Надломленный

***

— Расскажешь о брате?       Дэрил останавливается, тут же ощущая жгучую усталость в мышцах; переводит дыхание и поднимает вопросительный взгляд на не менее измотанного Рика. Двуручная пила, оставленная в пахучей сосне, ярко отблёскивает на свету и слепит глаза. В голове — ничего, кроме звенящей пустоты. Он вытирает пот со лба тыльной стороной ладони, но поняв, что это нихрена не поможет, медленно разгибается и тянется к красной бандане в заднем кармане джинсов. Левую сторону поясницы тут же скручивает пронзительным спазмом, и приходится зашипеть сквозь зубы. Рик сочувственно опускает голову, чтобы Диксон не увидел его саркастичную ухмылку. Если он ещё и про старость-не-в-радость пошутит, точно будет пилить брёвна в гордом одиночестве. — У нас на носу война с шайкой Нигана, а им приспичило строить новый курятник, — Дэрил игнорирует прозвучавший вопрос и бесцельно озирается по сторонам, щуря глаза под палящим солнцем, — ещё и в такое пекло, — красная ткань скользит по взмокшей шее и уже через пару прикосновений её можно выжимать двумя руками.       Граймс продолжает стоять, согнувшись и устало опираясь на деревянного козла, на котором они уже второй час пилят брёвна. В такую жару не помешала бы хоть какая-то кепка, а ещё лучше — шезлонг под большим зонтом у бассейна. И терпкий освежающий мохито. Предел всех мечтаний.       Этот день было решено посвятить укреплению стен и налаживанию работы караулов и патрулей. Дуайт выдал планы Нигана и дал слово. Слово предателя против их плачевного опыта из прошлого — всё, что у них было, и всё, на что оставалось надеяться. Конфликт с бандой Нигана действительно давно перешёл на новый уровень, его больше нельзя было назвать проблемной ситуацией или неудачной стычкой; это было тяжело признавать, но лучше всего на эту роль подходило слово «противостояние», плавно перетекающее в слово «война». И хоть вся Александрия уже с утра готовилась к обороне, Рик не смог проигнорировать просьбу помочь с расширением курятника. Что-что, а насест они вместе с Дэрилом ещё не мастерили. Рик занимался этим в одиночку. Тогда, в тюрьме, он возился со всем чем можно, будь то строительство загонов, заготовки кормов или саженцы да вечные поливы, подвязки, прополки и всё тому подобное. Хершел научил его, и это стало его спасением. Строить курятник во время войны — напоминание о том, что они ещё живы. — Не расскажешь? — повторяет Рик, не желая принимать ловкий уход от своего вопроса. — Да нечего о нём рассказывать, — Дэрил топчется на месте, смотря себе под ноги, — ты и так всё знаешь. — В итоге… он ведь оказался неплохим человеком.       Перед глазами проносятся воспоминания. В чём-то Мерл был похож на отца. Во многом похож. Мог ударить, но только по делу. Не в своё удовольствие, а, как он считал, из лучших побуждений. Воспитание настоящего мужчины — вот как он это называл. Мог похлопать по плечу, когда Дэрил делал всё как надо или когда слишком долго унывал. Иногда — даже обнять. Каждый поход в магазин он мог умыкнуть что-то, сунув в карман, лишь бы сэкономить, но на чаевые проституткам никогда не скупился. Не матерился только тогда, когда вспоминал мать. Очень редко, но Мерл был способен на любовь — как в тот день, когда повёл за собой ходячих прямиком на Губернатора ради группы, к которой на самом деле не принадлежал, но частью которой был Дэрил. Решил показать, как ему жаль, что не защитил его в детстве. Чёрт, а ведь у него мог быть шанс. И хоть Мерл его просрал, как и все шансы в своей жизни, сделал он это гордо. И громко.       Дэрил наконец поворачивается к Граймсу лицом и пристально смотрит из-под упавших на глаза прядей: — Я давно перестал понимать разницу между плохими и хорошими людьми. — Ты лучше всех видишь эту разницу, — Рик говорит с едва скрываемым восхищением, и это ощущается, как дежавю. Что-то подобное уже говорил ему Аарон, когда предлагал вступить в ряды рекрутёров и вместе искать хороших людей. — Давай дальше пилить, — Дэрил задумчиво почёсывает отросшую щетину, делает шаг вперёд и наклоняется к Рику, опуская взгляд и берясь за свой край пилы.       Звуки монотонного скрежета снова наполняют улицу, пока в памяти закольцовывается воспоминание об одном вечере. Их лучшие времена в тюрьме, когда Мерл был одним из членов группы. Пусть и на короткое время, но те моменты точно не были лишними среди дней, которые оба Диксона провели бок о бок. Дни, которые они провели, будучи на равных. В тот вечер Мерл молча поднялся на помост, заменявший Дэрилу какой-никакой личный угол в камере — с первого дня в тюрьме он сказал Рику, что «не будет спать в клетке», и был верен своим словам до конца. Мерл тогда опёрся спиной о стену напротив его импровизированной койки на полу и долго смотрел на него, кусая губы. Он всегда так делал, когда обдумывал что-то. Глухой и скрипучий голос впечатывал в Дэрила каждое слово одно за другим, как удары обрушивают на бойцовскую грушу. «Я видел, как ты смотришь на него, братец». В тот момент шея непроизвольно вжалась в плечи, он отвёл взгляд и впервые за долгое время почувствовал себя совсем беззащитным, раскрытым, как на ладони, человеком, которым он всегда был перед братом. Слишком поздно вспомнил, что на самом деле давным-давно научился играть; научился маскироваться, мимикрировать и отбиваться от любых изобличений. Он ответил гордо и сухо: «Никак я на него не смотрю». Дрожь в голосе подвела, хоть Мерлу и не нужны были никакие доказательства. Едва заметная ухмылка быстро сошла с его лица, и оно сразу стало пугающе серьёзным. Мерл не отводил взгляд, и, кажется, каждую секунду читал ровно по одной мысли своего брата. По одной мысли о Рике Граймсе. «Знаю, что ты упрямый, как баран, но дам тебе один бесценный совет. Не возвращайся к этому дерьму. Хотя бы пока я жив». Он постоял ещё полминуты без слов и спустился по лестнице вниз, оставив Дэрила наедине с воспоминаниями о том самом дерьме из прошлого. В ту ночь Дэрил не спал, как не спит и сейчас, но уже из-за нового дерьма из прошлого. Прошлое вообще не было его коньком.       Рик, кажется, уже вполне смирившийся с нежеланием Диксона ворошить воспоминания, молча тянет пилу на себя и в нужный момент раз за разом ослабляет силу, поддаваясь чужому рывку. Вновь воцарившаяся тишина неприятно обволакивает, и Дэрил всё же решается её нарушить: — Мерл почти всегда был говнюком. В какой-то степени он заменял мне отца до тех пор, пока не свалил. — Какая у вас была разница? — Почти двенадцать лет, — пила быстро ходит взад-вперёд, и уже после пары фраз Дэрил понимает, что лучше говорить по паре слов с чёткими перерывами на вдох-выдох, чтобы не сбиться с ритма. Запыхаться с пилой в руках перед Граймсом было бы тем ещё позором. — Однажды он свалил и отец полностью переключился на меня. — Мерл сразу ушёл в армию? — Нет. После школы он просто ушёл из дома. Ему было девятнадцать, а мне почти восемь. Какое-то время зависал у барыги. Помогал в сбыте. А когда скуку перестали разбавлять даже приходы от мета, подался в вояки. Несколько лет размахивал пушками в Ливии, Иране и… — пила неожиданно застревает в древесине. Дэрила протягивает по инерции вперёд за рукой Рика и он едва успевает остановиться, чтобы не врезаться в чужое лицо. Граймса это будто почти не смущает, он всё также ждёт продолжения истории, лишь единожды роняя взгляд на приоткрытые губы Диксона, — и… и ещё в чём-то там на –ан, — пока он заканчивает эту чертовски длинную фразу, выдыхая последние слова шёпотом буквально в губы Рика, внутри всё кричит о том, что нужно отстраниться как можно скорее, отвернуться, что угодно, но только не продолжать пялиться, как последний идиот.       Граймс пытается высвободить пилу, Дэрил — вернуть себе равновесие заодно с напускной уверенностью в том, что Рик не придал этому никакого значения. Он продирает горло и продолжает как ни в чем не бывало: — Через несколько лет Мерл въебал офицеру по роже и отправился за решётку на полтора года. Звучит, как сраный анекдот, да? — Ты до сих пор обижен на него за это? — Рик с усилием дёргает пилу на себя, и та наконец поддаётся, — ну… что он бросил тебя в детстве. — Не знаю. Может, на его месте я бы тоже сбежал. — Не думаю, — Граймс наклоняется ниже, крепче берясь за свою сторону. Дэрил повторяет за ним. Первым тянет на себя Рик. — Он вернулся, когда мне было почти шестнадцать. Ну как вернулся… вернулся он разве что к сбыту, жил опять по притонам. Даже со мной встречался вне дома, чтобы не видеть отца… боялся, что убьёт его и снова сядет. — Разве он не хотел забрать тебя оттуда? — на лице Рика тут же появилось осуждение, — он же понимал, что… — Он не знал, — резко и уверенно отрезает Дэрил, — пока Мерл жил с нами, а я ещё пешком под стол ходил, отец почти не поднимал на меня руку. Зато я помню, как он колотил Мерла. А потом… может, он и догадывался, но не решался спросить, а я никогда не говорил ему. Не хотел, чтоб он чувствовал себя виноватой скотиной.       Дэрил из последних сил старается делать вид, что совсем не устал, но мышцы начинают подводить и он резко останавливается с досадой на лице. Рик снова выдаёт эту еле заметную улыбку, слишком похожую на утешительный приз. Дэрилу не помешало бы узнать о том, что Граймс вёл ту же игру; будто им по десять лет, и самое важное — это победить в чём бы то ни было. Рост — выше, прыжок — дальше, дыхалка — крепче; в конце концов, у кого длиннее. Тоже ведь победа? Что-то из обычной мальчишеской жизни. И прямо сейчас Рик пытается не расколоться: у самого руки уже давно подрагивают.       Граймс понимает, что залез в душу. А Дэрил, на удивление, впустил. Они никогда не говорили о старшем Диксоне со дня его смерти, хотя стоило бы.       Те дни, проведённые с Мерлом в лесу, жили только в памяти Дэрила. И хоть он ушёл на короткое время, внутренний голос не забывал то и дело напоминать об этом даже спустя столько лет. «Уйти» не было подходящим словом. Он оставил свою группу. Рика. Взял и просто бросил. Тогда это казалось правильным, сейчас же это выглядело глупо. Когда пришлось сказать о своём решении Граймсу, стоя на дороге под пристальными взглядами остальных, он даже почувствовал что-то сродни гордости. Если утопические иллюзии о Рике невозможно было притворить в жизнь, значит можно было показать этой жизни средний палец и уйти с гордо поднятой головой. Попытаться забыть, обрубить всё на корню и вернуться с небес на землю. Позволить брату вернуть себя на землю. Показать и Рику, и себе самому, что есть другой человек, за которым он смело пойдёт. И пусть этот человек приведёт его только к гадкому и омерзительному прошлому, это была родная кровь.       Очень скоро осознание застало врасплох. Он не мог идти за Мерлом, больше нет. Оказалось, что он нашёл свой собственный путь — Рик ему показал. Когда рубашка с треском разорвалась на его спине, для них с Мерлом всё разделилось на до и после. Дэрил не хотел смотреть брату в глаза, но всё равно увидел это: горечь и сожаление, которыми Мерл будет изводить себя до самой смерти. Он и погиб-то из-за угрызений совести: решил одним махом загладить вину и показать, на что на самом деле способен ради брата.       Всё ещё переводя дыхание, Дэрил продолжает, решая раз и навсегда раскрыть все карты: — Отец умер через два года. Мы похоронили его в лесу, недалеко от дома. Мерл даже крест сделал. После этого мы жили вдвоём, а когда всё началось, отправились в Атланту. Вот и вся история. А узнал он об этом, когда я ушёл вместе с ним, тогда, в тюрьме. И… я понял, что ему правда было жаль.       Дэрил замолкает, считая, что сказал уже предостаточно, но взгляд Рика под нахмуренными бровями становится только любопытнее, будто на уме у него еще десятки вопросов, в каждом из которых по десять пунктов. Хоть было немало возможностей, Диксон почти уверен, что Рик никогда не видел шрамы на его спине. И впервые за всю жизнь Дэрил позволяет себе представить, как к ним кто-то прикасается; что он не будет стыдиться и не станет зол только от того, что кто-то может проявить к нему жалость. Рик уверенно отвечает, что Мерл целиком и полностью загладил свою вину, отправившись на верную смерть в Вудбери к Губернатору. Его речь наполнена умными и красивыми словами — как и всегда — и это звучит действительно хорошо, хоть и немного пафосно. Дэрил бросает в ответ лишь тихое «может быть», думая, о том, что было бы, не увидь Мерл в тот день уродливые рубцы на его спине.       Возможно, он всё ещё мог быть жив.

***

      Эта ночь была совсем непохожа на предыдущую. Может, свою роль сыграла усталость от ударной работы днём, или запеканка, которой накормила их вечером Кэрол, усыпила всю тревогу, а может, просто хотелось забыться, и мозг наконец пошёл на уступки — Дэрил заснул в ту же секунду, как голова коснулась подушки. Диван ощущался, как мягкие перины на райских облаках, и это почти полностью заглушало желание чего-то большего. Казалось, оно осталось в далёком прошлом — желание чего-то человеческого. Кожей к коже, глаза в глаза. Роскошь, которая рано или поздно находила каждого вокруг, но его упрямо обходила стороной. Оставалось убеждать себя в том, что ничего из этого ему не нужно.       Дэрилу редко снились сны до начала. После — снились ходячие, которых с каждым разом становилось больше. В каждом таком сне он пытался оторваться по бесконечным лестницам, ведущим на крышу высотки. Понимал, что бежит в ловушку, но другого выхода не было. Лестницы путались с коридорами, коридоры сменялись заросшими лесами и так по кругу. В лесу он обычно находил свой старый дом. Он всегда был заброшенным и насквозь прогнившим, почти таким же, каким они с Мерлом его оставили. В каких-то снах стрелы были бесконечными, в каких-то — оставалась последняя, которую он никогда не решался потратить, и в конце концов ходячие рвали его на части. Иногда он видел отца, который пристально смотрел на него, держа в руке берёзовый прут, а затем поворачивался спиной и молча уходил в густые заросли. В некоторых снах погибал брат. В других — превращался у него на глазах. Если ничто иное не способно было напугать Диксона, то подобные сны о брате рано или поздно грозились довести до слёз. Когда в него впечатывался взгляд знакомых глаз под белой пеленой, он всегда просыпался в холодном поту, будто одного взгляда новоиспечённого ходячего хватало для того, чтобы убить его во сне и вернуть в реальность.       «Ты там портки не обмочил? Повизгивал так, будто тебя обламывали раз двадцать подряд».       «Да ладно тебе, не дуйся».       «Собирай своё барахло. До Атланты рукой подать. Найдём кого-нибудь, восстановим силы. Возьмём, что сможем, и двинем дальше».       Однажды сны стали новой реальностью: знакомая фигура, сгорбленная над растерзанным трупом, рвущаяся под зубами плоть и голодное нечеловеческое рычание. Медленно поднявшиеся на него красные глаза. Удар собственного сердца о рёбра в момент, когда всё стало ясно. Ещё никогда арбалет не казался таким неподъёмным, как в ту минуту — он тянул вниз с такой силой, будто его вес вот-вот сломает руки. Сил хватило только на бессмысленные и по-детски наивные толчки в грудь. Он бы продолжал отталкивать ещё тёплое тело до тех пор, пока колени не подогнулись бы от усталости, пока чужие зубы не вцепились бы в шею. Дэрил как никогда был близок к тому, чтобы согласиться. После всего, через что им пришлось пройти. Это казалось так просто — взять и сдаться — но в то же время было до боли обидно. И лишь мысль о Рике в последнюю секунду напомнила о том, что в руке всё ещё лежит нож.       Сон затягивает куда-то вглубь. Достаёт наспех запрятанные воспоминания одно за другим, кладёт на раскрытую ладонь и заставляет смотреть. Хочется открыть глаза, но что-то держит, приковав к дивану, будто связало по рукам и ногам. Шепчет на ухо: «иди и смотри». Он идёт и смотрит одно и то же день за днём. С первой встречи с Ниганом сны о брате сменились снами о Гленне. Каждый день в камере, каждую ночь в Королевстве, Хиллтопе и Александрии он видел море пузырящейся крови, которую впитывала в себя земля, оставляя на поверхности лишь разодранные ошмётки плоти. Рядом лежало тело. Пальцы рук ещё подрагивали, а где-то сзади разливался истошный беспомощный крик. В каждом таком сне он умоляет себя остановиться, кричит до потери голоса, но сам же снова и снова бросается вперёд, не сумев сдержать ненависть, в которой хотелось утопить Нигана. Он бросается вперед, и всё повторяется снова. Есть только одна секунда, когда он видит Гленна живым — секунда до того, как он всё испортит. Кровь. Раздробленный череп. Второе тело.       Взгляд Рика, обрушившийся на него, как топор на лежащую на плахе шею.       Иногда он видит то, что было после. Первые минуты дороги в Святилище. Ниган вздёргивает за подбородок испачканной битой, смотря на него с неподдельным любопытством — острые края колючей проволоки секут кожу после каждой неровности на дороге, и чужая кровь смешивается с собственной. Видя, как из его глаз катятся слёзы, Ниган скалит белые зубы. Единственное, что остаётся в голове в момент пробуждения, это сожаление о том, что в тот миг на чёртову биту невозможно было упасть грудью.       «Каков нагле-е-ец… Чертовски люблю таких!».       «Бешеный пёс, сорвавшийся с цепи. Сколько, оказывается, в тебе бесстрашия! Или это просто… досадное безрассудство и глупость? М-м?»       В такие ночи его встречала тишина. Он совсем не привык к тому, чтобы слёзы с щёк стирали чьи-то пальцы. Последний раз это делала мать, когда ему было пять или шесть. Отец за слёзы мог выпороть, Мерл — задразнить, называя нежной сестричкой Дэрилиной. Сначала это выводило из себя, но потом, будто выработался иммунитет, и было уже всё равно. Он связал свою нежность по рукам и ногам, спрятал где-то глубоко внутри, чтобы сохранить «на потом», но с тех пор больше не понимал, жива она или нет. Тишина после пробуждения всегда напоминала, что это не придумки воображения, что это всё было наяву и именно поэтому Мерл больше не спросит, какого хрена он скулит во сне; как и Гленн больше не опустит понимающий взгляд, сказав, что его тоже мучают кошмары.       «Дэрил».       Он совсем не привык к тому, чтобы слёзы с щёк стирали чьи-то пальцы, но чужое тепло упорно пробирается под кожу, а знакомый голос, будто за руки, вытягивает из топей. Дэрил боится открыть глаза, но пальцы, скользящие по щетине, ощущаются слишком реальными, как и чужое дыхание, едва дотрагивающееся до его лица. Сквозь влажные, слипшиеся ресницы он видит Рика, вглядывающегося в него своими небесно-голубыми глазами. Этот взгляд переполнен чуткостью и вниманием, переполнен так сильно, что, кажется, Граймс вот-вот рухнет рядом, и они будут молча пускать по одной скупой слезе по очереди вспоминая всех тех, кого потеряли. И пусть это было бы похоже на вечерний просмотр какой-то проходной мелодрамы двумя престарелыми и сентиментальными леди, в этом было бы куда больше правды, чем в вечно демонстрируемом друг другу хладнокровии и бесстрашии. Дэрил продолжает смотреть, удивляясь тому, как всё происходящее может не смущать Рика — тот не решается что-либо говорить, будто сам занят изучением чего-то нового, что только что открыл для себя впервые за долгое время. Морщина между его сведёнными бровями, как всегда, добавляет ему суровости, и этот контраст слишком серьёзного лица и чересчур нежных и трепетных прикосновений завораживает. Дэрил не может определиться, чего хочет больше: чтобы эти касания никогда не заканчивались или же как можно скорее провалиться сквозь землю вместе с этой чёртовой напрочь промокшей наволочкой в жёлтый цветочек. — Пост сдал, пост принял, да? — почти что шепчет Рик слишком низким для него голосом, пытаясь выдавить из себя что-то похожее на дружескую улыбку. Дэрил вспоминает предыдущую ночь. Он не видел, чтобы Граймс плакал, как девчонка, наоборот, даже проживая ужасный сон, он выглядел мужественно. Более чем. Диксон хмурит брови и ничего не отвечает. Рик заметно напрягается и, будто опомнившись, перестаёт искать влагу на чужом лице и отдёргивает руки. — Сколько ты поспал?       Дэрил приподнимается на локтях — хотя бы так, лишь бы не лежать пластом, когда над тобой почти что нависает Рик Граймс. Лучшая возможность на своей шкуре осознать это пресловутое «бойся своих желаний». — Может, часа три, — он ищет настенные часы и разочарованно закатывает глаза, когда понимает, что прошёл всего час. — Может… мне остаться? — неожиданно выпаливает Рик. — Ты ещё не пробовал засыпать… не один, — кончики его ушей заметно краснеют, и Диксону всё больше кажется, что на месте Граймса должен быть он. — Ну… в смысле, с кем-то рядом. То есть… я хотел сказать, что… — Да понял я, — Дэрил сам удивляется тому, насколько его ответ звучит раздражённо и скомкано. Он всегда огрызался, когда чувствовал себя загнанным в угол, и этот момент не был исключением. Следовало сначала подумать о том, чего Рику стоило решиться на такое своеобразное предложение, зная, что за любую жалость его могут послать далеко и надолго. Уже родное чувство вины вперемешку со стыдом скребёт где-то в груди, и Диксон, отведя взгляд, бормочет себе под нос тихое «ладно».       Пока Рик уходит наверх, Дэрила накрывает жгучая неловкость. Рик Граймс прямо сейчас ляжет на полу у его ног, лишь бы ему лучше спалось — звучит, как извращённая мечта, за которую чертовски стыдно, но в то же время от которой невероятно тепло. Куда смотреть? Как смотреть? О чём говорить? Говорить ли вообще? Лечь набок и отвернуться или продолжать лежать на спине?       «Твою ж мать».       Рик возвращается слишком быстро, бросает на пол у дивана пару пледов, подушку и одеяло. Не за этим ли он пришёл два дня назад? Не этого ли хотел так давно? Ждал несколько лет, в течение которых даже перестал ненавидеть себя за это; в течение которых прошёл каждую из стадий — отрицание, гнев, ещё что-то там и, в конце концов, смирение. Он научился не избегать Граймса, научился не обращать внимание на его увлечения новыми пассиями. Сначала Джесси, потом Мишонн. На его глазах Рик отдалялся и сближался с людьми, страдал и был счастливым, геройствовал и сгорал от безысходности и боли. Дэрил сгорал вместе с ним. Был лучшим другом. Стал братом. Его любили, с ним считались. Уважали. Это было бесценно и в то же время этого было чертовски мало. Одно единственное и глупое решение отделяло от того, чтобы разрушить самую ценную дружбу, которую Диксону посчастливилось испытать. Это решение — признаться Рику или без слов накрыть его губы своими — никогда не должно было быть принятым. Он портил слишком многое в жизни, и испортить что-то действительно хорошее, что с ним когда-либо случалось, было бы до ужаса глупо. Глупо ровно настолько, насколько было больно продолжать притворяться просто другом. — Это начинает быть похожим на ночёвку лучших подружек из средней школы, — отстранённо смотря в потолок, Дэрил пытается разрядить обстановку и выглядеть как ни в чем не бывало. Рик фыркает, слегка улыбнувшись, и укладывается на пол. — Тогда нам не хватает дешёвого алкоголя и холодной пиццы, — в его глазах на секунду появляется блеск, будто удалось вспомнить давно забытое прошлое. Он накрывается одеялом только наполовину и учтиво поворачивается спиной, ложась на бок; наверное, чтобы не смущать. Пару раз продрав горло, Рик замирает.       Дэрил бесшумно поворачивает голову и смотрит ему в затылок, позволяя своему вопросу вырваться до того, как он успел бы его обдумать: — Что тебе тогда снилось? — вопрос застаёт Рика врасплох. Дэрил слышит глубокий вдох и тут же начинает сомневаться в том, что стоило возвращаться к событиям прошлой ночи. Может, Рик тоже стыдился этого? — Ниган. Глаза Карла и черта на его руке, — голос Рика ни разу не дрогнул. Дэрил готов поспорить, что его глаза сейчас были наполнены ненавистью и злобой. — Я много думал… что бы я сделал, если бы весь его план не пошёл к чертям? В голове убеждаю себя, что выкрутился бы… замахнулся бы топором на него, и меня бы подстрелили или… не знаю, что угодно, — он шумно сглатывает и продолжает на тон тише; на тон растеряннее, — но какое-то зерно сомнения… оно не даёт покоя. Во сне я вижу, будто… замахиваюсь, а потом в глазах только кровь. Во рту. На руках. Везде. Кровь моего сына.       Дэрил обдумывает это какое-то время. Ставит себя на место Рика и убеждается, что поступил бы так же. Можно сказать, что он уже сделал так однажды, хоть результат и оказался совершенно непредсказуемым. С Ниганом ничего не могло быть предсказуемым. И может, если бы Рик тогда замахнулся на него топором, всё кончилось бы совсем по-другому. Гораздо хуже, чем есть и чем можно себе представить. — Ты бы нашёл другой выход. Не важно, какие карты у тебя на руках, ты всегда находишь выход, Рик, — Дэрил замечает, что теперь звучит совсем по-другому. Будто, когда он говорит с Граймсом, его голос живёт своей жизнью, и в этот раз он был наполнен искренностью и сочувствием. — Наверное, поэтому ты до сих пор жив. Все мы, — он понимает, что это слишком громкие и далеко не самые правдивые слова — многие погибли — но это определённо то, что Рику нужно было услышать. — Я ещё никогда не чувствовал себя так, будто меня заставляют жрать дерьмо, а я говорю за это «спасибо». Раньше всё было по-другому… помнишь? — Рик произносит каждое слово с особой горечью. Конечно, Дэрил помнил. И от этого их настоящее было куда труднее пережить, не теряя достоинства. — Теперь я жру дерьмо и говорю «спасибо», — Рик замолкает и шмыгает носом. — Мы выкарабкаемся, — Дэрил хотел бы посмотреть в его глаза прямо сейчас. Желание, чертовски странное для него, но такое сильное, что горло сдавливает спазмом, и последнее слово он цедит хриплым шёпотом, — вместе. — Не знаю, что бы делал без тебя.       Диксон оставляет не озвученным почти что скромное «я тоже». Что-то подсказывает, что это лучший момент для того, чтобы закончить трепаться о чувствах и наконец провалиться в сон. Возможно ли вообще заснуть, зная, что на расстоянии вытянутой руки лежит Рик Граймс? Кажется, это можно поставить в ряд с особо тяжкими преступлениями. Просто сделать усилие и дотянуться. Тихо сползти вниз, чтобы не разбудить, и почувствовать чужое тепло под пальцами. Почувствовать безопасность. Молиться богу, в которого он до сих пор не верит, о том, чтобы Рик на самом деле не спал и повернулся к нему лицом; чтобы посмотрел без замешательства, без злости. Чтобы…       Зубы скрипят друг о друга. Он думает об этом слишком долго, но сонливость так и не приходит — наоборот развеивается почти полностью. Остаётся только усталость вместе с досадными метаниями, в то время как Рик уже, кажется, видит седьмой сон — его левое плечо плавно поднимается и опускается, а вдохи раз через раз сопровождаются мирным сопением. В конце концов, Дэрил сдаётся: тихо встаёт, садясь на диване, накидывает на плечи своё одеяло и спустя пару выверенных движений, как крадущаяся ночью рысь, бесшумно сползает на пол. Он ложится в небольшое пространство между диваном и спиной Рика, утыкаясь лбом в чужую шею. Это ощущается до ужаса неловко. По-детски. Точно также, как в те ночи, когда отец в очередной раз пропадал, и он, ещё совсем маленький, прибегал в кровать к матери, по пути опрокидывая стоящие на полу пустые бутылки. Забирался на жёсткий матрас, прожжённый в разных местах, прижимался к худому силуэту и обвивал руками за острые рёбра. Она всегда просыпалась и молча накрывала его ладони своими, держа между пальцами сигарету. От неё никогда не пахло ни домашней выпечкой, ни духами. Только горьким табаком. Он успел задать этот вопрос за несколько дней до её смерти. «Почему ты не бросишь его? Тебе же с ним плохо. Мы могли бы уехать и жить только вдвоём». Кажется, в тот момент он вряд ли бы назвал её матерью — он назвал бы её незнакомкой с осунувшимся лицом и потухшими глазами, которая отказалась ему отвечать.       «Никогда не говори об этом, слышишь? Никогда».       С этого ракурса спина Граймса кажется ещё больше и шире. Дэрил иногда представлял, что бы случилось, ввяжись они вдвоём в драку. Исход был бы более чем плачевным, потому что никто не вышел бы из этой борьбы победителем. Он глубоко вздыхает и позволяет себе приблизиться ещё теснее: щекой прикасается к загривку, грудью вжимается в спину. Рик пахнет домом. Домом, которого у Дэрила никогда не было. До пожара они жили в давно обветшалом домишке в предместьях Атланты, но воспоминаний из тех шести лет почти не сохранилось. Только столбы красного пламени, поглотившие дом вместе с матерью. После — в той самой лесной хижине из говна и палок, взятой отцом в аренду; аренду, которая почти сразу стала проблемой Мерла. Решением стала наркота, а затем и контракты. Вся жизнь с момента ухода брата превратилась в бесконечный забег на раскрученном колесе, а сойти с дистанции означало смерть — от алкоголя, передоза или не тех парней, с которыми приходилось иметь дело. Диксон ненавидел это больше всего — быть не в своей тарелке, но понимать, что у тебя нет выбора. Приспосабливаться, привыкать. Прогибаться под обстоятельства и делать вид, что так всё и было задумано. Тогда у него ни черта не было под контролем, как и сейчас не под контролем собственное дыхание и рука, робко прикасающаяся к чужой спине и, в конце концов, обвивающая за талию. Он пожалеет об этом очень скоро, точно ведь пожалеет.       Левое плечо Рика размеренно поднимается и опускается, вторя его спокойному дыханию. Дэрил пытается поймать его ритм. Вдох. Выдох. Ещё раз. Он не замечает, как проваливается в сон.

***

      Рик просыпается, первым долгом резюмируя отсутствие плача — значит, Джудит ещё спит, значит, ещё рано, пусть даже гостиная наполовину залита ярким солнцем. Можно не подрываться с места, а спокойно полежать, вспоминая, что спалось, на удивление, спокойно и сладко, хоть и на твёрдом полу. Он вспоминает каждое подобное утро в тюрьме: лучи солнца, ярко освещающие серые стены, щебет птиц в лесу неподалёку и такие приятные звуки вокруг, за исключением тех, что доносятся от ходячих за забором. Но внутри — только звуки дома: Кэрол, взбивающая что-то в железной кастрюле в столовом блоке; Бэт, тихо убаюкивающая Джудит своими колыбельными за стенкой; Гленн и Мэгги, смеясь, убегающие на вышку с такими улыбками до ушей, что им можно только позавидовать.       В подобные беззаботные дни почти никогда не было Дэрила — он уходил охотиться до того, как вставало солнце. К обеду приносил дичь и снова пропадал, если не было никаких поручений или проблем. Приходил спать, когда большинство уже сопело в подушки. Очень часто, лежа на своей койке перед зашторенным входом в камеру, Рик видел по ночам тень — Диксон шёл к себе на помост, всегда уставший и с опущенными плечами. Таким его невозможно было увидеть днём. Он шёл мимо его камеры и останавливался на пару секунд. Рик смотрел на висящее покрывало, которое, казалось, вот-вот отдёрнут — он хотел, чтобы его однажды отдёрнули — но этого никогда не случалось. Когда к ним присоединился Мерл, это прекратилось — каждую ночь Дэрил уверенно и быстро проходил мимо камеры Граймса.       Воспоминания слишком больно контрастируют с настоящим, и Рик напоминает себе, что ностальгия не приведёт ни к чему хорошему. Он решает повернуться на бок — убедиться, что, как и каждое подобное утро раньше, Диксон проснулся и давно ушёл, но вместо пустой гостиной Рик видит спящего за своей спиной Дэрила. Первая реакция — замереть. Вторая — всё-таки разрешить себе дышать дальше. Это была удивительная картина, что-то из разряда «срочно занести в красную книгу»: перед ним лежала самая беззащитная версия Дэрила Диксона. И хоть он видел его спящим прошлой ночью, это всё равно было ново, потому что в этот раз на его лице было абсолютное спокойствие и умиротворение, ресницы иногда подрагивали, а руки прижимались к едва приоткрытым губам. Это ощущалось слишком непривычно, было чем-то диким, гораздо более диким, чем сам Диксон — как увидеть самого скрытного зверя, нежащегося на открытой местности под лучами солнца. Казалось, если Дэрила невозможно увидеть таким, значит и невозможно увидеть спящим. Сложно было поверить в то, что он вообще спит, спит, как каждый второй, с закрытыми глазами и без оружия в руках.       Рик рассматривает его долго и тщательно, пытаясь запомнить каждую черту расслабленного лица: морщинки, сразу ставшие менее заметными, щетину, растущую у него всегда неравномерно, вечные мешки под глазами и родинку над губой, которую раньше не замечал. Сейчас от Дэрила веяло совсем несвойственной ему безмятежностью, а ещё уже привычным запахом пота и сигарет — завалиться спать сразу после работы и запеканки от Кэрол было хоть и единственным вариантом, на который у них оставались силы, но далеко не самым лучшим. Диксон спал в одежде — как и всегда — снял только жилет. Рик почему-то тут же пытается уловить собственный запах, и он тоже оставляет желать лучшего. Вместо душа хочется окунуться в речку или прыгнуть в озеро в песчаном каньоне — как в далёком детстве.       Создаётся впечатление, что Дэрил спал бы так до вечера, но где-то между спутанными размышлениями Граймса он лениво приоткрывает глаза и почти сразу смиряется с тем, что Рик проснулся раньше, заимев возможность увидеть его совсем другим. Он моргает несколько раз, пока Граймс, не двигаясь, чего-то ждёт, и говорит виновато осипшим после сна голосом: — Извини за это. — За что?       Кажется, что Рик слишком театрально играет в непонимание, и эта мысль рождает ещё с десяток себе подобных: что он успел сделать во сне, из-за чего Граймс сейчас так тщательно строил бы недоумение? Обнимал его слишком сильно? Прижимался там, где не стоило? Скулил, плакал, стонал — что? А что если утренний стояк уже случился без его ведома, когда их бёдра были слишком близко друг к другу, а Рик уже не спал?       «А что если…».       Дэрил смаргивает пелену, застелившую глаза, и, заметно смутившись, продолжает: — Ну… вряд ли ты хотел спать со мной в обнимку. — А мы спали в обнимку? — Рик, чёртов, Граймс либо слишком хороший друг, либо Дэрил всё-таки свихнулся. Рик улыбается слишком игриво, будто бросает вызов, но, видя замешательство на сонном лице, всё же решает внести долю какой-никакой ясности. — В ситуациях, требующих выживания, я бы с тобой и голышом в обнимку спал, так что можешь на меня рассчитывать. Тем более… полагаю, это первый раз, когда ты спал больше пары часов за ночь.       Дэрил согласно мычит, и его смиренное «хм» ложится как бальзам на душу. В прищуре заспанных глаз мелькает нечто похожее на облегчение, и Диксон добавляет хрипящим полушёпотом: — Запомню.       Неловкое молчание заполнять больше нечем, и они лежат так ещё какое-то время. Дэрилу стыдно до ужаса, но в то же время внутри что-то ликует от того, что Рик смотрит на него так долго; смотрит и молчит, находя это ничтожное расстояние между ними более чем приемлемым и допустимым. Может быть, даже приятным. Хочется ближе, теснее, как тогда, ночью. Хочется, чёрт возьми, поцеловать, но только после того, как Рик первым прикоснётся пальцами к его щеке — когда покажет, что можно, что он не сломает последнее хорошее, что у него осталось.       Рику страшно пошевелиться — будто любое движение спугнёт редкого дикого зверя, подпустившего так близко. Неожиданно для себя он вспоминает тяжесть руки, обвившей его ночью поперёк груди и, кажется, ещё ниже — это было в самое тёмное время ночи, когда он почти проснулся от нескольких шорохов позади; хотел повернуться, но тепло, вдруг появившееся за спиной, мягко утянуло обратно в сон.       Принципиально новое и пугающее желание будто выбивает землю из-под ног Рика — он осознаёт, что хотел бы снова прикоснуться к впалой колючей щеке, но на этот раз совсем не для того, чтобы стереть слёзы.