутневшим рассудком абсолютно плевать на время, он и понятия не имел, как долго был в отключке и как долго его искал Рацио. Осознание того, что его нашли потрёпанного и мятого в бардаке среди мусора в его собственной квартире, а не свалке, как это могло показаться на первый взгляд, заставило его сжать зубы. Ведь запустить себя настолько, чтобы теперь краснеть перед мужчиной, точно не входило в его планы, как минимум, на ближайшие пару недель уединённого самобичевания. И от одной лишь мысли о том, насколько в глазах Веритаса его образ сейчас казался безответственным по отношению к самому себе, становилось тошно. Вопреки своему состоянию, он расплылся в своей привычной нахальной улыбке, будто бы просто задремал, а не ушёл в социальную изоляцию всего пару часов назад.       — Вы могли бы хотя бы умереть с уважением и предупредить, — надменно процедил сквозь зубы Рацио, видя, что Картёжник трезв и жив. — На Вашем месте я бы обзавёлся совестью.       — И для этого ты ворвался в мой дом, — Авантюрин хрипло усмехнулся, тихим кашлем прочистив себе горло, ибо слова застревали где-то в области кадыка. — Чтобы опять раздавать свои нудные советы.       Фраза повисла в воздухе, отдаваясь горечью. Рацио молча смотрел на него, и во взгляде, всего секунду назад полном раздражения, что-то дрогнуло и осыпалось. Он резко, почти болезненно, прикусил кончик языка. Чёрт. Парень был прав — эти нотации сейчас были последним, что тому было нужно. Мужчина наклонился ниже с тяжёлым вздохом, щекой прижался к блондинистой шевелюре, словно осиротевший щенок, боявшийся до трясучки, что его оставят снова, и в этом неловком для Доктора жесте Авантюрин душой почувствовал, услышал это безмолвное «нет, не за тем, Картёжник, совсем не за тем».       — Отдел стратегических инвестиций стоит на ушах из-за Вашей пропажи, — Доктор едва заметно запнулся, когда чужие ледяные пальцы коснулись его кисти. — А я был последним, кто видел Вас совсем недавно. Не могу изолировать от себя мысли о том, что они делали бы со мной, не найди я Вас здесь.       — Снова подняли бы на уши всю КММ, а тебя скорее всего продали бы по частям на чёрном рынке, чтобы покрыть расходы, — ухмылку Веритаса он почувствовал щекой, когда дыхание немного пощекотало его кожу, и после долгого молчания его плечи вздрогнули, а тихий тон сменился на шёпот. — Прости, что доставляю столько хлопот.       Авантюрин не знал, почему в горле вдруг возник ком. Буквально пару минут назад он не мог выдавить из себя и капли слёз, а сейчас что-то внутри отмерло. Будто бы ледяная глыба, которой была скована его душа, начала понемногу таять, и эта вода, как ни странно, плотной пеленой застлала его глаза. От неловкости за спонтанную слезливость ему инстинктивно захотелось отстраниться. Спрятаться, не желая показывать свою слабость, сделать вид, что ничего не было. Но Рацио, будто угадав этот порыв, прижался к его натянутому как струна телу ещё ближе, объятиями запирая в плен. Авантюрин реагировать на подобный жест никак не стал, взглядом устремившись в пустоту. О чём он думал сейчас знал один лишь Бог, и Веритас не стал лезть голыми руками в этот змеиный клубок мыслей: Картёжник всё равно не проронил бы и слова о том, что лежало на душе. И Доктор, хоть ему и неприятен факт того, что ему, как самому близкому Авантюрину человеку, парень не раскрывал вообще никаких карт, не мог винить его за эту замкнутость. Ведь проведя большую часть жизни в полнейшем одиночестве, не мудрено, что откровения о его собственном самочувствии воспринимались как акт слабости и немощности. Сирота с раннего детства, маленький Какаваши в глубине его души, с давних пор не знающий ни надёжного родительского плеча, ни заботы и тепла, только и делал, что возводил стены вокруг себя год за годом, кирпичик за кирпичиком, чтобы в конце концов почувствовать себя в безопасности, однако… В какой-то момент эта крепость оказалась слишком тесной, но и выбраться из неё он не мог: страх оказаться обманутым, использованным, преданным и брошенным был выше дискомфорта, и он продолжал убеждать себя, что только так сможет избежать боли, причиняемой другими людьми. Убедить себя-то убедил, однако же изголодавшийся по ласке и заботе ребёнок, надрывно рыдал, не утихая ни на минуту, кажется, с самой смерти его сестры, а получая желаемые прикосновения и внимание, начинал кричать до хрипоты от ужаса. И нести это бремя в одиночку все эти годы было просто невыносимо.       Вместе с Рацио этим размышлениям предавался сейчас и Авантюрин, но каждая жилка в его теле натягивалась струной. Он лежал недвижимо, сжимая челюсти до хруста, пока ладонь Доктора медленно гладила его по боку. Каждое прикосновение обжигало — нежностью, которой он не мог позволить себе верить.       «Расслабься, дурак, – твердил его внутренний голос. – Рацио не из этих».       «А из каких? – тут же отозвался другой, нотка издёвки в нём была знакома до тошноты. – Посмотри на себя. Ты, даже будучи неряшливым, выглядишь, как с обложки журнала. Эти рубашка, часы…»       Перед глазами, словно фильм, снова проплывали лица. Та девушка у барной стойки — её томный взгляд скользнул по его часам, а потом, уже с расчетливой оценкой, вернулся к лицу. Её смех был слишком громким, а вопросы о жизни — слишком натренированными. Он был не собеседником, а лотерейным билетом.       Все они, подобные этой девушке, были пустышками, бесполезной тратой времени, но Рацио, на первый взгляд, как будто… не подходил к ним по определению? У Доктора были свои деньги, свои связи, своё непререкаемое положение. Что ему мог дать Авантюрин, кроме хорошо отточенной внешности? Ту самую, на которой Веритас то и дело заострял внимание, заставляя его чувствовать себя не человеком, а произведением искусства.       Этот вопрос долгое время не оставлял его в покое. И вот снова, новый фильм – Рацио застыл посреди лаборатории, даже забывая о чашке Петри у себя в руках. Его взгляд, тяжёлый и пристальный, уткнулся в Авантюрина, будто разглядывал что-то в записях на доске.       А вот он, Веритас, на каком-то скучном приёме. Говорит что-то о погоде, а потом, ни к селу ни к городу, бросает сквозь зубы: «У вас глаза, как небо перед вечерней грозой. Когда оно из розового становится ядовито-синим.» И тут же отворачивается, словно констатировав научный факт, но кончики его ушей предательски алеют.       А вот он сам, Авантюрин, в новом костюме, сшитом на заказ. Всего один шаг в комнату — и взгляд Доктора, будто раскалённый гвоздь, впивается в линию бёдер, скользит по открытой шее. Рацио резко откашливается, делает глоток воды, а по его щекам разливается тот самый, редкий и красноречивый румянец.       И с каждым таким кадром внутри затягивалась петля одного и того же вопроса: неужели всё это — лишь за красиво упакованную обёртку?       Рацио уже успел задремать, всё также прижимаясь щекой к белёсой макушке, когда Картёжник вдруг резко развернулся к нему лицом. От такого быстрого пробуждения мужчина потерянно окинул его взглядом, совершенно не понимая, как обессиленный и поникший парень вдруг оживился и выглядел немного ошалело. Он настолько пристально уставился своим мёртвым взглядом на Доктора, что зрачки его не колыхались и на микросекунду, и Рацио ощутил холодок на своей спине. Что-то явно было не так.       — Поцелуй меня, — сорвалась хриплая просьба с губ Авантюрина. — Давай же.       Веритас отстранился, будто его ударили. Мозг, затуманенный сном, с трудом регистрировал происходящее. Целоваться? Сейчас? Эта мысль была настолько абсурдной и неуместной, что по телу пробежали мурашки. Каждый их прошлый поцелуй заканчивался одинаково — ледяным отторжением, срывом и днями молчания.       — Ну? — в голос парня закралась ощутимая нотка злости. — Чего застыл?       Каменное выражение лица партнёра будто пригвоздило его к месту. С большим трудом он заставил себя наклониться ближе к Авантюрину, сомнения и дискомфорт сделали его губы совершенно сухими. Он мельком облизал их перед тем, как робко коснуться ими сначала лба Картёжника, а затем уже и его губ. Однако отдачи в ответ он не получил: парень лишь немного приоткрыл рот, буквально позволяя просто сделать это с собой. Терпения Рацио хватило ровно на три секунды этого ледяного спектакля.       — Тюрин, — грозно, но не без трепета, процедил он, отрываясь. — Что происходит? Объясни мне.       Уголок губы Авантюрина дёрнулся в подобии улыбки, больше смахивающей на нервный тик.       — Объяснить? — его голос скрипел, как ржавая петля. — Как по мне, всё предельно очевидно, Доктор.       Терпение Рацио лопнуло. Он ослабил объятия и рванулся было вверх, но у Картёжника были на него иные планы. Тот грубо пихнул его в грудь, отшвырнув обратно на подушки. В глазах у Веритаса помутнело, и в следующее мгновение он ощутил на бёдрах весь вес Авантюрина, который уже сидел на нём верхом.       — Всё же было так очевидно, — снова повторил он, заливаясь истеричным смехом, полным боли. — Ну очевидней же просто некуда, правда, Доктор?       Парень был телосложением куда меньше Рацио, но парализующий страх сковал мускулы мужчины, не дав ему даже толкнуть Картёжника. Рацио застыл, широко распахнув глаза. Он мог лишь наблюдать, как Авантюрин — или то, что от него осталось — рвал на себе брюки без малейшего сомнения, где-то на полу в темноте раздавался стук пуговицы, которую просто силой оторвали вместо того, чтобы спокойно расстегнуть.       — Что ты делаешь? — гневно прошипел Веритас, сжимая простынь под собой. Каждая мышца была напряжена до дрожи, сдерживая яростный импульс врезать этому безумцу в лицо.       — Даю тебе то, за чем ты сюда пришёл, — тот ухватился обеими руками за низ жилета Рацио, отчего ткань звонко треснула. — Почему ты злишься? Ты ведь сам полез ко мне в постель, сам только что нахально лапал, почему сейчас делаешь вид, будто тебе это не нравится? Или ты ожидал чего-то другого? Любишь долгие прелюдии? Без проблем, сначала поработаю ртом, раз тебе так угодно.       Без капли стеснения Картёжник парой ловких движений расстегнул ремень накидки Доктора, и её пряжка громко зазвенела в темноте.       — Прекрати это. Немедленно, — голос Рацио сорвался на хрип. В горле стоял ком, дыхание стало частым и поверхностным, а разум, всегда полный сложнейших расчётов, был пуст и гудел, словно раскалённый вакуум. Руки одеревенели, сжимаясь в каменные кулаки, готовые разнести всё в пыль. — Тюрин!       Авантюрин уже успел запустить ладонь под резинку боксеров. Веритас, резко выдохнув, схватил его за запястье. Хватка была стальной, но не болезненной — просто останавливающей. В его глазах плескалась не ярость, а ледяная тревога. Он видел перед собой не агрессора, а загнанное в угол, обезумевшее от боли существо, и это пугало его куда больше.       — Хватит! — Он ослабил хватку, но не отпустил. Его взгляд стал пристальным, почти клиническим. — То, что ты пытаешься сделать... Ты понимаешь?       Тишина. И сквозь неё, будто сквозь лопнувшую плотину, в сознание Авантюрина хлынуло. Он смотрел на то, как Веритаса потряхивало от адреналина, как он пытался не выдать того, что буквально был готов провалиться сквозь землю от полученной взбучки.       — Я пришёл не для того, чтобы потрахаться, а потому что испугался, что ты снова возьмёшься за старое. Я не знаю, кто тот мудак, что причинил тебе столько боли, я не знаю, кому ты сейчас хочешь отомстить, но то, что ты сейчас хочешь сделать, — это изнасилование, Тюрин.       Слово «изнасилование» повисло в воздухе тяжелым, осязаемым грузом. И тогда ледяная глыба внутри него треснула. Глаза Авантюрина неестественно округлились. Он отшатнулся, ладони впились в его собственное лицо, пытаясь заглушить внутренний крик. Нет. Нет. Нет.       Перед глазами поплыли обрывки: запах чужого пота, давящая тяжесть на рёбрах, холод кафеля, вдавливающийся в щёку. Голоса, шипящие гадости, смех. Ощущение собственного тела как вещи, которую рвут, пачкают, ломают. Он был той куклой. А сейчас... сейчас он стал тем, кто ломает.       Взгляд Авантюрина замер на лице Рацио, выискивая привычную ярость или презрение, но находя лишь отражение собственного ужаса и отчуждённую настороженность. В следующий миг он увидел себя на этом месте — прижатого, использованного, жалкого. Невидимые тиски сдавили грудь. Мысль, что он уподобился своим насильникам, стала последней каплей. Сознание не рухнуло, а сорвалось с катушек, но он не знал, что его пугало сейчас больше: то, что он едва не причинил своему любимому человеку боль, которой сам боялся, или то, что от тяжести в груди он совершенно не мог вдохнуть. Всё его тело затряслось с такой нечеловеческой силой, что давние шрамы, казалось, вот-вот разлетятся по швам. Из горла вырвался хриплый, захлёбывающийся стон: воздуха не было, только онемение, пожирающее пальцы, кисти, ноги.       Доктор подхватил его за миг до падения. Тот бессознательно вжался лицом в его грудь, и тут же, с оглушительным рёвом, рухнула последняя преграда. Рыдания, долгие, неуправляемые, вылились из него потоком, заливая соляными каплями помятую накидку. Веритас, не говоря ни слова, крепче обхватил его за плечи и начал медленно раскачиваться, бормоча что-то бессвязное, пока парень давился и захлёбывался в этом потопе.       — Ради всего святого, Тюрин, дыши, — тихо проговорил Доктор ему на ухо. — Я с тобой, ты в безопасности. Давай, медленный вдох… выдох…       Парню потребовалось немного времени, чтобы прийти в себя. Сбивчивое дыхание никуда не делось, опухшее лицо неприятно саднило после слёз, а пальцы дрожали, стискивая одежду на Докторе. Голову он так и не поднял: не от страха или чего-то ещё, а от чувства стыда за свой срыв.       — Прости меня, — горько выдавил из себя Веритас. — Я был так ослеплён своим волнением, что позволил себе ударить ниже пояса. Не хочу причинять тебе боль или не нарочно заставлять окунаться в прошлое, потому, если тебе мерзки прикосновения, одно твоё слово — и я больше не трону тебя без твоего позволения.       — Это не твоя вина, — Авантюрин вяло мотнул головой, всё ещё чувствуя слабость. — Перегнул палку здесь только я.       — Я в порядке. Очень наивно полагать, что такими импульсивными действиями меня возможно сломать.       Повисло молчание. Парень не шевелился в его хватке, только тихо шмыгал носом время от времени. И что теперь делать? Он сглотнул, ощущая знакомую беспомощность. Подобрать какой-нибудь метод из терапии? Разложить эмоции по полочкам? Его разум здесь был бесполезным грузом. Он хотел найти нужные слова, те самые, тёплые и простые, но язык будто немел, предательски подставляя на их место привычную колкость или сухую констатацию факта. От этой немоты внутри всё сжималось в тугой, раздражённый комок. И это его нервировало, потому что в такие моменты, когда близкий человек в отчаянии и нуждается в опоре, необходимо как минимум быть рядом и сопереживать чужим эмоциям. Однако, этот навык был ему недоступен, нет таких курсов в Академии, что могли бы научить его стать эмпатом, если то не дано природой. Это злило даже больше, ведь глупость, присущая ему в этом вопросе, была болезнью, которую нельзя излечить.       Рацио осторожно, едва касаясь подушечками пальцев, провёл по спине Авантюрина, легонько надавливая по бокам от позвоночника. Парень на секунду поднял на него залитые тоской и покрасневшие от слёз глаза.       — Уже очень поздно, — произнёс он самым спокойным тоном, что только был способен сделать, и от своей простоты ему стало неловко. — Довольно с нас эмоциональных потрясений на сегодня.       Авантюрин вяло кивнул, чувствуя, насколько потяжелел его затылок. Голова едва не запрокинулась назад, и Доктор бережно опустил его рядом с собой на кровать. Тот всё же сложил руки на груди, обхватил свои плечи, будто всё ещё прятался от чего-то.       «Значит, всё ещё боится, — мелькнуло у Рацио. — Наивно было полагать, что его так быстро отпустит».        Но, на его же удивление, когда мужчина повернулся боком, чтобы встать, в последнюю секунду Авантюрин успел ухватиться за ткань подола его накидки.       — Что такое? — кровать под Веритасом захрустела, не способная молча выдержать такие резкие перепады давления. Он повернул к парню голову на столько, сколько позволяли его плечи.       — Такси в такое время уже не взять, — в его голосе закралась нотка сомнения, однако он продолжил. — Да и пешком под ливнем далеко не уйдёшь. Места для двоих у меня достаточно...       — Мне нужно в лабораторию к трём. Но я могу остаться ещё на пару часов, если ты уверен, что тебе это нужно.       Уголки губ Картёжника дрогнули, пытаясь сложиться в подобие улыбки. От этого зрелища у Рацио что-то тихо ёкнуло внутри. И пока Авантюрин распутывал одеяло, валявшееся комом в ногах, тот осторожно прилёг на краю его кровати, стараясь занять как можно меньше места, что ощущалось весьма комично, зная его габариты. Движения парня всё ещё были резкими, неуклюжими, словно он боялся сделать что-то не так. Он пыхтел, явно всё ещё мучимый назойливыми мыслями о своём поступке, и когда они встретились взглядами в темноте, он неуверенно протянул мужчине край одеяла. А Веритас, чувствуя его сомнение, лишь мотнул головой.       — Позаботься о своём комфорте, — шёпотом произнёс он. — Если тебе чего-то захочется — просто попроси. Я не стану трогать тебя без твоего разрешения. Да и я спокойно сплю без одеяла.       Темнота. Дождь за окном немного поутих, но всё ещё барабанил по подоконнику, и звук этот мгновенно убаюкал обоих. Лишь в полудрёме Рацио почувствовал, как его руки коснулись холодные пальцы.

***

      Он проснулся от непривычной тишины внутри. Нехотя разомкнув слипшиеся ото сна веки, комната предстала перед ним в очень размытом виде: взгляд всё не хотел фокусироваться. Однако же постель рядом оказалась пустой и холодной, едва пахнущая парфюмом мужчины. Он медленно приподнялся на локтях и огляделся: мятое постельное выглядело так, словно ночью за него бились двое, но в остальном комната как будто… не казалась такой уж чужой? От ливня не осталось и следа, только свежий бриз, что бодро заползал в помещение через открытое окно, и, судя по солнцу, утро было далеко не ранним.       И тут он его увидел. В снопах солнечного света Рацио, отгороженный от мира полосой паркета, совершал свои утренние ритуалы. Мышцы спины напрягались и играли под кожей в такт его тяжёлому, шумному дыханию. Он был так сосредоточен на себе, что даже не заметил пару любопытных глаз, разглядывающую его с головы до пят. Авантюрин замер. Он видел Рацио в белых халатах, в дорогих костюмах, в гневном исступлении и редкие мгновения нежности. Но никогда — вот так. Почти полностью обнажённого, лишённого всех своих защитных слоёв. Что-то у него внутри ёкнуло и беспокойно зашевелилось, от этого он инстинктивно подтянул колени к груди, устроив подбородок в ложбинке меж ними, и продолжил молча наблюдать.       Веритас никогда не предпочитал закрытую одежду. Он и в обычные дни редко прятал свои предплечья под длинными рукавами, будто и впрямь не прочь был похвастаться этой жилистой силой. В голову Авантюрина не раз приходила мысль, что хватка у Доктора, должно быть, бешеная, и это будоражило и пугало его одновременно. Плечи мужчины то и дело напрягались от упражнений, становясь только более выразительными и массивными, и когда он расправил их, чтобы размять затёкшую от позы спину…       Авантюрин нервно сглотнул, чувствуя, как мелкие волоски на его теле встают дыбом, а мурашки не то что стадом — табуном пробежались вдоль позвоночника. Он машинально сжал пальцы на своей рубахе, разомкнув губы от удивления собственной реакции, и в мгновение ока восхищение сменилось отвращением и страхом. Какая же это мерзость. Не Рацио, нет. Это он сам был грязным, раз его тело реагировало так пошло и низменно на того, кто был с ним так бережен.       — Неописуемое бесстыдство, — вдруг раздался знакомый надменный тон, словно считав его мысли. — То, что я нахожусь на Вашей территории, не даёт Вам беспрекословное право пялиться на меня, будто на экспонат в музее.       Рацио не оборачивался, но напряжение, повисшее в воздухе, немного привело парня в чувства, и Картёжник отвернулся, не имея и малейшего понятия о том, как теперь бороться со стыдом.       — А кто этот музейный экспонат оставил посреди моей спальни? — от его хмурости на переносице даже появилась недовольная складочка. — Я просто проверил сохранность внезапно свалившегося на меня культурного наследия, всего-то.       Доктор лишь озадаченно хмыкнул, развернувшись корпусом к парню, и, не найдя ожидаемого зрительного контакта, накинул на себя жилет, прежде чем тяжёлой, медленной поступью подойти к постели. Сгорающий от неловкости Авантюрин невольно вызвал у него ухмылку:       — Вижу, что судьба обделила Вас чувством такта, — с его губ сорвался тихий хохот.       И Картёжник, будучи ещё слишком ранимым от пробуждения, съязвил в ответ:       — А тебя, стало быть, памятью, — он съёжился телом ещё больше, когда почувствовал тяжесть, прогибающую матрас. — Хватит уже. Сколько раз я просил не обращаться ко мне на «вы».       — Ах, точно-точно.       Веритасу Авантюрин вдруг почудился маленьким ребёнком, пойманным с поличным, который вот-вот готов был топнуть ногой и разрыдаться от обиды. Он протянул к любимому руку, но остановился в миллиметре от его ладони: после вчерашнего трогать Авантюрина теперь казалось плохой затеей.       — Ты совсем не в духе, — Картёжник чувствовал на себе пристальный взгляд Доктора, но он уже не ощущался таким прожигающим насквозь, а в голосе будто теплились забота и волнение. — Беспокоит что-то?       — Нет-нет, всё в порядке, — Авантюрин вяло мотнул головой. — Точнее, странно себя чувствую.       Веритас не стал задавать лишних вопросов, и парень после мелкой паузы с тяжёлым вздохом продолжил:       — Не знаю, как объяснить. Не понимаю. Тело как будто пустое, лёгкое, но живот наполнен теплом, и это тяжелит, — он неловко мыкнул. — Наверное со стороны это звучит ужасно глупо. Но чувство довольно приятное, хоть от него и становится тревожно. А когда ты так близко… внутри всё сжимается.       — Мне отодвинуться?       Внутри у него всё закипело и тут же промёрзло до костей. Одновременно. Тепло в животе вспыхнуло жарким стыдом, а следом по коже пробежала ледяная испарина. Он не понимал этого противоречивого вихря, в котором тело тянулось к теплу, а разум цепенел от ужаса.       — Не знаю… — Авантюрин опустил взгляд в попытке совладать с нарастающим от собственной неопределённости напряжением. — Передо мной столько раз оголялись девушки, но их тела никогда не вызывали во мне такого… «вау» эффекта? Ох, нет-нет-нет, забудь то, что я только что сказал...       Смесь стыда и отвращения комом застряла в горле, и Картёжник упал боком на постель, сжимаясь в позу эмбриона, будто бы пытаясь защититься от невидимой напасти. Головная боль, настигнувшая его от беспрерывных раздумий, спустилась от висков к переносице ровно в то место, где от хмуро сведённых бровей возникла складочка. Раздражение от собственной слабости едва ли не доводило его до слёз.       Рацио замер, ощущая ту самую стену — незримую, но прочнейшую, — что выросла между ними за последние минуты. Внутри него тихая буря: сочувствие спорило с беспомощностью, а профессиональная ясность ума разбивалась о неподдающуюся анализу реальность чужой боли. Он видел всё: каждый вздох, каждый жест Авантюрина был для него открытой книгой, но прочитать её — не значило понять. Почему-то именно в таких ситуациях красноречие покидало его, а язык будто немел.       — Как удручающе, — самокритично выдавил из себя Доктор, и его губы искривились в горькой улыбке. — Один из гениальнейших людей Вселенной, способный решить задачи, непосильные даже умнейшим лбам Гильдии Эрудитов, не единожды спасший сотни миров по тысячам галактик своими изобретениями, достигший таких высот, о которых только можно мечтать в научном обществе… Но что толку с моих заурядных знаний, если сейчас я, бездарь, не имею и малейшего понимания того, как помочь любимому человеку. Смехотворно.       — Ты уже достаточно сделал для меня, правда, — ошарашенный откровениями Веритаса, парень на секунду отвлёкся от душевных самотерзаний. — Гораздо больше, чем тебе кажется.       — Этого недостаточно. Я не готов довольствоваться промежуточным результатом, я хочу искоренить этот недуг, — Доктор от возмущения даже приподнялся на локте. — Но моя логика… Она здесь бессильна. Мир, в котором мы существуем, по сути своей есть ничто иное как математика, где всё при правильном подходе без проблем поддаётся расчётам, но эта неизвестная… не могу её найти.       — В этом и твоя ошибка, — тон парня стал чуть громче, словно выражая протест. — Ты никогда не задумывался, что, отстраняясь от всех своих чувств ради рационализации, ты упускаешь очень многое?       Слова парня впились в самолюбие Доктора острее любой иглы. Губы его сложились для язвительной отповеди, но Авантюрин, не дав ему вставить и слова, продолжил:       — Я не согласен с тем, что в этой жизни можно просчитать всё. Есть вещи, которые можно только почувствовать. Эмоции и страхи — это не физика и не математика, ты сам не раз говорил мне, что мои страхи «иррациональны» и «не имеют объективных оснований в текущий момент». Я не силён во всех этих научных штуках, но… разве расчёты — это не про рациональность? Я имею ввиду, что ты пытаешься судить иррациональное способами, которые подходят только рациональному, нет?       Рацио в моменте завис. В комнате опять повисла гробовая тишина, пока Авантюрин не прервал её своим глубоким тяжёлым вздохом.       — Я живу рисками сколько себя помню, ставлю на кон свою жизнь, полагаясь на удачу, и даже не задумываюсь о том, насколько этот паттерн глубоко засел во мне. Точнее, не задумывался, но потом… Я почувствовал, будто что-то ускользает от меня. Что-то очень важное.       Авантюрин перевёл свой взгляд на кулак, что неосознанно сжал от волнения ещё минуту назад, и разомкнул дрожащие пальцы. На тонкой коже ладони остались глубокие следы от ногтей.       — Поэтому я знаю, как неприятно осознавать то, что истина может оказаться… — он задумчиво замычал, подбирая фразу под стать выражениям Доктора. — «Вне системы привычных координат».       Веритас молчал. Уголок его губ нервно дёрнулся. Внутри, как на ринге, сошлись два противника: вышколенная годами логика, требующая парировать, разложить по полочкам, доказать — и горькая, обжигающая правота, звучавшая в дрожащем голосе парня. Расчёты… Стало быть, могли бы иметь смысл, будь Авантюрин машиной. Тогда-то Доктор без проблем починил бы его, извёл напасть и спас бы ещё одного бедолагу, как и миллионы других, но тот всё-таки человек. Человек, перед болью которого рушились любые вычисления, даже те, что имели место быть.       Парень не сказал больше ни слова, всё продолжая беспрерывно пялиться на свою ладонь и наблюдать, как следы постепенно исчезают.       Рацио сделал шаг. Но не вперёд по знакомой ему оси логики, а в сторону неизвестности. Он тяжело втянул воздух, чувствуя, как напряжённые лёгкие теснят рёбра, и — впервые — попытался заглушить неумолчный гул мыслей в висках.       — Могу ли я обнять тебя? — неуверенно промолвил он, в глубине души боясь получить отказ.       — Думаю, да, — быстро согласился Картёжник на удивление Доктору.       Он неспешно пододвинулся ближе к парню, который, словно идя навстречу, немного расслабил позу. Одна рука легла поверх его плеча, а на вторую Авантюрин устроился головой. От этого сразу же стало тепло, и он прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на отдыхе. Атмосфера как будто располагала к утренней дрёме. Но Рацио ещё несколько секунд лежал в напряжённой недвижности. Не дышать слишком громко. Не дернуть рукой случайно. Сейчас он испугается, оттолкнёт, и всё вернётся на круги своя... Лишь когда он почувствовал, как под его ладонью окончательно опадает мышечная дрожь, он сам позволил себе расслабленно выдохнуть и закрыть глаза.       «Другая система координат», значит… Своего рода это походило на медитацию. Он никогда раньше не практиковал подобное. Раньше, чтобы расслабиться, он окунался буквально в ванную и фигурально в книги, и ощущение «пустоты» в голове было в новину. Его разум был сосредоточен лишь на тихом сопении парня рядом, на едва уловимом запахе его выветрившегося парфюма на волосах и на редких нервных вздрагиваниях, которые Авантюрин, скорее всего не контролировал.       Картёжник же всё размышлял о том, что сказал пару минут назад. Каждый раз проваливаясь на секунду в дрёму, ему мерещилось, будто Рацио всё ещё стоял перед ним, позволяя взгляду бесстыдно блуждать по каждой мышце его спины. В какой-то момент ему почудилось, что он протягивает к нему руку, мельком касаясь блестящей на солнце кожи, и тело перед ним мелко содрогнулось от неожиданной щекотки. Авантюрин распахнул глаза, когда мысли, как искры, замыкали одну цепь за другой, и каждая вела к Веритасу. Тепло, что до этого наполняло только живот, разлилось горячей волной по всему телу. Бёдра заныли тупой, ноющей тяжестью, спина выгнулась сама собой, а жар, исходивший от мужчины, стал обжигать кожу. Если сначала он мог просто встряхнуть головой и прогнать видения, то теперь, прислушиваясь к ровному дыханию и глухому стуку сердца рядом, он с ужасом понимал: тело больше не слушалось его. Оно жаждало своего.       — Веритас... — из-за дрожи шёпот парня вышел со скрипом.       Он повёл плечом, чтобы чуть откинуться назад, перекатываясь на спину, когда Рацио ослабил хватку, и взглянул на мужчину, что выглядел очень взмыленно. Бледное, как пепел, лицо Авантюрина и стеклянная влага в его глазах заставили сердце Рацио упасть.       Мысли путались, сплетая в один тугой узел и стыд за свою реакцию, и жгучее недоумение. Как этот человек, этот эталон разума и контроля, может хотеть чего-то от него — распластанного, дрожащего, осквернённого, что даже не в силах справиться с собственным мерзким телом?       — Я не понимаю, — Авантюрин закусил щеку, блуждая растерянным взглядом по взволнованной физиономии мужчины. — Почему, будучи таким брезгливым и избирательным, вместо того чтобы найти кого-то достойного, ты выбираешь возиться с грязным?       — Грязным? — от услышанного у Веритаса аж отвисла челюсть. — Что за дурость, кто тебе это внушил?       — Да никто, просто говорю как факт.       — Нет, не смей. Даже не думай отзываться о себе так в моём присутствии, — Голос Доктора прорвался, сорвавшись на хрип. Он впился в Авантюрина взглядом, в котором словно били молнии от бешенства. — Я столько мерзости повидал на своём веку, и в тебе от неё нет ни капли.       Картёжник лишь поджал губы, блики в его глазах дрожали, как листья на ветвях деревьев в ураган этой ночью, но в них не отражалась даже тень облегчения.       — Какавача, — тихо позвал его мужчина. — Запомни: если кто-то когда-либо осмелился использовать тебя «так» — это не твоя вина. Эти пустоголовые аномалии, которых каким-то чудом обошёл естественный отбор, своими действиями не просто причинили тебе боль, а сделали это безосновательно и более того — без каких-либо сомнений и сожалений. Если уж кого и называть грязью, так только этих неудачных экземпляров эволюции, ибо они лишены даже базовых признаков человечности. Крысы в моей лаборатории проявляют больше сочувствия и эмпатии к особям своего вида, чем эти имитации индивидуумов.       Уголок его брови нервно дёргался. Одна лишь мысль о том, что с его Какавачей сделали, заставляла кровь кипеть в жилах. Но его голос смягчался с каждым словом.       — Я помню, как впервые повстречал тебя. Твоя самоотдача делам просто поражала, и я считал это полнейшим безумием, которое рано или поздно низведёт тебя в могилу. Но время шло, и каждая новая миссия завершалась только большим успехом. Это умение подняться и идти до победного нас роднит. Не буду лукавить, первое время ты меня изрядно выводил из себя в той же степени, как и все лбы КММ, однако острота и пытливость твоего ума в купе с амбициозностью и наглостью обвели вокруг пальца не только целый штаб учёных Гильдии, но и каким-то образом сместили вектор моего внимания на твою личность. В тебе нет ни грязи, ни ущербности, ни чего-то ещё, чем ты пытаешься себя заклеймить, — протяжный выдох сорвался с его губ, когда он заметил пару крупных капель, что стекали по бледным щекам Авантюрина. — Ты хаос, что принёс в мою «привычную систему координат» такие эмоции, которые мне не даст ни одно новое научное открытие. К своему стыду, я не имею ни малейшего понятия, как правильно выразить свою привязанность, но чем больше я смотрю на тебя, тем больше убеждаюсь, насколько же силён твой дух, чтобы всё это время нести за плечами такой необъятный груз. Более того, смотри сам — мы так близко друг к другу, можем позволить себе прикосновения, хоть и редко, но я вижу, как сильно ты борешься с собой и мелкими шагами приближаешься к своей реабилитации. Я безумно горжусь тобой.       Картёжник тихо всхлипнул, сквозь мутную пелену разглядывая лицо Веритаса. Он был невозможно расслаблен, волосы немного взъерошены, а алые тени едва растёрты по нижним векам. Будто в замедленной съёмке, он подвёл ладонь к лицу парня бережно потёр блестящую дорожку от слёз.       Авантюрин потянулся к нему ближе, и Рацио, считывая за миллисекунду его мысли, прикрыл глаза. Губы Авантюрина оказались приятно солоноватыми на вкус из-за мелких капель слёз, и Доктор, беспокоясь о том, чтобы не спугнуть любимого, протяжно выдыхает, на секунду отстраняясь. Но парень в этот раз был настроен решительно. Много раз Веритас замечал, что Картёжник при поцелуе держал глаза открытыми и безмолвно смотрел, наблюдал. В этот же раз Авантюрин зажмурился, будто специально. Поцелуи длились недолго, он часто останавливался на секунду, будто проверял что-то, изучал.       — Скажи мне, если я скажу нет...       — Я сразу же остановлюсь и спокойно дам тебе нужное пространство.       — И не разозлишься, что я оборву всё просто так?       — Я разозлюсь только если ты будешь сдерживать в себе правдивые ощущения и заставлять себя.       Авантюрин опустил взгляд на вырез его рубашки, на грубую, привлекательную грудь. Веритас такой... цельный. А он... Лишь с отвращением отверг эту мысль и потянулся к своей верхней пуговице. Пальцы подвели его, задрожав так, что он с трудом попал в первую петельку.       Рацио широко распахнул глаза, не веря тому, что происходит. Его взгляд прилип к обнажающейся коже, и он громко сглотнул, следя за тем, как медленно, с трудом, но верно одна пуговица за другой освобождаются из петель.       — Мне очень страшно, — прошептал Авантюрин. — Понятия не имею, что делаю, но, пожалуйста, не вмешивайся. Я хочу сам.       Рацио кивнул, затаив дыхание. Чужой нервный выдох обжёг его лицо, и Картёжник снова поцеловал его — настойчивее, отчаяннее. Доктор не настаивал, лишь отвечал на его порывы, подстраиваясь под сбивчивый ритм. Случайный стук зубами заставил их вздрогнуть, но ни один не отступил.       Авантюрин вцепился пальцами в его воротник, не давая тому и мысли отстраниться, и когда языки встретились, в груди у него что-то рвануло. Теплота, что наполняла его, вдруг стала тягучей и тяжёлой, наливая свинцом низ живота, а потом разливаясь ломотой по бёдрам и коленям. Он заёрзал на простыне, которая казалась ледяной по сравнению с его пылающей кожей.       Рацио замер, и от этой абсолютной покорности у Авантюрина закружилась голова. Боится? Или... позволяет? Он водил ладонью по его груди, чувствуя, как под кожей вздрагивают мышцы, и с каждым таким вздрагиванием его собственная смелость росла, а внутри нарастал панический шёпот: «Один неверный шаг...»       Он прижался к нему всем телом, ощущая под щекой бешеный пульс. Взяв Рацио за запястье, он приложил его ладонь к своему боку и повёл ею вниз, вырисовывая на своей коже маршрут: вот сюда, и сюда... пока его собственные пальцы не замерли на ремне.       Он оторвался, чтобы перевести дух. Нить слюны порвалась, холодный воздух обжёг губы. Авантюрин закинул ногу на бедро Рацио, чуть выгибаясь в спине и подталкивая ладонь к своему белью. Мужчина ласково скользнул пальцами вдоль позвонков, медленно оглаживая ложбинку меж ягодиц, и не спускал томного взгляда с любимого, пытаясь разглядеть в тёмных проблесках ответы на свои вопросы. Достаточно ли нежно? Достаточно ли аккуратно? Достаточно ли?       С губ Картёжника сорвался глухой всхлип, когда горячие шершавые пальцы коснулись его там. Нутро было обжигающе сухим. Рацио не спешил, вкладывая в каждое движение выверенную, почти научную осторожность. Его пальцы скользили медленно, растягивая этот мучительный, невыносимый момент, и он ловил каждый вздох, каждое микросодрогание тела под своими руками.       Авантюрин инстинктивно сжался, его спина выгнулась дугой. Мягкие, настойчивые поглаживания не приносили облегчения — лишь подчёркивали чужеродность вторжения. Но Веритас был непоколебим. Он менял давление, угол, ритм, словно подбирая код к сложнейшему замку. И вдруг — сжатые мышцы дрогнули, и тело начало медленно, нехотя уступать, наполняясь влажным теплом. Мурашки побежали по спине Авантюрина, и Рацио, почувствовав это, вошёл в него пальцами глубже. Тугое нутро с трудом поддавалось, суставы на его руке заныли от непривычного напряжения, но он не останавливался.       Авантюрин впился зубами в язык, до боли, до вкуса крови. Контроль. Нужно держать контроль. Он не сводил глаз с лица Веритаса, ловя каждую тень на его лице. И тут его собственное воображение предательски дорисовало картину — насколько тот огромен, если даже пальцы заставляли его так раздвигаться. А внизу живота, через ткань брюк, в него упиралась та самая, пугающая своей твёрдостью плоть.       — Ложись на... на спину, — он выдохнул, почти не владея голосом. — Пожалуйста. И не трогай меня руками. Я... я не могу, когда не вижу...       Матрас под мужчиной прогнулся, отзываясь глухим скрипом. Ладони Рацио, лишённые прикосновения, застыли в воздухе, холодные и неуместные. Но как только он занял указанное положение — расслабленный, с руками на груди, — Авантюрин мельком окинул его взглядом. Безопасно.       Он медленно опустился на его бёдра, дрожащими от адреналина пальцами высвободил его член из тесной одежды — со стороны послышался сдавленный, облегчённый вздох. Авантюрин на мгновение замер, сжимая его у основания, чувствуя под пальцами пульсирующую, почти пугающую жизненную силу. Такой полный...       И, прежде чем Рацио успел что-либо понять, парень вобрал его в себя целиком, до самой глубины. Головка больно упёрлась в горло, заставив его глаза непроизвольно залиться влагой. С губ Рацио сорвался сдавленный, бессловесный стон.       И тут Авантюрин... остановился. Он не двигался, давая себе привыкнуть к чувству полноты и растяжения, к солоноватому вкусу кожи на языке. Он чувствовал, как под ним напрягаются мышцы мужчины, как член отчаянно пульсирует. Эта власть над таким сильным телом — власть заставлять его стонать и извиваться — была опьяняющей и болезненной одновременно.       Он начал двигаться с невероятной, почти болезненной концентрацией. Он изучал. Он ловил каждую реакцию: как дёргается край брови Рацио, как белые пальцы впиваются в жилетку на его груди, как сдерживаемое рычание клокочет у него в горле. Он видел его уязвимость, его потерю контроля, и это завораживало, как один из экспериментов, что он тайком подглядел у него в лаборатории.       Его язык скользил, находил особо чувствительные точки, и задерживался на них, не для мучения, а чтобы снова и снова увидеть эту трепетную реакцию, эту потерю самоконтроля у всегда собранного Доктора. Он то поглощал его полностью, почти подавляясь, то почти отпускал, чувствуя, как всё тело под ним судорожно дёргается в ожидании.       В конце концов, он отстранился с тихим, влажным звуком. Рацио лежал, как разбитый: запрокинутая голова, открытый рот, прерывисто вздымающаяся грудь. Капля слюны медленно скатилась по его напряжённому члену. Авантюрин, не сводя с него затуманенного взгляда, наклонился и слизал её кончиком языка. В его уставших глазах читалась глубокая, тревожная сосредоточенность.       Следом он неуверенно опустился на Рацио сверху, ягодицами упёршись в его стояк. Не снимая намокшего, неприятно липнущего белья, он лишь сдвинул ткань вбок и, сделав короткий вдох, принял его в себя сразу, до упора. По спине у обоих пробежал разряд, заставив их замереть на секунду.       Авантюрин сжался внутри, тело пронзила знакомая, растягивающая боль.       «Не сейчас», — промелькнуло у него в голове, и он резко мотнул головой, отгоняя накатывающие тени. Упираясь ладонями в живот Рацио, он попытался двигаться, но плавность не получалась. Что-то было не так. Чего-то не хватало.       С рваным выдохом он сменил тактику, начав двигаться резко, почти отрывисто, пока его не повело в сторону. Он уже ждал толчка, падения, но вместо этого на его бедро легла тёплая, тяжёлая ладонь, мягко, но уверенно вернув его на место. Авантюрин инстинктивно оскалился, готовый к борьбе, но... рука не сжималась и не отталкивала. Она просто лежала. И в этой простоте была такая невыносимая нежность, что внутри всё оборвалось.       — Поднимись и… — хрипло вырвалось у него. — Помоги мне, пожалуйста.       Тело не слушалось, стало ватным. Рацио, стиснув зубы, с трудом приподнялся и сел, его взгляд, растерянный и влажный, встретился с взглядом Авантюрина.       — Ты такой забавный, когда потерянный, Доктор, — сорвался ехидный смешок, и он рванул того за воротник, пытаясь притянуть к себе. Но равновесие было потеряно, и в следующий миг тень Рацио уже нависла над ним, отбрасывая его спиной на постель.       Мир сузился до точки. Холодный пол под спиной, давящий вес сверху. Нет. Только не на спине. Не так. Он упёрся ладонями в грудь мужчины, дыхание перехватило. А в следующее мгновение он уже сидел на его коленях, крепко обхваченный за локти. Рацио смотрел на него широко раскрытыми глазами, его грудь тяжело вздымалась, а взгляд метался по лицу Авантюрина, не находя ответа.       Помолчали. Адреналин понемногу отступал, оставляя в глазах Авантюрина немой, почти детский вопрос: как он успел заметить?       — Твой язык тела так ярко кричал о дискомфорте, что я не выдержал и ослушался. Прости, — словно прочитав его мысли, сказал Веритас. — Скажи, ты в порядке?       Авантюрин неотрывно смотрел на него. На лице мужчины застыли шок и испуг, будто это с ним только что приключилась паника. И в этот миг внутри Авантюрина что-то окончательно надломилось. Новые слёзы, на этот раз тихие и облегчённые, покатились по щекам. Он шумно шмыгнул носом, и уголки его губ, к изумлению, Рацио, дрогнули в самой что ни на есть искренней, усталой улыбке.       — Знаешь... — хрипло прошептал он и мотнул головой. — А, нет... неважно. Просто забудь, что я говорил до этого.       — Конкретнее? — голос Рацио был тихим и бережным.       Авантюрин подтянул его ладонь к своему лицу, прижавшись к ней щекой.       — Просто забудь. Поступай как знаешь, — парень закрыл глаза. — Пока я контролирую каждый твой вздох, я не чувствую ничего, кроме страха. Я хочу... чтобы ты доказал, что я не ошибся, доверившись тебе. Пожалуйста.       — Ты был на грани нового срыва всего секунду назад, — Веритас смотрел на него серьёзно. — Уверен, что нам стоит продолжать?       — Если не сейчас... я не уверен, что решусь на это снова. Это правда важно для меня.       Рацио закрыл глаза и медленно, сдавленно выдохнул. Кадры ночи стояли перед ним, но ещё отчётливей он видел решимость в глазах парня. Он кивнул.       — «Всё или ничего», — тихо процитировал он, и в уголках его губ дрогнула улыбка.       На этот раз их губы встретились без спешки, впервые за это утро оба ощутив невесомость, будто с плеч свалилась каменная плита.       Веритас обхватил его плечи, чувствуя, как мышцы под тонкой тканью наконец-то начинают расслабляться. Его накрыла волна такой всепоглощающей нежности, что захотелось притянуть парня ещё ближе, спрятать у себя на груди и больше никогда не отпускать.       Воздух в комнате стал густым и сладким. Распухшие от поцелуев губы Авантюрина блестели, и Веритас почувствовал дикое желание прикусить их, ощутить их упругость на зубах. Но он лишь глубже вдохнул. Никакой боли. Только терпение. Только до тех пор, пока тот сам не попросит о большем.       Кончик его языка, горячий и влажный, лёгким пунктиром прошёлся по пульсирующей вене на его шее, заставляя тело Авантюрина вздрогнуть от щекотки. Метка на коже казалась неплохим вариантом для ласок, но Рацио знал: вряд ли прикосновения к этой точке принесут что-то кроме плохих воспоминаний. Он ткнулся носом в дрожащий кадык, дыхание его опалило ямочку у ключиц. Только сейчас он осознал, что тело партнёра – это минное поле, и полная вседозволенность не гарантирует, что триггер не случится. Авантюрин, словно слыша это замешательство, ухватился ладонями за его спину, скомкивая под пальцами мятый жилет. Словно выискивая уязвимые места, он мял его мышцы в расслабляющем массаже, опускаясь всё ниже и ниже, пока Доктор не замычал. Как оказалось, поясница его отличалась исключительной чувствительностью, но когда ладонь легла на крестец…       Рацио, словно зачарованный, впился ладонями в его упругие бёдра, и на его лице проступил румянец — яркий, непривычный. Авантюрин закусил губу, чувствуя, как от этого зрелища по его собственному телу разливается пьянящая волна. Обмякший от страха член Веритаса снова напружинился, упираясь в его бедро. Словно начиная всё заново, Доктор прижался ближе. Его пальцы вновь нашли путь к его промежности. Вход уже был влажным и податливым, но, когда внутрь вошёл палец, Авантюрин инстинктивно сжался.       — Тсс, — прошептал Рацио ему в губы. — Доверься мне.       Палец скользнул глубже, нежно, но уверенно, пока не нашёл то, что искал — крошечную, упругую точку, спрятанную под тонкой кожей. Он нажал на неё подушечкой — и всё тело Авантюрина выгнулось в немой судороге. Он замер, затаив дыхание. Это не было больно. Это было... незнакомо. Глубинное, вибрирующее давление там, где раньше была лишь пустота.       Рацио удовлетворённо хмыкнул, и его прикосновения сменились лёгкими, ритмичными постукиваниями. И тогда по тазу Авантюрина, будто электрическая цепь, замкнутая после долгого замыкания, побежали волны горячих мурашек. Он вцепился в плечи Рацио, глаза его широко распахнулись от удивления. Вместо леденящего страха, которого он ждал, внутри запорхало что-то тёплое и щекотное, заставляя его непроизвольно ёрзать, тереться о твёрдый живот мужчины.       Он зажмурился, пытаясь спрятаться, и тихо, по-детски всхлипнул, уткнувшись лбом в его грудь. Это новое ощущение нарастало, как тяжёлая, сладкая волна, вытесняя собой всё — и страх, и стыд, и мысли. Его собственный член напрягся, требуя внимания, и Авантюрин понял, что больше не может этому сопротивляться.       — Тебе будет удобно… на животе? — спросил у него Рацио и мельком облизнул пересохшие от волнения губы.       — Да, — просипел тот в ответ и поднял на него взгляд, в котором больше не читались сомнения, только страх перед неизведанным.       Соски, уже набухшие и чувствительные, встретили ткань подушки с мелким трением, разгорячающим кожу, и Картёжник тихо мыкнул, ощущая ими все неровности и складки наволочки под собой. От напряжения голова казалась такой тяжёлой, что он без сил рухнул на постель, сквозь спутанную чёлку поглядывая на партнёра, нависающего как скала над ним. Губы задрожали и скривились в ухмылке, когда спина произвольно выгнулась. Блузка сползла с его плеч, открывая взору белую кожу, всё такую же без единого изъяна, словно Авантюрин был не человеком, а древнегреческой богиней. Доктор прильнул к ней губами, и Картёжник ощутил знакомое давление вакуума. Инстинктивно его тело напряглось, словно ожидало боли от глубокого укуса или гематомы, однако… Боли не было. Только капля тепла, проступающая под тонкой кожей, и мокрое ощущение горячего языка, бережного зализывающего засос. Кожа осталась чиста, только мелкое красное пятнышко навевало мысли о секундной страсти, что вложил в него Веритас. Было в этом что-то по-особенному нежное и заботливое, словно Рацио желал оставить не метку, а доказательство своей преданности. Ещё миг — и лопатки, шея, плечи были усыпаны десятками бледных пятен, разливающихся по телу словно капли красного вина.       Мужчина лишь приспустил ткань его белья, и его пальцы, скользнув по напряжённой коже ягодицы, оставили на ней лёгкие, жгучие полосы. Авантюрин вздрогнул, но не отпрянул, а лишь беспомощно вильнул бёдрами, позволяя тому стащить боксёры. Его поясница прогнулась сама собой, выставляя тело напоказ.       Доктор закусил щеку, сжимая его бёдра так, будто боялся раздавить. Его взгляд утонул в глазах Авантюрина, видневшихся из-под чёлки, — в них читалась немая мольба. Не навреди. Будь осторожен. Он помнил, как туго его тело принимало его в первый раз.       — Дыши, — тихо напомнил он, проводя большим пальцем по влажному, трепетному входу. — Расслабься. Я не спешу.       Сам он был на грани, каждое нервное окончание кричало о необходимости двигаться, но он лишь приставил головку к мышечному кольцу и с нечеловеческим усилием воли начал входить, миллиметр за миллиметром. Авантюрин резко вдохнул, его тело инстинктивно выгнулось, пытаясь отстраниться от этого медленного, неумолимого растяжения.       — Тихо, — голос Рацио прозвучал хрипло, но это был шёпот, а не приказ. Он замер, давая тому привыкнуть, чувствуя, как горячее нутро судорожно сжимается вокруг него. — Я с тобой.       И только когда дрожь в бёдрах под его ладонями немного утихла, он позволил себе податься вперёд ещё чуть-чуть, заполняя его собой до самого конца. Глухой и влажный шлепок разнёсся эхом по комнате, потом второй, третий… Сначала медленно, ритмично, потом всё быстрее и быстрее, в беспорядочном темпе. Авантюрин ощущал, как пульсируют мышцы его таза, как подрагивает член внутри него, как крепко, но бережно, держал его Доктор за бёдра и поясницу, ласково оглаживая кожу большими пальцами, и всё внутри пылало совершенно другим пламенем. Не тем, что было вызвано яростью или отвращением, а каким-то иным, ранее закрытым для его понимания. Он протяжно замычал. Это был первый непроизвольный звук, что он позволил себе издать за последние минуты, полностью растворяясь под натиском любимого человека. Картёжник с волнением обнаружил, что щёки его щипало от пота и румянца, а дыхание стало совсем сбивчивым, ему не хватало воздуха, но не от паники, а от жара, что обволакивал их обоих. Он никогда бы не подумал, что в вещи, что доставляла ему столько дискомфорта в прошлом, можно нащупать что-то большее, чем горькое послевкусие. Наоборот, этот сладкий привкус удовлетворения на языке был не просто блаженным, но исцеляющим, словно в местах шрамов на спине снова выросли крылья. А потом тепло, блуждающее по животу, вдруг резко стало приобретать точечный характер, устремляясь куда-то вниз, и Рацио, чувствуя, как сжимается нутром парень, опустил ладонь ему на пах, с силой сжимая в мощных пальцах уязвимую для ласок головку под хриплый стон Картёжника. Этот стон, нет – неконтролируемая мелодия, стала ему как музыка для ушей, и он самодовольно ухмыльнулся, и тут уже низ его живота потянуло сладкой истомой.       Сначала это была всего лишь точка – пульсирующая искра в самой глубине. Она разгоралась, словно растекалась по жилам огнём, сжигая всё на своём пути – мысли, страхи, время. Вселенная будто сжалась в первичное состояние. Не стало ни смятой постели, ни пыльной комнаты, ни партнёра. Осталось только это нарастающее, невыносимое напряжение, готовое разорвать изнутри. Лёгкие горели, сердце колотилось где-то в горле. А потом – взрыв. И тишина. Абсолютная, на одно единственное сердцебиение. И затем – прилив, словно сокрушительная волна, выворачивающая наизнанку. Мышцы живота свело так, что Авантюрин закричал, но не услышал собственного крика. Он чувствовал его, каждую вибрацию связок. А когда волна отступила, оставив лишь мелкую, блаженную дрожь в коленях, он понял, что никогда не был так жив, как в эти секунды.       Горячая капля спермы, стекающая по его бедру, липкое ощущение внутри и давление в лопатках постепенно вернули его с небес на землю. Волоски на теле, ещё стоявшие дыбом, колыхались под рваным дыханием Доктора, упокоившегося лбом на его спине. Рацио едва держался на локтях и в конце концов рухнул рядом, без сил.       Тишина. В ушах звенело, а в голове была лишь тягучая, бессмысленная вата.       — Я… — тихо выдавил из себя Картёжник, чувствуя, как в горле встаёт знакомый, едкий ком. Он повалился на плечо Рацио, ища опоры, и его взгляд, чистый и беззащитный, утонул в уставших чертах лица мужчины. Тот повернулся, и их глаза встретились.       — Спасибо, — прошептал Авантюрин.       И тут же губы его дрогнули, расползаясь в странной, неуверенной улыбке, а по щекам сами собой покатились слёзы. Не от боли и не от счастья — а от дикого, оглушающего облегчения. Словно он годами нёс на плечах каменную глыбу, а сейчас смог поставить её на землю. Всего лишь на землю. Не отбросить, не разбить — просто позволить себе не держать её несколько минут. Эта крохотная победа чем-то напомнила ему сдачу в плен. Сдачу в плен к мужчине, к чьему потному плечу прижавшись, он чувствовал себя не сражённым и униженным, а... свободным. Ненадолго. На какой-то один хрупкий миг. Но этот миг был его выбором.