Мы разные, но мы связаны.

***

Солнечный свет мягко касался поверхности стеклянных окон, проникая в палату через идеально прозрачные стёкла. Яркие лучи, слегка приглушённые полупрозрачными шторами, плавно расползались по полу, рисуя узоры из света и теней. Комната была совершенно новой. Белоснежные стены, стерильный блеск металлических приборов — всё создавало впечатление искусственного пространства, созданного исключительно для поддержания существования. Современные технологии, бесчисленные датчики и устройства, скрытые за глухими панелями, тихо выполняли свою работу, отслеживая показатели жизни человека, к которому не чувствовалось ни малейшего сочувствия. Пол был покрыт гладким линолеумом, блестящим и отражающим свет. Ни пылинки, ни пятна — здесь каждая деталь подчинена одной цели: сохранять этот мир в состоянии совершенства и изоляции. Запах, что витал в воздухе, был едким, почти химическим. Он не раздражал, но ощущался как нечто чуждое, вонзаясь в дыхательные пути. Мельчайшие частицы спирта висели в воздухе, сливались с запахом бинтов, увлажнённых тканями, и машинного масла, которое использовалось для поддержания работы аппаратов. Даже воздух был искусственным, чистым до стерильности, но это не избавляло от ощущения, что что-то в нём было не так. Дазай чувствовал, как его тело с каждым мгновением становилось тяжелее. Пространство вокруг него, несмотря на свои яркие и почти незаметно острые детали, словно расплывалось, искажаясь перед глазами. Всё: свет, стены, мебель — плыло и искривлялось, как в бреду. Он пытался сфокусировать взгляд, но глаза не слушались. Всё сливалось в мутные пятна, словно мир вокруг него был сделан из воды, неспособной удержать форму. Звуки сливались в один бесконечный поток. Голоса где-то в коридоре, хруст колёс больничной тележки, шум машин — всё превратилось в невыносимую какофонию. Было так громко и так резонансно, что он не мог вычленить ни одного звукового сочетания. В голове стоял шум, словно десятки людей разговаривают одновременно, как будто они все находятся внутри его черепа. Этот бесконечный гул, перегруженность восприятия давили, как тяжёлое одеяло. Тошнота не покидала его. Стало тяжело дышать. Больно. Сердце колотилось с такой силой, что каждый удар ощущался в висках, в груди, в животе. Порой ему казалось, что оно сейчас просто вырвется наружу, вытолкнув всё, что накопилось внутри. Но самая невыносимая мысль, которая заполняла его сознание, была не про боль, а про то, что он придёт. Он всегда приходит. В конце концов, всё сводится к этому. Дазай лениво моргнул, пытаясь разогнать застывшее ощущение тяжести в глазах. Всё казалось медленным. Его тело не поддавалось контролю, как если бы каждое движение отдавалось в нём неимоверной усталостью. Левую руку он не ощущал вовсе. Она словно отделилась от него, оставшись лежать на постели тяжёлым и бесформенным грузом. План был прост, и его провал был шуткой судьбы. Неудача не была случайностью. Она была неотвратимой, такой же, как и решение Мори поставить всё на кон ради одного эспера. Теперь они в явном минусе. Босс вряд ли признает свою ошибку и согласится с неправотой. Скорее, за него это сделает его Правая Рука — Осаму Дазай. Врачи и медсёстры с их пустыми взглядами и безразличием были специально направлены сюда, чтобы незаметно следить за Дазаем по приказу свыше. Когда мафиози на грани жизни и смерти привезли в медпункт, он встретился взглядами с чужими — красными. Мори был разочарован. Это было очевидно. Его лицо, даже сохраняя каменную неподвижность, излучало гнев. И это был не просто гнев, а ощущение глубокого разочарования, будто он вложил все ресурсы, все ожидания в проект, который не оправдался. Так и было. Огай, всем своим видом излучающий ярость, уехал разбираться со своими эмоциями — несомненно, в бордель Коё-сан — намеренно оставив Дазая здесь в одиночестве. Это было наказание. Не физическое, а эмоциональное, потому что самая ненавистная вещь для Осаму — быть одному. И теперь, в этой больничной палате, где царит тишина, где стерильность и холод пробивает дрожью, Дазай ощущал себя никем и ничем. Он… он продумывал этот план два дня, вытягивал из Цикад информацию про Агнцев всеми способами, перерыл все связи Мафии, чтобы раздобыть хоть намёк на внешность Главы чёртовых крыс. Пересобрал отряды Ящериц… три часа уверял жирного и вонючего Аяко, чтобы тот наконец соизволил первым войти в здание склада… а в результате его просто оставили одного… думать над своим поведением? Выставили виноватым, будто это он придумал самый глупый план в мире — чтобы перебить человек сто ради одного. Рыжего, с ярко-голубыми глазами. Ох, эту мразь он не упустит точно. Никто и никогда не сбегал от Дазая. И эта крыса не сможет. Капельница давно была пустой. Игла, вставленная в его вену, больше не имела никакого значения. Он знал, что никто не собирается менять её. Все заботы о том, чтобы он был «в порядке», исчезли в момент, когда Мори Огай сам решил оставить его здесь. Дазай улыбнулся бы, если мог, но силы и так были на исходе. Комната, в которой он лежал, давно перестала быть местом для живых. Белые стены, испещрённые трещинами, пахли хлоркой и забвением. Воздух застоялся, будто сама смерть впиталась в каждый угол. Он не моргал. Глаза, сухие и полуприкрытые, смотрели в потолок, будто там, между стерильными пятнами, можно было разглядеть выход. Тихий скрип двери пронзил тишину, как игла входит под ноготь. Тень проскользнула в комнату, сливаясь с полумраком. Шаги — осторожные, будто на минном поле, — и вот на пороге замер худощавый юноша в чёрном пальто, с острым изнемождённым лицом. — Акутагава, — удивлённо прохрипел Дазай, не поворачивая головы. Голос его звучал глухо. — Что ты здесь забыл? Он знал. Он всегда знал всё наперёд, но задавал вопросы, будто проверяя, не соврёт ли кто-то, у кого и без того хрипит голос. Тёмноволосый юноша сглотнул. Губы дрогнули, словно он боялся не только того, что скажет, но и того, как это будет воспринято. — Хотел… навестить вас, — выдохнул он. — Проверить, как вы… Дазай хрипло засмеялся. Смех без веселья излучал настоящую нервозность. — Проверить? — прошипел он. — Ты пришёл сюда проверить, как я держусь после того, как из-за вашей бездарности всё пошло по пизде? Мафиози резко повернул голову, и в его взгляде была не боль, а чистое, искреннее презрение к тому, кто в ответ не вымолвит и слова, зато удобно впитает всю чужую злобу. Осаму несколько секунд молчал, прежде чем спросить: — Скажи лучше: насколько разъярён Босс? Акутагава опустил взгляд, как будто пол внезапно стал куда интереснее смерти, что лежала перед ним на койке. — Б-босс в ярости, — тихо ответил парень. — Он… пока молчит, но по нему видно — ситуация ужасна… — Сколько? — оборвал его Дазай. Акутагава замер. Глубоко вдохнул: — С нашей стороны… сорок три. Без шансов на спасение. Со стороны Агнцев — все. Ни один не ушёл. Кроме… — Кроме Главы, — усмехнулся Дазай, — Смекалистый мальчуган… Молчание затянулось. Затем Рюноске шагнул вперёд, почти не дыша. Через пару секунд размышлений он, наконец собравшись духом, проскулил: — Простите меня. Я пытался. Я… не был готов. Он… он силён. Очень. Я не смог… — Не смог, — перебил Дазай, глядя на него с отвращением. — Потому что ты сопляк. Жалкий, дрожащий мешок костей. Ты бросаешься словами, как больной пёс, но как только перед тобой встаёт настоящий враг — прогибаешься. Всегда прикрываешься послушанием и называешь это дисциплиной… ты думаешь, я не имею понятия о твоих самоутешениях? Он сплюнул кровь, собравшуюся во рту, и продолжил сквозь зубы: — Если бы ты был тем, кем я хотел тебя видеть, ты бы пришёл не с извинениями. Ты бы принёс мне его. Акутагава не ответил. В его зрачках плескались отчаяние и жалость к самому себе. Но он стоял. Не уходил. И Дазай это видел. — Ну… — наконец прошептал он, откидываясь обратно на подушку, — если ты ещё стоишь, может, ты ещё не совсем труп. Осаму вновь сомкнул веки — он терпеть не мог боль. Бок пульсировал, словно кто-то ритмично вонзал иглы под кожу. Тонкие морщины вокруг глаз дрожали, будто под ними текли не мысли, а раскалённый свинец. — Скажи мне, — хрипло продолжил он, не открывая глаз, — как именно ты проиграл? Акутагава едва заметно вздрогнул, но не от страха — страх был старым другом. Это был холод стыда, едкий, липкий, оставляющий привкус пепла на языке, разъедающий изнутри чувство достоинства. — Возможно, он играл со мн… с нами, — выдавил он, глядя в пол. — Ни один удар не был по-настоящему серьёзен. Я понял это только сейчас. Глава Агнцев, за исключением своих подчинённых, не пытался убить никого из наших… пока Хироцу-сан не атаковал его своей способностью. — Да-да. Просто скажи, что он оказался намного сильнее и умнее тебя, — процедил Дазай сквозь зубы, словно не слыша других слов подопечного. — В очередной раз ты доказываешь свою никчёмность… зря я делал на тебя ставки. Ты бесполезен. Мужчина снова забился в кашле. Мышцы невольно напрягались, оттого боль в боку становилась невыносимой. Но краем глаза уловил рваный вздох напротив. — Ты даже не понял, с кем имеешь дело. Кинулся вперёд как идиот вместе с пустоголовым Тачихарой — без тактики боя, просто напролом. А сейчас чуть ли не ревёшь из-за проигрыша. В глазах Рюноске действительно плескалась влага. — А чего от тебя ещё ожидать… Акутагава сделал шаг вперёд, едва уловимый, но Дазай поднял дрожащую руку и одним коротким движением заставил его остановиться. — Не смей, — выдавил он. — Проваливай отсюда. Мы поговорим с тобой позже. Рюноске неловко отступил, будто пол под ногами вдруг стала зыбкым. Из груди вырвался хриплый, сдавленный всхлип. Худая рука дёрнулась, потом спряталась в карман пальто. — Я понял. Скорейшего вам выздоровления… — И будь добр, — вдруг перебил его Осаму, — позови медсестру.

***

Затхлый запах сырости давно въелся в стены, мерзкий, как воспоминание, от которого не избавиться. С потемневшего от времени потолка медленно сочились капли воды, каждая из которых с глухим эхом разбивалась о пол, расходясь по мрачному коридору гнетущим отголоском. Где-то рядом гулко отдавались шаги. Сквозь полумрак прорезался голос. Он раздражал всех, кто плёлся следом, заставляя недовольно морщиться, сжимать кулаки до побелевших костяшек и бросать короткие взгляды, полные злобы и усталости. Чуя держался чуть в стороне, беззвучно пиная пыльные камни носками потрёпанных кроссовок. Челюсть его была плотно сжата, а глаза исподлобья метали раздражённые взгляды на всех, кто осмеливался приближаться. Особенно на Ширасэ — сероволосого, нервного, будто нарочно задевавшего его плечом, требовал реакции, вынуждая взглянуть и ответить. Впереди шёл высокий мужчина в мятом докторском халате. Его походка была порывистой, беспокойной, как у человека, которому некуда деваться, но и стоять на месте невозможно. В уголке рта тлела сигарета, пепел сыпался на пол, оставляя след. — Если хоть кто-то увидел лицо Накахары… — хриплый голос Мако, рассёк тишину, — он подставит меня… и вас всех. — Никто его не видел, Мако-сан, — глухо процедил Буичиро, снова догнав Чую и резко схватив его за руку. — А тебе, щенок, вообще лучше захлопнуться! — взорвался доктор, резко обернувшись. Его очки — в трещинах и перекошенные — съехали набок. Он нервно их поправил, сжав пальцы до хруста. — Это ты нас всех втянул в это дерьмо! Чёртов склад… нахер он нам сдался?! А потом ты ещё притащил мне десяток полудохлых! — Вам платят за работу, мистер, — голос Ширасэ был угрожающим, но дрожал. — Не для того, чтобы вы читали нам нотации! — он встряхнул Чую за запястье, будто ища в нём опору. Взгляд метнулся в сторону, но снова вернулся к Накахаре. — Правда, Чуя? Парень кивнул рассеянно, скорее машинально. Мысли его плутали в отдалённой, чуждой им реальности. Всё происходящее вокруг казалось ему мутным, размазанным, как отражение в грязной луже. Сбоку шла девушка, хрупкая, с тусклым взглядом. Она громко кашляла, редко, но надрывно. Спустя ещё несколько поворотов и спусков по заросшим плесенью лестницам группа наконец добралась до цели — скрытой глубоко под землёй нарколаборатории. Спрятанная за бетонными стенами, покрытыми слоями времени и паранойи, она укрывалась от глаз, случайных рейдов и от таких же жадных, мелких банд. На металлических полках выстроилось настоящее царство запретного: аккуратные ряды запаянных пакетов, пробирок, стеклянных банок с порошками, жидкостями, измельчёнными листьями и сухими стеблями. Кат, ибога, сальвия дивинорум, кратом, кока, опийный мак и, конечно же, всеми узнаваемый по запаху каннабис — от стимуляторов до галлюциногенов, от безмолвной эйфории до безумия. Каждое вещество стоило целое состояние, а помещение, в котором они хранились, обходилось своим создателям в сотни миллионов йен. Лаборатория пряталась глубоко под землёй, сеть бетонных коридоров, укутанных сыростью и затхлым мраком, надёжно скрывала её от глаз даже самых ушлых мафиози. Здесь, в этой душной, пропахшей химикатами твердыне, процветала империя наркотиков, созданная группировкой «Ольракет». На грязно-серых стенах, как зловещие символы, извивались нарисованные осьминоги — эмблема банды. Их щупальца будто тянулись ко всем углам комнаты, словно действительно управляли всем, что происходило внутри. «Ольракет» была и остаётся известной организацией. Через них проходил практически весь наркорынок, занимая законное второе место в подпольной иерархии — после Портовой мафии, той самой, что мечтала сожрать их, вобрав в себя всё, что можно было монетизировать, чтобы сделать свои золотые руки ещё более блестящими от наживы. Мако был частью этой машины, врач-нелегал, человек с изломанной судьбой и запятнанной репутацией. Его обвиняли в преднамеренном убийстве Маргарет Литтчет — двадцатипятилетней наследницы ювелирной империи. Улик не было, как и правды. Деньги сменили руки — и вот он уже в наручниках, объявленный монстром, лишённый лицензии, прав, прошлого. Приговор гласил: двенадцать лет. Но он не дождался. Исчез. Сбежал за границу, оставив позади всё, что знал, и закопал себя в землю — не фигурально, а буквально. Пропитался уличной грязью, связался с теми, кого раньше лечил бы, даже не взглянув в глаза. С тех пор жил, как зверь: в панике, на взводе, с застывшим в горле криком. Мако стал крикливым, вспыльчивым — в нём не осталось ничего от прежнего, кроме усталых глаз и привычки поправлять очки. Чуя не винил его. Он понимал. Мако пережил слишком многое, и больше всех пострадала не его судьба, а гордость. Он когда-то считал репутацию своей второй кожей, а теперь жил на дне, рядом с сиротами и бойцами без правил, с пацанами, для которых кулаки — это язык. Но именно это и делало его дорогим. Он не был равнодушен. Несмотря на всё, он продолжал проявлять к Чуе уважение — временами заботу. Иногда даже отцовскую. Хлопал по плечу перед тяжёлым делом. Подсовывал потрёпанные книги и пытался научить складывать иероглифы. Вспыхивал тревогой, когда рыжий исчезал дольше обычного. И Чуя ловил это внимание, как драгоценность… хватался за него руками, зубами, душой. А когда кто-то пытался задеть Мако — Чуя молча вставал стеной. Защищал. Без разговоров. Использовал свой статус, смертоносную силу, пользуясь страхом окружения. Сметал противников, унижал их, не ради эго, а ради тех немногих, кто был для него важен. Теперь Мако дрожал. Его плечи предательски вздрагивали, показывая высокую степень паники. Он был на грани. И Чуя знал, что виноват. Всё опять, в который раз, вышло из-под контроля. Купаясь в самолюбии и гордости из-за собственной непобедимости, Накахара снова забыл о других, не отдавая себе никакого отчёта о последствиях своих криминальных похождений. Парень искренне не хотел втягивать их, никого из своих. Он оттолкнул Ширасэ — тот смерил его раздражённым, колючим взглядом, но Чуя не обратил внимания. Накахара подошёл ближе к доктору, аккуратно касаясь его рукой, в успокаивающем, слегка настороженном жесте. — Мако-сан, — голос прозвучал мягко, чуть глуше обычного. — Вы давно работаете на «Ольракет»? Мако загадочно опустил глаза. Его пальцы судорожно сжались на шве халата, будто он хотел выдрать ткань из тела. Губы поджались: весь его вид выказывал неодобрение, смешанное с отсутствием комфорта. Ответ произносить было стыдно. — Не по своей воле, — тихо сказал он. Голос его будто выгорел. — Я… ведь говорил тебе уже, Чуя… Я вынужден был скрываться. Долго скрываться. И однажды «Ольракет» нашли меня. Обещали безопасность. Крысу ведь всегда найдут, если она бегает по открытому полю.. а они предложили нору. Он выдохнул и горько усмехнулся, не глядя на Накахару: — Только нора оказалась с капканами. Доктор отвернулся, и на мгновение повисла тишина — липкая, неприятная, будто стены сами вслушивались. Но вдруг, словно по сигналу, послышался тонкий, капризный голосок: — А зачем мы вообще сюда пришли? Из тени выступила девушка — крошечная, как фарфоровая статуэтка, в нелепо большом свитере, что почти полностью скрывал её тонкое тело. Розовые волосы, стянутые в два пышных хвостика, мягко подсвечивались мутным светом лампы. Глаза, непропорционально большие, влажные, блестящие, казались почти мультяшными, но сейчас они были наполнены явным недовольством и скукой. — Здесь воняет плесенью и безнадёжностью, — продолжала она щебетать, сложив руки на груди. — Я думала, мы идём куда-то, где весело. Ну, или хотя бы не страшно, как в этой пещере с осьминогами. — Заткнись, Юан, — беззлобно бросил Ширасэ, закатывая глаза. Он встал рядом с Чуей, скользнув по Мако взглядом, прежде чем продолжить: — мы пришли сюда, чтобы встретиться с Жазэль. У нас с ней разговор. Юан села на ящик, надув губы. — С Жазэль? Снова? Эта психованная баба с акцентом? — Да, с ней, — подтвердил Ширасэ. Его голос стал чуть тише, серьёзнее. — Нужно обсудить следующие поставки каннабиса. Клуб «Падшие» уже выдал предоплату, и они хотят увеличить объём. Потребление там растёт быстрее, чем растёт количество охраны у входа. Он усмехнулся устало, будто всё это казалось ему абсурдной шуткой. — И как бы нам не нравилось тусоваться среди осьминогов… это сейчас лучший вариант. Потому что Портовая мафия уже начала за нами следить. Накахара раздражённо цокнул языком, словно отгоняя назойливую муху мыслей. Его рассеянный взгляд скользил по документу на столе, будто ища в нём ответ на внутренний беспорядок. Однако слова перед глазами упрямо не желали складываться в смысл: строчки изгибались, буквы прыгали, крутились в хаотичном балете — одни вперёд, другие вспять — и он никак не мог уловить, с чего начать. Как подступиться к этой вязкой каше информации, где начало, где развязка — оставалось лишь догадываться. Фразы, сказанные доктором, гудели в голове, как рой встревоженных ос, жалящих своими домыслами, наваждениями, полуправдами. Мысли носились как вихрь, норовя осесть, но не находя опоры. Ответы Мако-сана… ах, как же они были двусмысленны, обволакивающие, как туман над зыбким болотом. Он — шпион? Сотрудник Ольракета?.. Но ведь именно он сливал сведения Агнцам. Или это была ловушка? Или двойная игра? Чуя опять ступил за барьер дозволенного, и дорогой Мако снова будет его избегать? Чуя качнул головой, стараясь встряхнуть с себя наваждение. И, подняв взгляд, наткнулся на пронзающее око Буичиро. В этом взгляде не было огня, как он ожидал, — лишь ледяная настороженность, колючая тишина вопроса. Величественные двери, громоздкие и несуразные в данной обстановке, не вписывались в общую декорацию помещения, больше напоминавшего разорённое убежище для обречённых. Они стояли, как архаичный монумент чуждой эпохи — из тёмного дуба, с искусной позолотой по кромкам, витиеватыми ангельскими узорами и причудливой резьбой, словно выпиленными руками умирающего мастера. Смотрелись, честно говоря, весьма вызывающе, оскорбительно даже, как насмешка над всей убогой обстановкой, будто крича: «Вы не достойны переступить этот порог». По обе стороны этого портала в другое измерение застыли двое широкоплечих, лысых амбалов. Мужчины были в чёрных костюмах, плотно обтянувших их тела, как оболочка глянцевых жуков. Чужая неподвижность была тревожной, почти жуткой, как у статуй с душой. Это была дешёвая имитация стражей — вырезанные из мифа, но привнесённые в фарс. Юан с девичьей непосредственностью глядела на них с лёгким интересом. Её глаза хлопали ресницами, как бабочка по стеклу. Мако, напротив, лишь скривился. Его взгляд был прикован к оружию, которое те держали: два тяжёлых, глухо поблёскивающих дробовика, готовых превратить любое слово в тишину. Поняв, что тишина затягивается, Чуя шагнул вперёд с безмолвной усталостью человека, привыкшего брать на себя груз первых решений. — Агнцы. Аудиенция. Один из охранников дёрнулся, словно вынырнув из зыбкого сна, и склонил голову с ленивой, почти презрительной неторопливостью рассматривая Чую снизу вверх. Его взгляд был как липкий мазок дёгтя, исподтишка оценивающий. И хотя глаза были спрятаны за стеклом солнцезащитных очков, Накахара не сомневался: этот взгляд излучал жгучую неприязнь. Он с радостью разбил бы это лицо — каблуком, кулаком, неважно чем, если бы позволила ситуация. Второй охранник, не обмолвившись ни словом, взял ружьё и трижды постучал им по дереву двери. Сухой, глухой, как набат в храме смерти, звук рассёк тишину. Из-за двери донёсся хриплый, натруженный, сдавленный курением и временем голос: — Входите. Чуя на долю секунды замер. В груди колотилось сердце, стуками выдавая тревогу, которую он не имел права показывать. Он вёл за собой группу. Он был их голосом, их щитом. Он не мог позволить себе страх.. Ветерок, еле уловимый, прошелестел по лицу. И двери распахнулись медленно, с почти театральным скрипом, выпуская в зал густой, сладкий аромат женских духов, перемешанный с дорогим табаком, ударивший в ноздри и потянувший за собой в иное пространство. Кабинет, открывшийся перед ними, был алым храмом декаданса. Стены, обитые бархатом цвета засохшей крови, тяжёлые портьеры с золотой бахромой, мебель из слоновой кости, смешанной с чересчур яркими акцентами розового и золотого. Всё это совсем не сочеталось, не сливалось, не гармонировало. В центре этого хаоса — букет искусственных Кадупулов, цветов, которые в природе живут считаные часы, но здесь они мертвы, застывшие, будто парадная ложь. Рядом мраморная статуя львицы, а возле неё античный морской бог Протей в позолоченном ореоле. В кресле, словно на троне среди обломков вкуса, восседала женщина. Белокурые локоны уложены в вульгарную волну, глаза подведены до театральной резкости, губы ядовито-красные, как вызов. На ней леопардовый костюм, вызывающе плотно облегающий фигуру, и туфли, как раскалённый металл. Её пальцы, усыпанные кольцами и перстнями, постукивали по обшивке. Мадам Жазэль. Властная. Смешная. Жуткая. Она медленно курила из изящной трубки, попивая виски из бокала с гравировкой. Ароматы духов и табака сливались в тяжёлое облако, от которого Юан закашлялась, пытаясь не вдохнуть всей этой роскоши в лёгкие. Чуя сглотнул. В горле было сухо. Он ненавидел этот тип людей. Тех, кто прикрывает свою ничтожную суть золотым глянцем. — Рада встрече… мм… Мистер?.. — её голос был как рыхлый шёлк, протяжный, охрипший, будто каждая фраза рождалась с усилием. Чуя изобразил улыбку, вымученную, вежливую, как того требует дипломатия: — И мы, мисс Жазэль, — не выдержав её взгляда, он отвёл глаза, — меня зовут Аясо Альсакини, приятно с вами познакомиться. Ширасэ чуть не прыснул. Это же герой из сказки. Кто бы мог подумать. Жазэль не заметила подвоха. Лишь слегка кивнула, по-кошачьи лениво: — М… да, взаимно. — Мы бы хо… Но она уже встала. Потушила сигарету о каменное плечо Протея, не моргнув, совсем не обратив внимания, что перебила чужую реплику. — У вас проблемы с Портовой мафией, да? Слышала… слышала… Хорошо вы их потрепали, — она, как поэт, шептала грязную оду, приближаясь к Чуе, — этих мух… Цикад… перебили как скот. А им всё мааало. Мало гиенам, ишакам… пусть горят синим пламенем. Вот гады. Ползучие гады. Везде… везде... Накахара в панике скосил глаза на Мако, ища одобрения, поддержку, проверяя, не один ли он в этом сумасшествии. Доктор же выглядел ещё бледнее — его лицо стало почти мраморным, хоть он старался держаться молодцом. Юан и Ширасэ вытолкнули наружу, бесцеремонно и молча, будто лишние фигуры в затянутой партии. Наверное, у Накахары так отчаянно звенело в ушах от тревоги и подступающего напряжения, что он даже не заметил, как захлопнулась дверь, оставив в этом перегретом, вонючем склепе только его, доктора, едва живого, как рыба на песке, и женщину, у которой в глазах пульсировала жадность и неясная нотка сумасшествия. — Прижимают мой бизнес... — разливалась её речь, как тягучий мёд, сдобренный ядом. — А мы ведь... мы ведь когда-то были союзниками, — в голосе дрожала то ли обида, то ли театральная тоска. — В кризис держались вместе. А сейчас... всё отжимают. Территории, каналы. А ведь Ольракет... мы работаем по правилам... Чуя сцепил до хруста зубы. Лучше бы она молчала. Каждое её слово как гвоздь в виски. Он знал её «правила». Смешные, лицемерные правила. Женщина, которую уже в первые месяцы после взлёта в бизнесе отравило властью так, что мозги вспухли, как испорченный фрукт. Её бизнес не знал дна: торговля людьми — взрослыми, детьми, эсперами. Она выкупала сирот из приютов и гнала их в публичные дома. Если среди них были одарённые — они отправлялись на арену, в частные клубы, где богачи, осатаневшие от безнаказанности, устраивали кровавые забавы, словно играя в куклы с живыми душами. Побеждённые умирали, а выжившие не получали ни гроша. Но «хозяин» обогащался с каждого удара. И эта мразь имеет наглость жаловаться? Если бы Чуя мог, он бы задушил её прямо здесь, среди всей этой бархатной гнили и тяжёлого дыма. Раздавил бы её уродливо наманикюренные пальцы. Но он не мог. Его сковывала ответственность, вязкая, цепкая, как липкий туман. Ответственность за других. Он думал, что, вырвавшись из одних оков, наконец станет свободен. Но одни цепи сменились другими. И теперь каждое его слово, каждый неверный шаг мог стать началом конца для тех, кого он защищал. Кулаки невольно сжались. Ногти впились в кожу, оставляя полумесяцы боли. Под лопаткой резким движением ткнулся Мако — как будто случайно, но достаточно, чтобы привести в чувство. Чуя рвано выдохнул, воздух заполз в лёгкие, как битое стекло. Арахабаки гудел внутри, глубоко, приглушённо, будто древний барабан в пещере его сознания. — Я бы хотела, чтобы вы защитили моих поставщиков от этих… вредителей, — проговорила Жазэль, и её голос звучал, как через толщу воды: искажённо, с отголоском кошмара. — Это и будет вашей… оплатой за убежище, которое мы вам дали. Чуя кивнул — машинально. Женщина подошла ближе. Её костлявая рука, унизанная кольцами, коснулась его плеча — холодная, чужая. Когти-ногти скользнули вниз по груди, будто метя свою собственность. — Я буду очень признательна за вашу помощь, Аясо-кун, — промурлыкала она, растягивая гласные, словно паучиха, играющая с мухой. — Буду честна… вы мне очень понравились. Он моргнул. Несколько раз. Неуверенно отступил назад. Мако уже не было рядом. Только её лицо — гротескное, гипсовое, как маска. На нём не двигалась ни одна мышца. Лишь толстый слой тонального крема и улыбка, похожая на растянутый надрез. — Ох, знаю, — низко и сдавленно рассмеялась она. — Я такая падкая на маленьких, миленьких мальчиков. Но ничегошеньки не могу с собой поделать! Если захотите… Аясо… работать на меня — я вас завалю золотом. Будете получать вдвое больше всех остальных… Чуя отпрянул ещё на шаг. Лицо исказилось от отвращения. Нет, нет, нет. Где-то внутри тянуло тревогой. В теле затрепыхалась способность. — Простите… я не понимаю и не принимаю вашего предложения, мисс Жазэль, — произнёс он, через силу сохраняя вежливость. — У вас будет время передумать, — пропела она. — Я ведь щедрая. Умею ждать… — Мисс Жазэль, прошу прощения, — вдруг вмешался Мако, словно откуда-то извне, как спасительный звук колокольчика в темноте, — поставка должна быть с минуты на минуту. Нам, возможно, придётся поторопиться… В одно мгновение её лицо снова сменило маску: улыбка исчезла, глаза потускнели, эмоция опала, как рухнувшая штора. Она вернулась к креслу и неуклюже села. Чуя почувствовал, в душе вспыхнуло тепло. Его прикрыли. За него вступились. Секунда — и в голубых глазах зажглась искра благодарности. Но она тут же погасла: Мако не посмотрел в его сторону. Не сказал ни слова. Не подмигнул. Просто исчез в тени комнаты, как будто это было обыденностью. В груди жгло. На руке появился странный кровавый узор. Состояние стремительно ухудшалось. Запахи, приторный парфюм, прокуренный воздух, дух гнили и лжи, сливались в мутную волну, впиваясь в мозг. Чуя не знал, тошно ли ему от женщины или от Арахабаки, что крутился под кожей, зудел в венах, жёг горло. — Хорошо… — наконец сказала Жазэль, вглядываясь в небо за окном. — Если всё пройдёт благополучно — я продолжу вас прикрывать. Но если хоть что-то пойдёт не так… — она выдохнула длинный шлейф дыма, — я выкину вас за дверь. Прямо в зубы этим гиенам. — Вас понял… мисс, — процедил рыжий, резко отворачиваясь. — До свидания. Он вышел. Нет, вырвался из кабинета, оттолкнув охранников плечом, не скрывая ярости. Женщина чуть приподняла бровь, повернувшись к доктору. Тот лишь неловко усмехнулся — как отец непослушного школьника перед директором. — Чу, подожди!.. — раздалось позади, но парень не обернулся. Из носа хлынула кровь. К горлу подступила тошнота. Он зажал лицо рукавом и, перепрыгнув через подоконник, выскочил наружу. Переулок за зданием был будто выплюнут из другого мира: узкий, сырой, с облупленными стенами и зловонными мусорными баками. Асфальт скользил от жира, небо висело низко, тяжело. Чуя рухнул на колени, вляпавшись в мокрую грязь. Желчь резко прорвалась — его стошнило на землю, с хрипом, дрожью и болезненной агонией. Горло жгло. Внутренности корёжило. Голова пульсировала, будто в ней играл похоронный марш. Он попытался подняться, но ноги подкосились. Парень снова рухнул на землю, в гниль, в зловоние. Мир плыл.. Руки стали ватными. В голове снова гул. И только внутри, в глубине, по-прежнему колотился Арахабаки, царапая стены его души. — Эй, Чуя, — голос, сорванный, хрипловатый, пробился сквозь какофонию, как тонкий луч света сквозь плотный, вязкий туман. Мир Накахары был размазан, будто картина, оставленная под дождём — краски стекали, превращаясь в бессвязную рябь. Сердце билось, словно зажатое в тисках, а в висках с грохотом стучало эхо чужих голосов, как молот по раскалённому металлу. Перед ним дрожала фигура Ширасэ, неясная, словно вырезанная из молочной плёнки. Его светло-серые глаза сияли влажным волнением, как два запотевших стекла, сквозь которые смутно видно. Он смотрел на Чую с тревогой. — Тебе плохо? Я помогу… — Не трожь меня! — взревел Чуя, отшатнувшись. Его плечи врезались в холодный бетон стены, ища у неё опору. Рука отчаянно прятала узор способности на теле. — Ну ты чего… Я помочь хочу… Сейчас встанем, отмоемся… Ну чего ты!.. — голос Буичиро дрожал от растерянности. Он шагнул вперёд, вытянув руку, будто надеясь, что касанием сможет собрать его из осколков. Но Накахара отпрянул, увернувшись с резкостью хищника. — Сам… сам я встану! — Хорошо! Н-не кричи только! А то подумают, что мы наркоманы какие-то ещё… Накахара не ответил, только скрипнул зубами. Медленно, шатаясь, он поднялся. Ноги были ватными, непослушными — подгибающимися, как будто по ним прошёлся ток. Он опёрся на стену, тяжело дыша. Над головой, где-то на карнизе, истошно каркнула ворона. Ширасэ колебался, будто не знал остаться рядом или уйти прочь. Он смотрел на командира, в котором обычно горело неукротимое пламя, но сейчас… сейчас же перед ним стоял человек — разорванный изнутри, уязвимый, обезоруженный. Его способность, мощная и неконтролируемая, сейчас буйствовала где-то в недрах сознания, как голодный зверь в клетке, рвущийся наружу. Нет, это был не первый раз. Парню доводилось не раз видеть чужую агонию — расплату за сильнейшую способность. И это зрелище не было из приятных. Чуя всегда бежал от себя в такие моменты. Бежал, чтобы не сорваться. Чтобы не разнести весь мир в клочья. Никакие советы не помогали — ни сосредоточение, ни техника дыхания, ни даже крепкий алкоголь, расплавляющий нервы. Только успокоительные — и то в те редкие дни, когда способность не пыталась прогрызть себе выход через его череп. Сейчас он был на грани. Дыхание — частое, рваное. Глаза — выцветшие, как лёд под солнцем, но внутри лишь буря. Он сделал шаг… и в следующую секунду, не заметив бордюра, резко споткнулся. Мир качнулся и потянул его за собой. Тело полетело вниз, но прежде чем оно встретилось с грязным асфальтом, кто-то перехватил его в воздухе. Руки крепко, почти раздражённо, подхватили его. — Ну, Чуя… Сколько раз тебе надо упасть, чтобы ты наконец попросил у меня помощи?.. Ну, нет, не злись. Сейчас… давай спокойно… — Ой, закройся… Заткнись ты наконец уже… — прорычал рыжий сквозь стиснутые зубы. Вернуться в здание было всё равно что добровольно шагнуть в пасть чудовища. Внутри пахло страхом, потом, затхлым отчаянием. А ещё — ею. Проституткой по имени Жазэль, чьё присутствие оставляло след, как яд под кожей. Чуя чувствовал её даже в воздухе. В воспоминаниях. В себе. Её взгляд был звериным.. голодным, как у хищника, готового перегрызть глотку ради куска тёплой плоти. Эти глаза не смотрели на человека — только на объект. На жертву. Похотливые, извращённые. Такие же глаза, голубые, но холодные, словно два айсберга, были у… человека из прошлого. Тогда, давно. Извивающиеся в памяти, запечатлённые как кровавое пятно. Они не отпускали. Паразит, сжирающий, метящий каждую часть тела. Без жалости — лишь похоть, желание владеть. Он снова оттолкнул от себя Буичиро и, шатаясь, опустился на колени перед мусоркой. Внутри снова взбурлило, словно вся грязь прошлого сжалась в точку и вырвалась из него в сухом, болезненном спазме. Ширасэ, желая сохранить хоть какую-то границу достоинства, отвернулся. — Вот видишь… А я говорил — не есть эту булочку с картошкой. Уж больно она неприятно пахла… Наверное, просроченная была, — его голос звучал почти смиренно. — Вот Хиро балда… Но Накахара не стал бы рассказывать ему, что дело не в булочке. Что всё дело — в крови, в памяти, в вырванных криках, в тенях, которые он таскал за собой, как ржавые цепи. — Ну всё, давай, вставай, — мягко, почти по-дружески проговорил Буичиро, вновь поднимая его. Теперь Чуя не сопротивлялся. Он просто висел на нём, наслаждаясь отступом приступа — осталась только тишина внутри. Пустая, глухая. Они вошли в здание через задний ход, забытый проход, пахнущий затхлой сыростью. Один из охранников стоял неподалёку, уставившись в никуда. Он курил медленно, будто растягивал единственное удовольствие. Буичиро оставил Накахару у стены и быстро заговорил с охранником. Тот вяло ответил, поглядывая на Чую с лёгким подозрением. — Давай, Чуя. Нам разрешили — видишь, как договариваться умею! Он ловко обнял его за талию, подхватывая под руку, и повёл вперёд. Перед ними открылся холл — старый, заброшенный, будто вырезанный из чёрно-белого фильма. Полы скрипели под ногами, как старые кости, лампочка под потолком мигала с ленцой. Но… здесь было чисто. Уютно по-своему. Буичиро извлёк крошечный ключ, повозился с дверью — щелчок. Он выругался сквозь зубы, когда лампочка начала мигать чаще. Дверь отворилась, впуская их в небольшую комнату, словно из старого общежития. Но чистую. С коврами на полу, с белой постелью, с чудаковатым ковром на стене. Чуя остолбенел: он никогда не видел ковёр, прибитый к стене. Кто вообще это придумал? Почему? Это казалось абсурдным и… в какой-то степени интересным. Ширасэ провёл его в тесную, но уютную ванную. Желтоватая ванна, вытертая до старого фарфора, пахла хлоркой. Полотенце, пушистое, свежее, висело рядом. Буичиро ненадолго вышел, вернувшись с футболкой и нелепо домашними шортами. — Раздевайся, — сказал он с усмешкой, почти беззаботно. — …Чё? — Раздевайся, говорю. Ты весь в блевотине. Чуя уставился на него, как на сумасшедшего. Его лицо исказилось презрительной гримасой. — Я не буду раздеваться перед тобой. Он демонстративно надулся и отвернулся. — Ладно-ладно, вонючка. Я не смотрю, — Ширасэ встал, положил руки на бока и стал рассматривать узоры на кафеле, пока Чуя сбрасывал с себя одежду. Мокрая ткань с глухим звуком шлёпнулась на кафель. Он скривился, пнул одежду прочь. Та отлетела к ногам Ширасэ, но тот не обернулся. Он продолжал напевать под нос, ритмично переступая с ноги на ногу. Скрежет вентиля выдернул их из тишины — вода хлынула, сначала ледяная, потом теплеющая. Чуя шагнул в ванну и медленно опустился, шумно вздыхая. — Я могу повернуться?.. — донёсся обиженный голос Ширасэ. — Повернись, — коротко бросил Чуя. Агнец медленно обернулся. Взгляд невольно скользнул по фигуре. Спина… была покрыта пейзажем боли. Царапины, гематомы, синяки. Это не было телом восемнадцатилетнего мальчика. Он опустился на пол, рисуя пальцем узоры на бортике. Накахара спрятался за водой, погрузившись в неё по шею. Тело ныло, раны на спине начали раздражающе колоть, однако почему-то сейчас это не имело никакого значения. Всё было одновременно сейчас и в прошлом. Из горла вырвался тихий всхлип. Ширасэ сидел молча. Парень, вероятно, боялся что-то сказать другу и от этого решил пойти лучше тактикой из существующих — сидеть рядом, но тихо. В какой-то степени рыжий был ему благодарен. — Я не могу уснуть без таблеток, — вдруг еле слышно сказал Чуя. — Почему? — Перед глазами стоят тела ребят из Цикад. Те, кого я повёл на смерть. И не вернул. Молчание. — Зато мы живы, — прошептал Ширасэ. — Они ведь тоже были людьми. Эрен… он спас меня, — он не ждал ответа. — Хотел забрать сестру из детдома. Потому и пошёл за мной… Вода достигла колен. Он нащупал кран, перекрыл поток. — Мать продала его в рабство, когда ему было семь. Он сбежал. Хотел стать пожарным. Мечтал. Буичиро ударил кулаком по ванне. Гул разнёсся по комнате. — И что? Мы живы, Чуя! Плевать на остальных! — Эгоист, — буркнул Чуя, шлёпнув по воде. Ширасэ пару секунд замолк, а после фыркнул и, будто ничего не было, протянул полотенце. — Давай-давай, вытирайся. Я не смотрю! — фальшиво весело сказал он, глядя на мрачное, с надутыми губами лицо друга. Как будто и не было исповеди. Но, глядя в серые глаза друга и его детскую улыбку, Чуя понял: людям не нужны его тени. Им хватает своих. — Скоро ты снова встанешь на ноги. И вытащишь нас всех отсюда. Всех-всех, — прошептал Агнец. И от этих слов стало только больнее. Чуя поник. Грусть вернулась, как старая знакомая, сев рядом — тенью за плечом.