Остров

      Ван Ибо спускался с холма по зеленой лужайке не оборачиваясь. Он шел быстро, но движения его были скованы, будто идти ему было тяжело. Это казалось странным — Сяо Чжань помнил, с каким удовольствием сам бежал вчера по этому склону, как легко стало вдруг на сердце и не нужно было прилагать никаких усилий — ноги несли его сами. Решение пришло внезапно: раз уж он застрял на этом острове, раз уж стал его частью, то почему он должен сидеть и ждать Ван Ибо на маяке? Ничего, кроме жгучего любопытства, нетерпеливого ожидания и волнительного, нервного трепета он не испытывал, так почему просто тихонечко не последовать за ним и не посмотреть, что же тут творится?       Он выскользнул за дверь, когда Ван Ибо отошел шагов на сто и его стройная фигура, удаляясь, становилась все меньше. Конечно, вздумай тот обернуться, Сяо Чжань попался бы сразу, ведь остров был абсолютно гол. Но Ван Ибо не оглядывался, а просто шел вперед, по совершенно ровной траектории, будто отмерянной огромной линейкой.       «Куда же он, все-таки направляется, ведь идти некуда?» — задавался вполне резонным вопросом Сяо Чжань, легко и быстро двигаясь следом. — «Интересно, что будет, если он обернется и увидит меня? Разозлится? Расстроится? Ничего не скажет? Он такой странный, но такой… мой, что…» — Сяо Чжань внезапно запнулся — это прервало поток его мыслей, и на секунду опустил взгляд, а когда поднял его, пораженно замер на месте — Ван Ибо исчез, растворился. Сяо Чжань растерянно посмотрел по сторонам — пустой остров покрывал сплошной зеленый ковер, который сливался вдали с безбрежным океаном, накрываемым куполом неба…       Плотно зажмурившись, он досчитал до десяти и медленно раскрыл глаза — Ван Ибо спокойно шел вниз по склону. Облегченно выдохнув, Сяо Чжань продолжил свое преследование, и вдруг… его сильно тряхнуло и словно отбросило назад. Тот путь, что он уже проделал, сократился наполовину, а фигура Ван Ибо стала совсем маленькой и далекой. Мириться с этим Сяо Чжань был не согласен. Передернув плечами и преодолев внезапно возникшую скованность, он побежал, сокращая внезапно увеличившееся между ними расстояние. Страха не было совершенно, лишь жгучее любопытство и почему-то дикое, непреодолимое желание Ван Ибо догнать, что Сяо Чжань и делал, разгоняясь все больше. Тот то пропадал, то появлялся и это уже не пугало, а наоборот, превратилось для Сяо Чжаня в какую-то странную и очень азартную игру. Он даже считать про себя начал: раз-два — вижу, три-четыре — не вижу, раз-два — вижу, три-четыре — не вижу, раз-два — вижу, три-четыре-три-четыре.       — Ибо, — испуганно закричал Сяо Чжань во весь голос. — Ван Ибо, Ибо, ты где?       Он бежал и бежал, по ощущениям маленький остров давным-давно должен был бы закончиться, но тот всё не кончался, и сейчас, когда Ван Ибо пропал и перестал появляться, стало по-настоящему страшно. Самым жутким, самым ошеломляюще громким была абсолютная, звенящая тишина. Сяо Чжань слышал только стук своего сердца, сбитое судорожное дыхание и, конечно, свой одинокий срывающийся голос, бесплодно и отчаянно прорезающий эту могильную тишину. Наверное, нужно было вернуться, наверное, даже не стоило выходить, ведь Ван Ибо же просил просто подождать его, говорил, что он скоро вернется… А что, если из-за того, что Сяо Чжань нарушил запрет, он больше не появится, что если…       — Ибо! Ибо! Ибо! — кричал он в каком-то уже диком исступлении и, не глядя под ноги, всё бежал и бежал вперед, ощущая, как панический ужас и безвозвратность потери засасывают его в пустую, гулкую воронку, где был слышен его голос, и больше — ничего… Он вдруг опять запнулся, и начал падать. Зажмурившись и понимая, что на той скорости, которую развил, падение ничем хорошим не закончится, он даже попытался сгруппироваться и вдруг почувствовал, как его сильно и грубо выхватила, вырвала из падения, горячая крепкая рука. Оставила. Остановила…       — Я здесь, — услышал он тихий голос, доносящийся откуда-то издалека и тут же громко, отчаянным криком: — Я здесь!       Сяо Чжань почувствовал резкую боль в груди, его во что-то сильно вжало, и тут же закрутило и затрясло, так сильно, что не хватало дыхания. Но рука держала, не давая ногам подломиться, а гробовая, давящая на уши тишина, в одно мгновение наполнилась шумом и ошеломляющей какофонией звуков, а он сам, только что разрываемый на куски вспышкой нестерпимой боли, вдруг оказался в объятиях горячих сильных рук. Они держали так крепко, что было не вдохнуть и очень хотелось поднять голову, и посмотреть, кто-же или что же издает такие громкие звуки, но руки не давали — голова Сяо Чжаня была плотно прижата к широкому плечу.       — Ибо, — сдавленно прохрипел Сяо Чжань. — Ибо… Это ты? Ты… задушишь меня.       — Я, Чжань-гэ, я, — выдохнул тот, согревая дыханием макушку. — Небо, гэ.       — Ибо, — простонал Сяо Чжань с облегчением ощущая силу и тепло его тела. — Почему тут так громко?       — Громко? Ох, я не замечаю… Сейчас, гэ, — прошептал Ван Ибо, а потом вдруг не терпящим возражения тоном, громко и властно произнес: — Тихо!       Звуки мгновенно стихли.       — Тебя внесло в их мир, гэ, — почти в самое ухо прошептал Ван Ибо. — Я тебя сейчас отпущу, ладно? Медленно открывай глаза, ничего страшного ты не увидишь, просто не пугайся. Готов?       — Да, — нетерпеливо выдохнул Сяо Чжань, так и продолжая упираться лицом в чужое плечо и чувствуя, как державшие его руки медленно ослабевают хватку, как наполняется воздухом грудь, как почти сносит от аромата каких-то цветов и еды, оглушает вполне обычными человеческими звуками: разговорами, музыкой, стуком посуды, смехом, кашлем. — Ты рядом?       — Да, и буду всегда, — ответил Ван Ибо и Сяо Чжань открыл глаза. Первым, что он увидел, было широкое плечо, затянутое в черный хлопок футболки, вторым — Марианскую впадину его глаз. Ван Ибо не отпустил, мягко приподнял за подбородок, заставляя встретиться с ним взглядом. — Я всегда буду рядом, — настойчиво повторил он. — Теперь смотри.       Сяо Чжань потер уши, медленно развернулся и сухо сглотнул: зеленый ковер куда-то испарился, они стояли в центре большой площади, а вокруг, в нетерпеливом ожидании застыло около сотни человек. Они, не сводя глаз, смотрели на Сяо Чжаня, которого Ван Ибо мягко поддерживал под локоть. Позади виднелись крыши небольших разномастных домишек, утопающих в шелестящих зеленых кронах деревьев и удивляющих яркостью цветущих кустарников.       — Можете продолжать, только спокойно, ваш мир оглушает, — строго обратился Ван Ибо к стоящим в ожидании людям, выходя вперед и прикрывая Сяо Чжаня шириной своих плеч.       — Красавчик! Какой же он красавчик, — со всех сторон тут же послышались восхищенные возгласы. — Как же здорово, что у нас теперь есть такой красивый человек, ещё, наверняка он удивительно талантлив…       — Я…, — Сяо Чжань напрягся и растерянно покосился на Ван Ибо, но увидев, что тот едва заметно улыбнулся краешком губ, расслабился и мягко улыбнулся. — Я…       — Им не обязательно отвечать, Чжань-гэ, я потом объясню, — на ухо прошептал Ван Ибо, нежно сжимая руку, и громко обратился к десяткам восторженных ждущих глаз: — Представляю новых жителей острова — Дениса и Елену Васильевых, как вам известно, они русские и Елена, буквально сразу, как ступила на остров, получила дом, в котором её уже ждал Денис. Елена — скрипачка, работала в знаменитом русском оркестре. Денис — олимпийский медалист, фигурист…       — Постой, Смотритель, — делая шаг вперед, с усмешкой перебил его итальянец Паоло. — Русские успеют, никуда не денутся, у них есть дом, и, если честно, все, кто хотел с ними уже познакомились. Мы хотели бы узнать твою пару! — площадь заполнилась криками одобрения.       — Я не…, — начал Ван Ибо, но Сяо Чжань не дав ему договорить выступил вперед:       — Меня зовут Сяо Чжань, — он лучезарно улыбнулся, затылком ощущая, как Ван Ибо досадливо качает головой. — Никаких особых талантов у меня нет. Я просто искал тут человека….       — А я Паоло. Твой итальянский великолепен! — сверкнув белым зубом с улыбкой перебил его итальянец, склоняясь в низком поклоне.       — Его американский английский превосходен, — выкрикнул американец Ник.       — Перестаньте, он же прекрасно говорит на французском! — невозмутимо перебил всех высокий сухой старик, державший за руку старушку, похожую на одуванчик — её седые пушистые волосы, казалось могут разлететься в стороны от малейшего дуновения ветра.       — Идиоты! Он же говорит на урду! — подбоченясь, плавно виляя бедрами, вперед вышла средних лет индианка.       — Нет…, — ничего не понимая, неуверенно пробормотал Сяо Чжань. — Я говорю только на китайском.       — Это у них глум такой, — выдохнул Ван Ибо. — Не обращай внимания. Они не злые — им просто скучно. На острове один язык и все друг друга понимают, но к каждому новенькому докопаться — прямо долгом своим считают.       — А, я понял, — фыркнул Сяо Чжань и громко продолжил: — Я ищу Ли Бая и его жену, только с ними я буду общаться. Они китайцы, мы друг друга поймем.       — Мы с женой будем рады, если вы заглянете в гости. Я — Ли Бай, — сделал шаг вперед невысокий мужчина с забранными в маленький хвостик волосами.       — Эй, вот не надо тут, — тут же закипятились больше десятка человек. — Каждая пара будет счастлива, если Смотритель вместе со своей парой пожалует в гости.       — И мы! И мы! Это нечестно, — неслось отовсюду. Сяо Чжань пытался считать глазами реакцию людей, плохо понимая причину их недовольства, хотя и недовольством то это нельзя было назвать… Скорее, это было похоже на умышленное разжигание в толпе некоего нерва, который бы дал энергию для следующего всплеска — так бывает, когда сидишь в компании, и вдруг наступившая пауза слишком затягивается, люди ищут какую-то новую тему для разговора.       Но нестройный шум вдруг прорезал новый звук, настолько пронзительный и чистый, что все мгновенно замолчали — на площадь вышла высокая женщина, одетая в длинное строгое черное платье. Её светлые, цвета спелой пшеницы волосы были уложены в тяжелый низкий пучок, склоненная голова поддерживала лежащую на её плече скрипку, а правая рука, держащая тонкий смычок, плавно двигалась, извлекая первые звуки, от которых тело осыпало мурашками и холодели кончики пальцев…       Мгновенно забыв о Сяо Чжане, всё своё внимание толпа переключила на женщину, на музыку, заставлявшую чаще биться сердца. Мелодия плавно заливала площадь и уносилась вверх, куда-то к облакам…       — я так хочу ещё раз увидеть, как ты радуешься первому снегу, — пела скрипка плавным легато,       — а я всегда ругал тебя, когда ты плакала, бог мой, плачь сколько хочешь, я ведь понимаю, что это просто слезы и иногда им не нужно причин…, — извинялась мелодия нежным пиано,       — а помнишь, ты любила танцевать, а я стеснялся, мне казалось, что ты танцуешь, как робот, но боже мой, как же я это любил…, — звук повисал и задумывался на долгом фермато,       — помнишь, сначала ты прятал слезы, когда кино было достойно слез, а потом мы хлюпали носами вместе, и в этом было такое единение…, помнишь…? — мелодия вопросом взмывала вверх,       — а помнишь день, когда я родила Адель? Помнишь, утром, когда начались схватки, ты рассыпал по полу спички и заставлял меня их собирать, чтобы быстрее отошли воды…? — шептала скрипка едва слышным пианиссимо,       — ты просто взял меня за руку, тогда, в школе… и я на век стала твоей…,       — а я навек твоим…, — стремительно скатывалась виртуозным пассажем…       — Ты помнишь? Помнишь? Помнишь? — пела скрипка. — Так было… и, наверное, будет еще, но не с нами, не с нами….       Музыка, этот упорядоченный набор акустических волн различной амплитуды, тембра и частоты растворялась в воздухе точно так же, как и человеческая жизнь.       — Как красиво, — восхищенно протянул Сяо Чжань, повернувшись к Ван Ибо и тут же столкнувшись взглядом с тишиной его глаз. — Как красиво, слушал бы и слушал…       — Пойдем, гэ, — Сяо Чжань поморщился — голос Ван Ибо слишком грубо вырывал из волшебных переливов скрипки, да и скрипачка, Елена Васильева, была чудо как хороша. Она стояла совсем рядом с Сяо Чжанем, подолом её длинного платья играл ветер, скрипка дрожала в её руках, а Денис, её муж, стоял рядом, так близко, что если бы женщина сделала шаг назад, непременно бы очутилась в его объятиях.       — Давай ещё послушаем, а? — Сяо Чжань протянул руку и тут же его пальцы накрыла и мягко сжала горячая широкая ладонь.       — Хватит, — мотнул головой Ван Ибо. — Это их мир. Нам тут не место… — он упрямо потянул Сяо Чжаня за собой, уводя его с людной площади и скрывая в сумраке, уже плотно накрывшем переулки. Толпа плавно покачиваясь, полностью отдавшись во власть музыки, не обратила на них никакого внимания.       — Почему нельзя послушать? Она прекрасно играет, я понимаю, я учился в детстве, — Сяо Чжань сделал несколько шагов, послушно следуя за Ван Ибо, но вдруг резко остановился, с досадой дернув его за руку и едва не заставляя подскочить.       — Тебе нужна причина? — бросил Ван Ибо из-за плеча, продолжая упрямо тянуть его за собой. — Нужна причина тебе, гэ? Ну так вот она, — не выпуская руки, Ван Ибо плечом раздвинул ветви ивы, тонкими косами спускающимися до земли, втолкнул Сяо Чжаня в образованную кроной укромную беседку и прижал к шершавому стволу. Его рот тут же накрыли горячие, до одури нетерпеливые губы. Они кусали и мяли, вылизывали и ласкали, вбирали и отдавали, Ван Ибо просто питал его своей энергией — Сяо Чжань мог бы поклясться — он чувствовал это. Губы Ван Ибо — жесткие, торопливые, жадные, уже не хотели поцелуев, не хотели мягкости, растеряли сомнения. Но разве Сяо Чжань сомневался? Он отвечал, страстно и пылко, его искусанные губы горели, а Ван Ибо пил и пил его, вонзаясь языком в его рот, и руки с жадностью скользили по телу, не в силах сдерживать с каждой секундой нарастающую жгучую страсть.       Вдруг в домике, прячущимся за деревом, зажегся тусклый свет и скрипнула створка открывающегося окна.       — Кто здесь? — раздался медленный старческий голос.       — Простите, Старейшина Цзинь, — с досадой прохрипел Ван Ибо, вынужденный разорвать поцелуй. — Отдыхайте.       Схватив Сяо Чжаня за запястье, он потащил его за собой.       — Пойдем скорее, мы можем только на маяке, — нетерпеливо произнес он, почти перейдя на бег и Сяо Чжань, не выдержав этой странной гонки, выдернул руку, резко остановившись.       — Не беги, мы успеем, я никуда не денусь, — судорожно выдохнул он. — Дай мне хоть немного оглядеться, хоть что-то мне объясни.       — Чжань-гэ, — Ван Ибо остановился и потряс головой, пытаясь прийти в себя. — Да, прости, я что-то… Просто слишком долго был один…       — Оголодал? — наклонив голову, фыркнул Сяо Чжань и с усмешкой сложил на груди руки.       — Угу.       — Ну, как бы, я понимаю, — протянул он, лукаво прищурившись, — и, как бы, полностью поддерживаю твои стремления, но пока мы возвращаемся, я бы лучше посмотрел по сторонам, а не скакал за тобой взбесившейся обезьяной, боясь запнуться или наступить в темноте на какую-нибудь гулящую кошку.       — Тут нет кошек, — качнул головой Ван Ибо.       — Ну, собаку, белку, скунса, — зябко передернул плечами Сяо Чжань, стало прохладно, что было довольно странно на тропическом острове.       — На острове нет животных.       — Как? — Сяо Чжань обхватил себя руками и, зябко потирая предплечья озадаченно посмотрел на Ван Ибо.       — Пойдем, ладно? Тут холодно, это дом русских, дальше будет теплее, — сказал Ван Ибо подойдя вплотную, обхватывая за запястье, и снова пряча его ладонь в своей широкой, горячей руке.       — Только ты рассказывай, ладно? — вопросительно заглянул ему в глаза Сяо Чжань. — Меня сейчас разорвет от вопросов. Почему у дома русских холодно?       — Каждый прибывший создает себе свой идеальный дом, — нехотя начал Ван Ибо. — Создает, рисуя его в собственном воображении. Русские не представляют себе жизни при тридцатиградусной жаре, такая погода для них мучение. Для них комфортны плюс двадцать, поэтому температура у них во дворе именно такая. Южане любят тепло, а над домом английской пары всегда дождливо… Тут, можно сказать, идеальный утопичный мир в миниатюре. Люди разных национальностей живут вместе, никто не ссорится ни по финансовым, ни по религиозным вопросам. У каждого жителя острова есть пара, за которую он не задумываясь отдал жизнь. Это звучит странно, но…       — Подожди, — остановил его Сяо Чжань. — Я не понимаю. Как они появляются здесь?       — Про яхту я уже говорил. Кто и как отбирает пары, как безутешный супруг или супруга узнают, что им выпал такой «счастливый шанс» — я не знаю. Пока на остров не высаживается живой, на нем нет и мертвеца, ну…, если, конечно, так можно сказать. Короче, всё зависит именно от живого. Я встречаю вновь прибывшего на берегу, он, точно так же, как и ты, видит перед собой только зеленый склон. На самом деле видит именно так, как остров и выглядит в нашем мире. Зеленый склон и одинокий маяк, стоящий на его вершине, — Ван Ибо говорил и быстро шел вверх по удивительно прямой и ровной дорожке, крепко держа его за руку. Стараясь не пропустить ни слова Сяо Чжань заинтересованно крутил головой, разглядывая домики, стоящие по обе стороны от дорожки. Дома были небольшими, но самой разной формы и архитектуры. Над входом в каждый дворик висел фонарь, и они тоже были абсолютно разными. От такого буйного, даже безумного смешения стилей, рябило в глазах, но, как бы там ни было, каждый домик притягивал взгляд, каждый хотелось рассматривать.       — Мы придем сюда днем? — спросил Сяо Чжань, указывая рукой на маленький домик с выбеленными стенами, фасад которого был весь увит крупными розовыми бутонами. Света в окнах не было, но у входа мягким светился изящный бронзовый фонарь. — Тут так красиво, я хотел бы получше рассмотреть, а может быть даже посидеть на лавочке, вдыхая аромат розовых кустов.       — Это дом Лали и Поля Меньян, — пояснил Ван Ибо. — Они прибыли на остров вместе с Ли Баем и да, вполне неплохо устроились. Посмотреть придем, но, гэ, пообещай мне, что ты не станешь сближаться ни с кем из жителей, и не станешь входить в их дома. Они будут звать, их гостеприимство беспредельно, но ты…, — Ван Ибо повернулся и внимательно посмотрел на Сяо Чжаня и тот опять изумился, насколько же глубоки и бездонны были его глаза. — Не ходи, ладно? Один не ходи ни в коем случае.       — Это опасно? — озабоченно спросил Сяо Чжань, чувствуя, как от слов, сказанных Ван Ибо по спине пробежал неприятный холодок.       — Я не знаю…       — Ты что, никогда не заходил к ним в дома?       — Я захожу, часто, но не забывай, я — смотритель, ты же…, — Ван Ибо замолчал.       — Я гость, — подхватил Сяо Чжань, легонько наваливаясь ему на плечо. — Я понял, не волнуйся, внутрь заходить я не буду.       — Гость? — выдохнул Ван Ибо. — Не знаю… Ты не должен быть здесь априори. Ты не должен дышать этим воздухом, не должен пить воду из этих скважин. Это параллельный мир, но как бы я хотел, чтобы мы с тобой без потерь смогли выбраться отсюда…       — Но почему? — изумился Сяо Чжань. — Пусть этот мир утопичен, но он же совершенен! Любящие люди соединяются и умирают в один день, разве это не рай, не небесные чертоги, где дозволено жить только лучшим? Или ты боишься, что раз я тут оказался как будто незаконно, то и цену мне придется заплатить слишком высокую, так?       — Не знаю, Чжань-гэ, — шумно выдохнул Ван Ибо, сжимая спрятанную в его руке ладонь Сяо Чжаня. — Я не знаю…       Едва переступив порог маяка, они слились в жадном, неистовом поцелуе. Теперь уже ни один, ни второй не смогли бы остановиться, настолько им обоим необходимо было обладать друг другом. В этой потребности было что-то животное и дикое, истинное и неостановимое, вечное — как сама жизнь. Их разгоряченные страстью тела жарко сплетались воедино. Руки жадно вцеплялись в кожу, скользили по влажной от пота спине, мяли и захватывали, а ноги прижимали, сковывали кольцом, обхватывали, не отпускали. Губы слизывали с лица жемчужинки пота и слез, а вдоха было мало, чтобы надышаться, чтобы собрать с тела любимого его запах, чтобы слиться с ним, став его частью. В тяжелом прерывистом дыхании и хриплых сладострастных стонах, тонул звук мерных глухих шлепков тела о тело — Ван Ибо мощно вбивался, Сяо Чжань страстно и голодно вбирал. Заполняя собой, один отдавал, — другой же присваивал, забирал себе, привязывал. С животной жадностью они растворялись в страсти, с человеческой нежностью бесконечно шептали слова любви, пока вечно одинокую комнату смотрителя старого маяка не заполнили два громких хриплых стона, слившийся в один, длинный и сладкий стон освобождения. Два человека обменялись сердцами, становясь единым целым. Будто рождаясь заново…       Едва проснувшись Сяо Чжань испуганно замер, понимая, что случившиеся с ним вчера просто не могло быть правдой, что это немыслимо, невозможно, но, ещё не открывая глаз, а лишь прислушиваясь к своим ощущениям, он с облегчением почувствовал тепло чужого дыхания на своей макушке, приятную тяжесть широкой ладони, давящей на грудь, почувствовал, как сзади приятно тянет от жара и страсти прошедшей ночи, как горят распухшие от поцелуев, растерзанные губы, как спины касается крепкая сильная грудь, как налитый утренней силой член Ван Ибо упирается ему между ягодиц.       Почему так произошло? Как так случилось? Ведь он не провел на острове еще и двух суток, но без раздумий был готов отдать жизнь за человека, который грел его сейчас в сонных объятиях своих сильных рук. Сяо Чжань нежно коснулся пальцами тыльной стороны ладони, лежавшей на его груди: именно тут татуировка была самой плотной. Он совсем не разбирался в видах и стилях, но назвал бы это этникой с использованием различных шрифтов. Казалось, татуировка сосредотачивалась, брала свое начало в кончиках пальцев и, оплетая их сложным узором, закручиваясь по спирали. Буквы и слова, иероглифы и вязь переплетались между собой, образуя многогранный и сложный, состоящий всего из одной фразы узор. Запястье, локоть, предплечье — вся рука Ван Ибо была черна от покрывавших ее знаков. На плече узор становился рассеянней и легче, опоясывая его он уходил и прятался в подмышечной впадине и по правой стороне тела сбегал вниз, чтобы в ноге опять стать плотным, почти не оставляющим пробелов, сплошным чёрным чулком.       Сяо Чжань закрыл глаза, вспоминая свои ощущения от прикосновения своих губ к этим узорам — он не мог вчера оторваться от тела Ван Ибо, а тот не мог оторваться тоже. Они мяли и вертели друг друга, осыпая кожу поцелуями-укусами, оставляя на теле друг друга саднящие, пылающие метки.       Ощутив, как от воспоминания тело снова томится желанием, Сяо Чжань притерся ближе, потираясь ягодицами о горячую выпирающую плоть.       — Чжань-гэ, — хрипло прошептал Ван Ибо. — Я боялся проснуться и не почувствовать тебя рядом… Ты не исчез?       — Я здесь, — заведя руку назад, Сяо Чжань стиснул крепкую ягодицу Ван Ибо, заставляя его прижаться ближе.       — Ох, бао, — выдохнул тот, переворачивая Сяо Чжаня на живот и распластывая его по сбитому шелку простыней. И опять старый маяк наполнился неудержимыми стонами удовольствия и неровным дыханием страсти, звуком тянущихся друг к другу тел и шепотом признаний. Утолив первый острый голод ночью, Ван Ибо был сейчас невероятно нежен. Его руки скользили по спине и ягодицам, поддерживая и согревая. Горячий язык вылизывал самые потаенные уголки, а Сяо Чжань, нисколько не стесняясь, цветком раскрывался под ним, хрипло умоляя не останавливаться…