Мы разные, но мы связаны.

***

5 лет назад.

Гроза разразилась над городом с неистовой яростью. Казалось, сама стихия сошла с ума — небеса раскололись громом, сверкая молниями, что змеились по небу, как разъярённые драконы. Ветер, свистящий между узкими переулками, гнал тяжёлые тучи над крышами, а дождь обрушился на улицы, словно целый океан пролился с небес. Потоки воды лились непрерывно, превращая тротуары в бурные ручьи, смывая следы, скрывая очертания. Всё вокруг растворилось в сером мареве — воздух был густым от влаги, а видимость почти свелась к нулю. И всё же в этом безумии была своя красота. Воздух наполнился ароматом, столь пронзительным и чистым, что сердце щемило. Пахло землёй, прогретой грозой, пахло листвой, отдавшей все свои соки небесной воде. Этот запах невозможно было перепутать ни с чем. Он был как воспоминание из детства, как утешение в час боли. Сколько Чуя себя помнил, он всегда находил в непогоде особое очарование. Ему нравился дождь — он приносил с собой покой. В мире, где всё было слишком громким, слишком жестоким, дождь становился его убежищем. Под ним можно было исчезнуть, раствориться в каплях, что стучали по коже, по волосам, по асфальту. Он любил наблюдать, как капли сливаются, скатываются, бегут, сталкиваются. Любил прыгать в лужи, чувствуя, как холодная вода хлестала по ногам. Любил промокнуть до нитки, чтобы потом забраться повыше — на крышу старого дома — и, дрожа от холода, сидеть там, укрытый небом, слушать шёпот дождя, будто это сама природа нашёптывала ему секреты. Там, на крыше, никто не мог найти его. Никто не повышал голос. Никто не поднимал руку. Никто не бил так, что тело переставало чувствовать боль, а лишь тёплая, почти обжигающая кровь стекала по коже, тихо, смиренно, как дождь, как жертвенное вино на алтаре. Всё растворялось в этом звуке — и слёзы, и страх. Теперь же, посреди хаоса, он вновь бежал. Гром гремел над головой, молнии освещали улицы мертвенно-белым светом. Позади слышалась сирена — резкая, надрывная, пробивающаяся сквозь вой ветра. Где-то кричали. Кто-то звал. Но Чуя не оборачивался. Ноги несли его вперёд, спотыкаясь о булыжники, скользя по мокрой плитке, но он держался, упрямо и гордо, почти кидая вызов миру в каждом шаге. Его рубашка, когда-то ослепительно белая, была теперь пропитана водой насквозь — ткань липла к телу, обрисовывая каждую рану. Но самое страшное было на воротнике, там, где алый цвет разлился, будто художник в бешенстве опрокинул кувшин с краской. Кровь стекала по лицу, капала с подбородка, солёно-металлическим вкусом попадала в рот, вызывая тошноту. Нос, разбитый, кровоточил, и каждый вдох отдавался болью. Он не знал, что его ждёт в конце этого забега — спасение или гибель. Но в ту минуту мальчик Накахара был живее, чем когда-либо. Потому что бежал, сквозь бурю, сквозь боль, сквозь страх. Сквозь всё. — Стоять, мразь, тебе говорят! — донёсся сзади отчаянный крик, почти сорвавшийся, идущий вразрез с суровостью формы. Один из полицейских поскользнулся на луже, но, удержавшись, продолжил преследование. Гром грянул над головами, сотрясая землю, как будто сама стихия вторила напряжению в воздухе. Чуя, весь дрожащий от холода и страха, лишь прибавил в беге. Его мокрые, спутанные волосы прилипли ко лбу, мешая видеть. Слёзы, смешанные с дождем, застилали взгляд, превращая всё вокруг в расплывчатое пятно. Мир терял чёткость, только звуки были реальны: тяжёлое дыхание, топот за спиной, удары сердца в ушах, как глухой барабан перед казнью. Глаза жгло — от соли, от боли и отчаяния. Нос, разбитый и разбухший, болел невыносимо, каждый вдох отдавался новой волной страданий. Он захлёбывался. Кровь, идущая не переставая, затекала в горло, мешала дышать, вызывая спазмы. Рыжеволосый мальчик задыхался, но продолжал бежать, упрямо, ведь сама жизнь зависела от каждого последующего шага. В его худых, едва не обмороженных руках — пластиковая бутылка. Прозрачная, обычная, дешёвая. Хлебнуть бы. Он прижимал её к груди так крепко, как только мог. И один литр воды — цена, за которую взрослые готовы были гоняться за полуживым ребёнком. Но, может быть, они преследовали не его, а сам факт неповиновения и дерзости... А Чуя ненавидел их всех, без исключения. Жадных, хищных, прикрывающих жестокость законами и обязанностями. Тех, кто считал, что ребёнок, осмелившийся на что-то своё — уже преступник. Он ненавидел и детей — тех, что смотрели сверху вниз, как будто он грязь под их ногами. Их презрение, их насмешки — всё, что прилипло к нему, как пыль от которой не отмыться. И эта ненависть... она кипела, гремела в его груди, толкала вперёд. Не давала остановиться. Мальчик не оглядывался. Ни на крики, ни на свой «дом», если это вообще можно было назвать домом. Ни на того, кого когда-то звал братом. Мечта. Маленькая, простая мечта, чтобы Верлен никогда больше не нашёл его. Никогда не протянул к нему руки — холодные, липкие, «заботливые». Чтобы его голос, лживый и ласковый, остался где-то там, за горизонтом. Раствориться. Исчезнуть. Быть никем. Но быть собой. Жить как хочется, пусть и под открытым небом, пусть среди мусора и одиночества, но без боли, без тех глаз, смотрящих, как в пустоту, без слов, что вбиваются в мозг, как гвозди. «Ты не такой, как остальные люди, Чуя. Только я могу понять тебя. Ты другой, плохой». Нет. Хватит. Он не плохой. Если для того, чтобы остаться собой, нужно ночевать на голых досках под мостом, прятаться в канализациях и питаться подачками — Чуя готов. Потому что в этих условиях хотя бы не нужно бояться, когда шаги звучат за спиной. Не нужно ждать, что в любую секунду раздастся голос, что отнимет право на выбор. Не нужно ждать мерзких касаний. Он выбрал сам. Он выбрал свободу. — Эй, сукин ты сын! Рыжая падла! — завопил кто-то сзади. Ноги Чуи несли его дальше, без участия разума — это уже был почти инстинкт. Слепая, звериная жажда выжить. Он отпрыгнул в сторону, пролетел через мусорный бак, приземлился в сырой, вонючий переулок, не думая, куда направляется. Дальше — старый забор, весь в ржавчине и грязи, покрытый пыльными зарослями плюща, с заострённой проволокой наверху. Рыжий вскарабкался на него, заскрёб ногтями по железу, сдирая куски кожи с ладоней, и спрыгнул вниз. Он оказался во дворе заброшенной детской поликлиники — всё пропахло временем, влагой и гнилью. Стены покрыты облупившейся краской, окна разбиты, входные двери сорваны с петель. Здесь давно не было света, но жизнь, бродячая, крысоподобная, всё ещё скользила между стен. И вдруг — предательский хруст. Коробки. Кто-то недавно раскидал их под ногами. Накахара споткнулся, нелепо взмахнул руками, потерял равновесие и рухнул на бок с глухим, тяжёлым звуком, как будто кто-то уронил мешок костей. В груди всё сжалось от боли. Он вскрикнул — тихо, но пронзительно, не в силах сдержать звук. Уже избитый бок взвыл новой волной мучений, а в ноге будто что-то лопнуло изнутри. Боль пульсировала с такой яростью, будто пыталась вырваться наружу. Слёзы снова подступили к глазам, теперь не от страха — от бессилия. Чуя сплюнул кровь, она стекала по подбородку, смешиваясь с дождём и грязью. Глядя вниз, он заметил, как бутылка, его последняя, проклятая поблажка, выкатилась из рук и исчезла под гнилым, переполненным мусорным баком. Послышался глухой звук. — Чёрт! — выдохнул он срывающимся голосом, сжав зубы, чтобы не закричать. Он встал, пошатываясь, кинулся к баку. Попытался отодвинуть его, всем телом, всей злостью, которая у него только была, но мусор внутри угрожающе заскрипел и бак не сдвинулся. Слишком тяжёлый. А он — слишком слабый. И тут шаги. Слева. Тени. Два силуэта в полицейских фуражках, расплывчатые в дождевой завесе, но абсолютно реальные. Один указал в его сторону. Второй уже начал ускоряться. — Он здесь! — донеслось до него, будто из кошмара. На секунду Чуя застыл. Всё внутри него сжалось в точку. Страх, как иголка, пронзил позвоночник. Ребёнок, не думая, рванул к ближайшему разбитому окну поликлиники. Стёкла впились в ладони, разодрали кожу. Но он уже был внутри, в затхлом, затянутом паутиной холле, где когда-то стояли детские кресла, а теперь гниют только осколки старой мебели. Мальчик бежал вглубь, прихрамывая, стирая кровь с губ, тяжело дыша. Вряд ли полиция сунется сюда, так как не имели права вообще ступать на охраняемую частную собственность. И плевать, что она уже заброшена больше десятка лет. — Твою мать!.. Обида за потерянную бутылку, казалось бы, такую ничтожную мелочь, разрывала изнутри. Как будто не просто вода укатилась под проклятый бак, а последняя капля надежды, соломинка, за которую он, как утопающий, ещё пытался уцепиться в этом грязном, враждебном мире. И она исчезла. Исчезла в темноте, в гнили, в равнодушии. Как исчезало всё, к чему он прикасался. Он зашёл за угол, проскользнул в приоткрытую дверь палаты — гнилую, сломанную, покрытую сколами и потёками ржавчины. Дверь захлопнулась за ним. Чуя рухнул на пол, прижавшись к холодной, осыпающейся стене, и горло его содрогнулось от протяжного, глухого воя. Покатились слёзы. Он не сдерживал их. Они текли, оставляя солёные дорожки на грязных щеках, смешивались с дождевой водой, с кровью, с потом, превращаясь в грязный поток. Мальчик захлёбывался ими, рыдал, как будто его душу выдирали изнутри. От злости, безысходности и страха Чуя начал яростно скрести ногтями по собственным запястьям. По нежной коже, где ещё можно было различить старые следы — шрамы, царапины, ссадины. Он выцарапывал новые. Красные, болезненные линии тут же выступали на коже, оживали, но он продолжал, потому что только это напоминало: он ещё жив. Он чувствует. Он здесь. Он существует. И это существование казалось худшей пыткой. Тёмные, гнилые тени прокручивались в голове — воспоминания, ощущения, страхи. И всё это растекалось по телу, как чернила. Тёмные, как Смутная печаль , густые, липкие. Казалось, всё внутри сгущается, гниёт, разлагается. Он вжался в угол, обняв себя руками, как будто мог удержать от распада. — Ненавижу… чтоб вы все сдохли, ублюдки… — прохрипел он, срывая голос. И в этот момент, в какой-то безумной вспышке, металлическая докторская кушетка, покрытая трещинами и пятнами ржавчины, вдруг вздрогнула. Загорелась красным. Вспыхнула, как будто откликнулась на крик души. И в следующее мгновение со свистом метнулась вверх, словно выпущенная пружина, и с ужасающей мощью рухнула вниз. Грохот. Эхо разнеслось по поликлинике, вздыбив пыль, вызвав резкий дрожащий гул. Железо впилось в пол, оставив дыру, словно и сама земля решила провалиться от чужого отчаяния. Вмятина в бетоне пульсировала, а рядом — раскорёженное, сплюснутое железо. Способность. Взгляд Чуи застыл. Перед глазами снова лицо. Оно не было здесь. Но оно чувствовалось. Холодное, чужое. Безжалостное. Те глаза — голубые, бездонные, такие, что в них можно было утонуть. Только в них не было воды. Только лёд. Он замер. Галлюцинация? Воспоминание? Наваждение? Чуя снова завыл, закинув голову вверх, задыхаясь от собственных чувств. Он хотел вырвать их, как вырывают зубы. Но вместо этого рука, грязная, исцарапанная, с застывшими под ногтями ошмётками крови, вцепилась в рыжие волосы, в те самые, что он ненавидел. Мальчик сжал их. Сжал до боли в корнях. И потом — рванул. Хруст. Волосы комками остались в кулаке. А он смотрел на них, как на врага. Как на чужеродную часть. И в следующую секунду — махнул рукой. Силой, способностью — как ту несчастную кушетку. Клок волос с яростью полетел через палату, ударившись об стену и сполз вниз. Он ненавидел. Свои волосы. Свою силу. Свой голос. Своё имя. Ненавидел брата. Того, кто сохранил жизнь, чтобы потом ломать её каждую секунду. Ненавидел учителей, говоривших про светлое будущее, когда сам он жил в темноте. Ненавидел людей. Их голоса, их лица, их прикосновения. Себя. Больше всех. Если бы у него была кнопка "уничтожить всё". Всех. Без разбора. Он бы нажал. Без сожалений. С удовольствием. «Сделай это, сделай. Выпусти меня. Выпусти, сделай, сделай!» — Заткнись, заткнись, отвали от меня! Отвали! Сквозь затхлую мглу, пропитанную сыростью и воем Арахабаки в голове, Чуя вдруг уловил шум — странные шаги, и приглушённые, сдерживаемые голоса. Он замолк, тело напряглось, как натянутая струна. Сердце вдруг забилось быстрее, но уже не от боли, а скорее от страха. Не от того, что может быть, а от того, что уже происходит. Шум шагов становился всё отчётливее. Где-то далеко, за дверью, Чуя увидел тени, слегка танцующие на полуразрушенных стенах. Он потянулся к стене, поджимая колени, и, всматриваясь в темноту, пытался уловить мельчайшие детали. «Не шуми. Не двигайся. Они тебя не заметят». Его внутренний голос едва ли был успокаивающим… скорее предупреждающим. Он чувствовал, как мышцы сжимаются, а дыхание становится слишком громким, резким, отдающим эхом в пустых комнатах поликлиники. Пальцы сжались в кулаки, но Чуя не мог оторваться от сцены, разворачивающейся перед ним, как странное, страшное кино. Всё это было похоже на ловушку, в которой он был только маленьким, дрожащим существом. И всё же его взгляд не мог оторваться от приближающихся фигур. Два силуэта — мужчина и подросток. Они двигались уверенно, с холодной решимостью в каждом шаге. Мужчина был высоким, статным, его тёмные волосы слегка спадали на лоб, а чёрные глаза, словно очки, скрывали все мысли и чувства. Одет он был в длинный медицинский халат и Чуя бы обрадовался врачу, ибо только те уделяли хоть и демонстративное, но внимание — только оружие в его руке... выглядело... достаточно угрожающе. А рядом с ним — подросток. Возможно такого же возраста как Чуя, может постарше. Худощавый, в официальном чёрном костюме… Его лицо было обмотано бинтами, как вуалью, скрывающей лицо мученика, оставив лишь один глаз, пустой, чёрный, как пропасть. Бинтованные руки крепко сжимались вокруг рукоятки ножа — всё говорило о том, что они пришли сюда с определённой целью. «Бандиты!» — подумал Чуя и обрадовался, что они не заметили его. На полу лежал другой мужчина, потрёпанный, харкавший кровью. При смерти, тот пытался им что-то сказать, возможно, вымолить, но не мог — изо рта шла лишь кровь. В ответ ему только улыбнулись. Мальчик почувствовал, как его внутренности сжимаются. Он не мог двинуться, не мог вздохнуть. Глаза были прикованы к каждому их движению, к звуку шагов, к тому, как они скользили по полу, почти не оставляя следов. Эти шаги были слишком уверенными для того, чтобы быть случайными. Эти люди пришли сюда с каким-то намерением. — Ты выбрал не ту сторону, Хэнк, — эхом отдавался от стен голос мужчины в халате, который, словно смакуя, наблюдал за агониями жертвы. Перебинтованный мальчик лишь лениво хмыкнул. Чуя не знал, что будет дальше, но понимал одно: если они его найдут или увидят, то шанса скрыться не будет. Эспер сжался в угол, отрывая взгляд, готовый выскользнуть как тень. Мозг уже продумывал план, вырисовывал путь, направление. Один единственный выход, у старого колодца, в заросшей траве. А там тропинка в район Мугусичи, где-то неподалёку жил один доктор по имени Мако, с которым Верлен познакомил Чую, когда мальчик уж совсем серьёзно пострадал. Точно. Доктор Мако. Он всё ещё помнил его лицо, его спокойную уверенность, когда тот однажды предложил помощь, будто в его словах таилось нечто большее, чем просто слова. Для Чуи Мако был не просто доктором. Он был символом чего-то другого — чего-то безопасного, чего-то, что можно было назвать домом, несмотря на странность самого этого понятия. Мако. Тот, кто не задавал вопросов. Тот, кто не мучил и не делал больно. И он был недалеко. Это был единственный шанс. Несмотря на жгучую боль, которая пронизывала тело, несмотря на кровь, что текла по его коже, Чуя рванул, как зверь, ощущая, как ноги сами несут его, без оглядки. В глазах мелькали отблески бледных огней, стены поликлиники вдруг стали не просто стенами, а лабиринтом, из которого не было выхода. В голове было только одно слово: беги. Он вырвался в коридор, гулко стуча по старому полу, его руки бессильно скользили по стенам, будто пытаясь зацепиться за что-то стабильное, за что-то, что могло бы остановить его падение. В голове пульсировала паника, и в груди разрывался воздух, но его мышцы продолжали работать, несмотря на боль и усталость. Кто-то его окликнул, но ему было плевать. Он должен был добраться до Мако. Туда. В одно место. Он знал, что это был единственный шанс. Его шаги становились быстрее, он бежал не оглядываясь назад. Чуя знал, что если оглянется хотя бы на мгновение, то остановится. Мальчик продолжал двигаться, а в ушах было только его собственное тяжёлое дыхание и грохот шагов, которые эхом отдавались в пустых коридорах поликлиники. Он должен добраться. Но перед глазами мелькали моменты, видения, галлюцинации. Стены вдруг начали извиваться, вытягиваясь, словно пытаясь схватить его. Каждая тень за его спиной казалась живой, будто сама поликлиника противостояла ему, не давая пройти. Но Чуя всё продолжал. Он не остановится. Доктор Мако. Мако-сан. Он бежал так, словно сама надежда, вцепилась в его сердце и тащила вперёд, сквозь усталость, боль и лихорадку страха. Казалось, ноги двигались сами собой, лишь подчиняясь желанию выжить — не просто убежать, а вырваться туда, где, может быть, впервые за долгое время он сможет дышать. Он вспомнил маршрут, по которому они с братом ехали однажды в машине, когда тот, в приливе непонятной заботы, отвёз его к тому мужчине. Доктор Мако. Его имя было словно заклинание в голове Чуи, за которое он цеплялся, как утопающий за кромку доски посреди ледяного океана. Вот здесь, вот этот поворот — налево, мимо растрескавшегося билборда, что рекламировал ненужные витамины. Дальше направо, где магазин фаст-фуда всё ещё пах горячим жиром и расплавленным сыром. На том самом углу когда-то Верлен заказал ему пиццу с ананасами — редкий случай, когда брат пытался быть нормальным. А дальше закусочная с облезлой вывеской, тусклые огоньки которой когда-то отражались в стекле их машины. Всё правильно. Он вспоминал. Мальчик врезался в прохожую. Это случилось резко, как удар ботинком — чужое тело столкнулось с его, и мир дёрнулся. — Эй, сопляк, гляди, куда прёшь! — визгливо пронзила тишину старая женщина в пальто, пахнущем нафталином, с лицом, вытянутым от негодования. Но, взглянув на ребёнка, от ужаса громко охнула. — Пошла ты на хер, старая шалава! — выкрикнул Чуя срывающимся голосом, отталкивая её так грубо, как только мог. Его голос трещал, как стекло под сапогом — он даже не оглянулся, не услышав окликов, что посыпались ему вслед. И вот она — красная крыша, маяк среди унылых пейзажей города. Сердце в груди ударилось раз, два, и в это мгновение Чуя понял — он близко. Он почти дома. Если этот дом хоть что-то значил. Рыжий влетел во двор, освещённый уличным фонарём. Воздух дрожал, грудь резко вздымалась, а руки… руки дрожали так, что казалось, будто вены его хотят вырваться наружу. Ему казалось, что за ним кто-то бежит. Полиция, Отлов Эсперов или Поль Верлен. Все гонятся за ним, и если настигнут — разорвут на части. Убьют, затопчут. Подъезд. Старая железная дверь с облупившейся краской. Он дёрнул её за ручку. Дверь с хрустом вылетела и ударилась о стену. От удара по полу прошла вибрация — опять способность, ненароком, бесконтрольно, от переполненности чувств. Но сейчас Накахара даже не заметил. Он прыгнул внутрь. Сквозь серые бетонные стены ребёнок карабкался наверх, не бежал, нет. Мальчик почти полз, как раненое существо, держась за перила, спотыкаясь, цепляясь ногтями за ржавую краску, оставляя за собой следы грязи, крови и бессилия. И вот — дверь. Та самая. Она стояла перед ним, как последний оплот. Тёмное полотно дерева, с изящными резными узорами, завитками, что раньше, возможно, показались бы ему красивыми. Но сейчас — они были страшными. Справа маленький серебристый колокольчик, блестящий. Ручка — холодная, твёрдая. Чуя припал к двери. Плечом. Лбом. Всё его тело просилось впустить. Как молитва, направленная в пустоту. Рыжий начал стучать. Сначала аккуратно, словно боялся нарушить тишину. Потом — сильнее. Всё сильнее. Ладони били по дереву, взывая, умоляя. И слова вылетели сами: — О-откройте… Мако… Мако-сан… Доктор! Каждое слово давалось с трудом. Он почти захлёбывался от рыданий, но не мог остановиться. Слёзы бежали по лицу, смешиваясь с пылью, потом, и засохшей кровью. Лоб стучал о дверь. Он дрожал. Дрожал до самых костей, боясь взглянуть назад. Вдруг он снова увидит кошмар. Вдруг он посмотрит, и его сразу же споймают? За дверью послышался звук — шорох. Осторожный, будто кто-то подкрался к двери с настороженностью. Замок скрипнул. Чуя затаил дыхание. Его губы дрожали. Колени предательски подгибались. — Э-э-это я… Чуя… Накахара. Секунда. Две. Три. Никогда в жизни он не ощущал каждую долю секунды с такой болезненной отчётливостью. Дверь начала медленно отворяться. И в тусклом свете старого коридора Чуя впервые за долгое время почувствовал, как дрожащая его душа касается чего-то… похожего на спасение. Дверь, скрипнув петлями, медленно приоткрылась вовнутрь, выпуская тонкую полоску света, разрезавшую приглушённый мрак подъезда. В этом свете, в проёме, возник силуэт — призрак из давних, туманных воспоминаний. Мужчина, высокий, с небрежно спутанными тёмными волосами, мягкими и немного вьющимися, словно их ещё недавно примяла подушка. Щетина на его лице делала вид ещё более неряшливым и не собранным. Он щурился, не веря собственным глазам, а глаза… глаза были цвета горького дыма — того самого, который когда-то густыми клубами наполнял подвал и почти унёс мальчика в пустоту. Они были усталыми, но всё ещё живыми, и сейчас в них горел яркий вопрос. Мужчина слегка склонил голову набок, как это делают собаки или дети, когда не понимают, но хотят понять. — Чуя? — его голос прозвучал хрипло, словно от холода или недосыпа. — Что ты здесь делаешь, Чуя? Всё в этом вопросе, любопытство, недоумение, страх, обрушилось на мальчика, как кувалда по стеклянной оболочке. Он стоял, не в силах издать ни звука. Губы его дрожали, желая сказать слишком много, но не решались начать. Он лишь молча смотрел в ответ, широко распахнутыми, полными слёз глазами. Его облик оставлял желать лучшего. Лицо заляпано кровью, щека украшена темнеющим фиолетовым пятном, нос — разбит. Волосы, некогда огненные, превратились в спутанный клубок грязных прядей, одна из которых нелепо торчала из-за того, что её вырвали. Рубашка, белая когда-то, теперь представляла собой холст из пятен, запёкшейся крови и уличной пыли. Левая штанина висела клочьями, а правая нога, судя по выражению лица, пульсировала невыносимой болью. Руки — расцарапанные, тонкие, в синяках и ссадинах, с багровыми линиями, вырезанными ногтями. Он шмыгнул носом, судорожно размазывая рукавом кровь, слёзы и грязь по лицу. — М-можно... можно у вас… остаться?.. — голос его был тих, словно мальчик боялся, что его кто-то услышит. Мужчина в дверном проёме хлопнул глазами — с тем комичным, растерянным удивлением, которое бывает у взрослых, внезапно попавших в детскую трагедию, слишком большую, чтобы сразу понять. — Мальчик... ты где был? Что с тобой? Кто это тебя так? Эти вопросы словно током ударили по позвоночнику, Чуя вздрогнул и резко оглянулся через плечо, будто невидимая рука могла в любую секунду схватить его за шиворот и вытащить обратно в темноту. В этот момент всё его тело сжалось в неестественную, параноидальную позу. — П-пожалуйста, пустите меня внутрь! — крикнул он, сорвавшись на визг, настолько громкий, что звук разошёлся эхом по всему подъезду, отскакивая от стен. — Тихо-тихо! — отозвался мужчина, испуганно сделав шаг назад, — Тише, ради Бога! Ты с ума сошёл?.. Ко мне сейчас соседи начнут стучаться, или, хуже того, полицию вызовут! Подумают, что я тебя похитил… или избил… или держу взаперти… Накахара резко вдохнул, и в тот же момент его глаза, полные ужаса, снова распахнулись. — Не говорите ему! Пожалуйста, не говорите брату, что я здесь! Никому! Я молчу — и вы молчите! Вы обязаны!.. — голос его треснул на фразе, став умоляющим и безумным одновременно. Мако, прищурившись, как человек, старающийся прочесть скрытый текст, медленно прикрыл за ними дверь и щёлкнул замком. — Он тебя ищет? — медленно, с ноткой опаски спросил он, подходя ближе. В голосе его чувствовалась тревога, смешанная с искренним желанием понять, но и страх ответственности за то, что он сейчас увидел. Он окинул мальчика внимательным, почти медицинским взглядом. Чуя стоял, не шелохнувшись. Глаза, ещё совсем детские, смотрели в упор — красные от слёз, но яркие, живые, почти пылающие. — Дядя Мако… пожалуйста… не звоните брату. Не говорите. Пусть думает, что я умер. Или исчез. Или… я не знаю. Только не говорите. Мужчина выдохнул, выпуская из груди клубок дыма. — Я не знаю, что у вас произошло… — начал он, и голос его едва не дрогнул. Он сжал челюсти, клацнул зубами, будто хотел подавить ненужные слова. — Ладно. Заходи. Потом разберёмся. И он повёл мальчика внутрь квартиры, не оборачиваясь. А Чуя шагнул за ним, медленно, будто боялся, что всё это сон. И если он сделает резкое движение, всё исчезнет. Снова. Навсегда. Накахара, всё ещё пребывая в оцепенении, неловко переминался с ноги на ногу, будто боясь нарушить хрупкое равновесие мира, который только что принял его. Взгляд метался по полу, по стенам, по рукам, но в конечном итоге он поднял голову и сделал первый неуверенный шаг вглубь квартиры. Хромая, он входил в пространство, опасаясь, что оно его не примет, как чужеродное тело. Однако дверь за спиной уже была плотно закрыта — и, возможно, это значило: на время он в безопасности. Квартира оказалась просторной, обустроенной с утилитарной скромностью, в которой угадывался вкус взрослого мужчины, живущего в одиночестве, но которому не чужд уют. Не было глянцевого лоска, как в домах показных буржуа, и не было грязной, обшарпанной нищеты, что витала в квартире Ширасэ — того несчастного с соседями-наркоманами, где пол покрыт линолеумом цвета жвачки, а стены шепчут чужими голосами сквозь тонкие перегородки. Нет. Здесь нейтральная, взрослая тишина. Чистота. Нейтральная серая плитка в коридоре. Потёртый, но аккуратный ковёр. Пахло лекарствами, кофе и немного — осенним воздухом, пронёсшимся по комнате сквозняком. Всё было настолько… обычным, что аж казалось нереальным. И именно это поразило Чую. Эта «обычность» была для него, словно мираж. Он смотрел на квартиру, как на декорации к фильму — слишком уютные, чтобы быть правдой. А может… он просто давно не был в месте, где не пахнет страхом. «А если я скажу ему, что умею зашивать раны… — мелькнула абсурдная мысль. — Может, он оставит меня? Может, я стану ему полезен? Стану кем-то. И сбегу из Йокогамы. Сбегу навсегда…» Он шагнул в ванную — комнату почти стерильной чистоты. Светлая плитка отражала тусклый свет лампочки на потолке, отбрасывая мягкие тени на стены. На крышке стиральной машины громоздилось множество тюбиков, баночек, пузырьков — от дешёвой пены для бритья до каких-то пахучих бальзамов, названия которых Чуя даже не пытался прочитать. Он лишь долго смотрел на них, будто перед ним был прилавок аптеки, куда никогда не заглядывают дети. — Раздевайся, — донеслось сверху, устало. Чуя моргнул. Его тело чуть дёрнулось, словно от хлёсткого удара. Он поднял глаза, не сразу поняв, что услышал. Раздеваться?.. Доктор, заметив замешательство, лениво качнул головой и пояснил, указывая на пол: — Ты грязнее уличной собаки. Куда я тебя в таком виде запущу? Посмотри сам. Он не соврал. Пол под ногами мальчика был покрыт влажными, серо-кровавыми следами, как после пробежки по кладбищу. Грязь, смешанная с уличной жижей и его кровью, капала прямо с голых ног, с штанов, даже с локтей. Вид его был настолько жалким, что даже самому себе он казался уродливым. От стыда уши у мальчика покраснели. Он хотел что-то сказать, оправдаться, объяснить, но мысли, гонимые пульсирующей болью в голове, рассыпались, как мокрая бумага. Чуя неуклюже огляделся, плечи поднялись в инстинктивном страхе. Почувствовав взгляд доктора, опустил голову. Ногти вновь нашли кожу запястья и с остервенелой, невиданной яростью вонзились, оставляя багровые царапины — болезненно, но возвращающе в реальность. По крайней мере, он чувствовал. Это хоть что-то. Мако тут же среагировал. Он подскочил к мальчику, схватив его за руку. Брови его сдвинулись, лицо резко стало мрачным, и голос сдавленно прошипел: — Ты что творишь? — он смотрел прямо на повреждённую руку, а конкретно на свежие алые полосы. Чуя дёрнулся, выдернув конечность, словно его ударили током. — И-извините… я не хотел… я просто… — язык заплетался, но голос его, словно по команде, стал тише и вежливее. Он вспомнил, как брат учил его извиняться. Правильно. Убедительно. Чтобы не били. Боль в ноге разливалась до колена, но он, сцепив зубы, подполз к бортику ванны и, осторожно облокотившись, попытался встать на колени, чтобы не испачкать ещё и стенки. Однако доктор тут же вновь схватил его за плечо. — Да с ума сойти… — выдохнул он и раздражённо махнул рукой. — Сядь в ванну. Просто сядь, не выдумывай, ты весь как из помойки вылез. Чуя не спорил. Медленно, с тяжёлым выдохом, он опустился в пустую ванну, смазав по дну разводы от пыли и засохшей крови. Его пальцы дрожали, когда он начал расстёгивать рубашку. Ткань будто приросла к телу, и каждый рывок отдавался ноющей болью в спине. С каждым движением открывались новые ссадины, синяки, кровоподтёки — жуткие, сине-чёрные, как мазки акварели по бледной коже. Мако, увидев его спину, издал тихий, почти взволнованный выдох. — …Кто тебя так?.. — спросил он медленно, глядя, как Чуя молча снимает с себя остатки одежды. Без комментариев. Мальчик не отвечал. Он даже не моргнул. Только шевелились губы, едва заметно, будто внутри себя он шептал молитвы. Доктор устало потёр переносицу пальцем, взгляд стал тяжёлым. — Всё, что снимешь, — сказал он сухо, — положи на бортик. Левый. Завтра выкину. Оно не отстирается. Даже если руками оттирать. Чуя вскинул голову. — Выкинуть?.. — Это даже не одежда. Это… обрывки ткани. Мако вышел, и лишь когда дверь закрылась, мальчик выдохнул. Он остался один. Ванная вдруг показалась камерой, а ванна — каменным саркофагом. Но это была тишина, в которой можно было спрятаться. Шёпот Арахабаки всё ещё витал в воздухе, будто чей-то горячий выдох у самого уха… но поверх него звучал глухой шум телевизора. Живой. Обыденный. «Верлен ищет меня. Уже. Наверное. А куда мне потом?.. Если Мако не выгонит — как долго я смогу прятаться? Что, если брат всё-таки найдёт меня? Что, если я… просто исчезну?» Его грудь сдавила тревога, липкая, как кровь, как страх, как грязь, впитавшаяся в кожу. Дверь снова открылась, и доктор вошёл с блистером таблеток в руке и кружкой воды. Он не посмотрел на голого ребёнка — сдержанно подошёл к бойлеру и начал настраивать температуру воды. — Включи воду. Кран справа, — сказал он, указывая пальцем. Чуя молча подчинился. Мако подошёл ближе и протянул таблетку. — Это успокоительное. Выпей. Потом подумаем, что с тобой делать. Воды дать? — Да… Да, пожалуйста. Мако кивнул и протянул кружку воды. Чуя жадно схватил посуду. Он послушно проглотил таблетку. Горло сжалось, будто противилось, но он заставил себя. Вспомнилось, как брат шептал, что нельзя брать ничего из чужих рук. Но сейчас… этот «чужой» казался единственным, кто не хотел его убить. И, может быть, это и было настоящей отрадой. Вода с тихим журчанием потянулась из крана, забарабанила о холодное дно ванны, разбиваясь на капли. Мако, заметив, как Чуя застыл, потерявшись в собственных мыслях, сам протянул руку к крану и повернул вентиль. Движение было отработанным, механическим, почти инстинктивным — но для Чуи в нём таилась желанная детским разумом и одновременно чуждая забота, та самая, что не кричит и не требует благодарности. Доктор смотрел на мальчика, не мигая, с тенью сложных чувств, которые невозможно было сразу опознать: что-то среднее между усталостью, сожалением и тем невидимым, что иногда появляется в глазах у взрослых, когда они встречают в детях что-то слишком взрослое. Он ведь уже видел этого мальчика. Не в таких обстоятельствах, не в таком состоянии — но Чуя Накахара уже однажды стоял перед ним, кровавый, дрожащий, слишком тихий для ребёнка. Прошло месяцев восемь, не больше. Тогда его притащил сам Поль Верлен, брат мальчишки, с лицом, как вырубленным из льда, и голосом, что не менялся даже когда из губ текла кровь. Мако хорошо запомнил тот день. Поздний вечер, холодный, тягучий. Окна его квартиры затянула изморозь, внутри пахло лекарствами и жжённой кожей — кто-то из клиентов пришёл с ожогом. А потом в дверь постучали. Два удара. Три. Потом пауза. Снова один. Код. Шёпотом прозвучала фамилия — Верлен. Доктор открыл, и первым делом увидел взгляд. Глаза Поля Верлена были почти нечеловеческими. Холодными. Безразличными. Даже не к миру — к себе самому. Он держал Чую на руках, словно хрупкий трофей, почти как покалеченную куклу. Кровь стекала с куртки младшего, размазываясь по чёрной ткани вишнёвыми пятнами. Мако тогда взял ребёнка молча — не задавая лишних вопросов, не выспрашивая деталей. Он слишком хорошо знал, что люди вроде Верлена не терпят любопытства. Но потом… всё же спросил. Тихо, аккуратно. — Откуда у двенадцатилетнего ребёнка колотая рана? Верлен не ответил, лишь взглянул на него так, что Мако ощутил, как что-то в нём на мгновение сжалось. А потом медленно повернулся и ушёл в прихожую курить. Ответа не было. И не могло быть. Этот человек был и остаётся загадкой. Плесень на старых стенах Йокогамы. Отрава, что никогда не выветривается. Верлен. Поль Верлен. Предатель. Собака без хозяина. Монстр в облике человека. Его кличку шепотом передавали между улицами, она гуляла по подворотням, как ветер. Он успел предать всех — и никого. Он был там, где начиналась кровь, и уходил оттуда до того, как она высыхала. Его боялись, его ненавидели — и всё же никто не решался первым поднять руку. Говорили, что у него были разборки с самим Мори Огаем. Главой Портовой мафии. Верлен попытался убить его — сразу после того, как Огай занял своё кресло. Покушение провалилось. Мори остался жив. А Верлен исчез. Будто провалился под землю. Он и впрямь затаился. Забрал Чую прямо из школы, словно вещь, и спрятал в своей берлоге. Перестал высовываться. Жил на задворках города призраком. Даже прошлые "друзья" больше не знали, где его искать. А те, кто знал, молчали. И теперь этот мальчик, сидящий в ванне и глядящий в воду так, будто в ней отражается небо, вдруг говорит: — Не зовите моего брата, Поля Верлена, Мако-сан. Слова были тихими, выстроенными, почти церемонными. Почти как мольба. Чуя смотрел на него снизу вверх, взглядом полным отчаянного намёка: если ты позовёшь его, всё закончится. И закончится плохо. Мако нахмурился. Его пальцы невольно начали постукивать по крышке стиральной машины — отрывисто, нервно, будто в попытке привести мысли в порядок. Он молчал. И это молчание вдруг показалось Чуе страшнее любого крика. Доктор смотрел перед собой. В голове крутилось множество возможных реакций: от рационального — до отчаянного. Он думал о связях. О собственной шкуре. О возможных последствиях. Верлен — не тот, с кем можно играть. Даже если мальчик его брат. И всё же… Спустя, казалось бы, вечность, он поднял взгляд на Чую и заговорил. Тихо. Ровно. — Хорошо. Я не стану звать твоего брата, Поля Верлена. Он сделал акцент. Медленный, осознанный. — И ты… — продолжил он, — не говори своему брату, Полю Верлену, что был здесь. Где-то далеко что-то щёлкнуло — как будто судьба подбросила монету. Упала ли она — никто не знал. Но в эту секунду между мужчиной и мальчиком установилось невидимое соглашение. Договор. Как те, что не записываются чернилами, но отпечатываются глубоко в сознании. Тишина снова наполнила ванную. Только журчание воды и шум из телевизора за стеной напоминали, что снаружи всё ещё живёт мир. Но здесь, в этой небольшой комнате, словно возник другой — сдержанный, выверенный, построенный на хрупком доверии, которое нельзя купить. И, быть может, с этого момента всё только начиналось.

***

Наше время.

Солнце над Ольракетом сегодня светило особенно ярко, не щадя ни улицы, ни окна. Его лучи, несмотря на плотные, будто сшитые из старой ночи, шторы, всё же находили пути, чтобы просочиться внутрь комнаты — сквозь крошечные просветы, стыки и щели. Они ложились на пол тонкими полосками, словно световые лезвия, расчёрчивая деревянные доски на фрагменты: фиолетово-золотистые, чуть пыльные. В этих лучах можно было разглядеть, как медленно и торжественно кружатся в воздухе пылинки. Комнатка была скромной, едва ли больше каюты на старом грузовом судне, но в ней ощущалась некоторая уютная замкнутость, почти кокон. Пахло древесиной, старым ладаном и чуть-чуть металлом, где-то за стенкой шипели трубы, напоминая о близости технических помещений. Эта небольшая жилая ячейка соединялась коридором с клубом и общежитием, где квартировали работники Агнцев. Казуки сидел у невысокого, исцарапанного столика, обложенного всяким барахлом: обрывками бумаг, дешёвыми фишками, зажигалкой без газа и старой чашкой с кофе, который давно остыл. В его руках были карты — старые, с загнутыми краями и пожелтевшими лицами, где у короля стёрлись глаза. Он задумчиво перебирал их пальцами, не столько играя, сколько прячась за этим жестом от разговоров. Парень был щуплым, даже худым. Его волосы, тёмные, спутанные, имели какую-то странную, врождённую волнистость. На первый взгляд он мог показаться обычным, даже скучным. Юан, розоволосая, шумная, почти вечно мерцающая, как неоновая реклама, болтала без умолку, пуская в воздух мыльные пузыри мечтаний. Её голос был лёгким, словно у куклы. Она рассуждала о роскоши, о вещах, которых у неё никогда не было, но которые она теперь могла позволить себе покупать, будто тем самым пыталась компенсировать отсутствие чего-то гораздо большего. — Мм… а может, я куплю себе леопардовую шубку, — сказала она мечтательно, с приподнятыми плечами и детским блеском в глазах. — Буду в ней ходить, такая модная… ммм… Казуки лишь дёрнул бровью и изобразил на лице подобие добродушной улыбки. Она не дотянулась до глаз. Внутри него всё сжималось. Он недавно приходил в больницу — ту самую, где стены пахли антисептиками и отчаянием, а коридоры были длинными, будто вечность. Приходил к Ли — своей младшей сестрёнке, маленькому солнцу, что всё ещё слабо светило, несмотря на то, что угасало с каждым днём. Он отнёс туда всё, что успел накопить: деньги, собранные почти с мольбой, вырванные из зёрен надежды, собранные после десятков заданий, на которые он просился сам, рвал горло, убеждая главу Агнцев дать ему хоть какой-то шанс. Он не был бойцом, не был лидером — но он был братом. И это значило для него больше всего на свете. Ли… Она всегда была светлой. Весёлой. Живой. С большими, яркими глазами, которые отражали мир, как зеркало, только лучше — чище. Когда-то у неё были длинные золотистые волосы, настоящие локоны сказочной принцессы. А теперь… теперь они лежали в ящике стола, обрезанные, забытые, потому что рак лишил её не только волос, но и сил. Она плакала. Много. Сначала — в голос. Потом — шёпотом. Потом — только внутри. А Казуки сидел рядом и не знал, что сказать. Он клялся себе, что спасёт её. Найдёт деньги. Найдёт способ. А Юан… Юан смеялась, покупала новые платья, делала заказы в интернете, будто на спор. И работала, конечно. В Агнцах. Но и не только. С недавних пор она открыла для себя новый способ "дохода" — съёмки. Эротика. Без лица, конечно. "Анонимно", как она говорила. Она, которая когда-то, с пафосом, приподнятым подбородком, твердила, что никогда не опустится до такого. Что достоинство важнее всего. Что она не товар. А теперь… донаты, комментарии, мужские взгляды, вожделение, превращённое в деньги. Казуки чувствовал, как злость поднимается где-то в груди. Не потому что он осуждал — нет. Просто… ей не нужно было спасать никого. Не нужно было ползти на коленях за проценты. Она выбирала это. Добровольно. А он — вынужден. И всё же, он молчал. Прятал мысли за вымученной вежливостью. Потому что даже злость, даже раздражение — это роскошь. А у него сейчас на это не было права. Он всё ещё держал карты в пальцах, но пальцы дрожали. Юан, меж тем, уже листала на телефоне картинки — меха, каблуки, странные, вычурные вещицы, которые вряд ли когда-либо согреют душу, даже если обернут тело. — Чуя говорит, что после этой поставки нам хорошо заплатят, — негромко произнесла Юан, её голос был шелестом шёлка в полумраке. — Тебе стоит попросить, чтобы именно тебя назначили старшим на точке. С таким раскладом процент тебе точно перепадёт… солидный. Она пристально вглядывалась в лицо Казуки, словно пытаясь разглядеть там отблески амбиций, спрятанные глубоко под слоями усталости и покорности. В её взгляде читалось нечто большее, чем простая забота — может, расчёт, а может, неосознанное желание видеть рядом того, кто сможет что-то изменить, если уж она не смогла. Казуки в ответ лишь натянул на лицо неуверенную, кривую улыбку, обнажив немного неровные зубы, за которыми пряталась долгая история избыточного кофе и отсутствия стоматологов. Он почти всегда улыбался так — как человек, который не уверен, имеет ли право на искреннюю радость. — Ты влез в долги? — внезапно спросила Юан, её тон слегка изменился — стал серьёзнее, тише. — У тебя кто-то вымогает? Или, может, со здоровьем что-то?.. — её слова пронзили пространство между ними неожиданной резкостью. Казуки застыл, моргнув с удивлением, будто ударила не словом, а рукой. Он не сразу понял, как реагировать. Даже вздохнул чуть громче, чем следовало. А потом неловко опустил взгляд, словно провинившийся школьник. — Посмотри на себя, — продолжила девушка, не дожидаясь ответа. — Ты ведь каждый раз на коленях стоишь, когда появляется хоть какая-нибудь работа. Ты себя в зеркало видел? Она без лишних церемоний выдернула из его рук колоду карт — их старые, стёртые лица тихо щёлкнули, зазвучали почти с укором — и с минуту задумчиво их разглядывала, словно пытаясь прочитать в них не будущее, а его прошлое. — Но не забывай, — сказала она уже мягче. — Все мы тут за деньгами. У каждого своя причина. Кто-то копит на свободу, кто-то на месть, кто-то — просто чтобы выжить. Она аккуратно разложила карты на стол, как будто уже не игрушку, а оружие. И взглянула прямо в глаза. — Тебя, знаешь ли, половина Агнцев уже стороной обходит. Шепчутся за спиной. Считают, что ты место чьё-то занимаешь. Молишься о заданиях, выпрашиваешь, как будто у тебя больше прав, чем у других. А ведь у всех свои трагедии, дорогой. Казуки невольно сжал челюсть. Его голова опустилась, взгляд уткнулся в неровную поверхность стола. Он не спорил. Он знал, что это правда. Но что теперь? Сидеть в стороне, ждать, пока разрешат заработать копейку? Пока Ли… его Ли… угасает с каждым днём? — Джордан, к примеру… у него сердце вот-вот сдаст. И всё равно приходит. С энергетиком в одной руке, сигареткой в другой — и пашет, будто жить осталось неделю. Потому что у всех проблемы. Просто не все их показывают, — Юан выдохнула устало, сложив руки на столе. Её голос стал глуше, тише, почти шепчущий. — У всех. Без исключения. И в этот момент в комнате раздался голос — холодный, отрезвляющий, чуть насмешливый: — Только вот у тебя, Казуки, этих проблем, кажется, поменьше, чем ты всем тут рассказываешь. Словно щелчок в темноте, этот голос вывел Казуки из заторможенного состояния. Он резко обернулся на звук, его плечи вздрогнули, глаза распахнулись, как у зверя, застигнутого врасплох. В дверном проёме стоял мужчина — высокий, широкоплечий, словно вытесанный из тени. На нём был тёмный плащ, по вороту которого пробегал лёгкий отблеск дождя или машинного масла. Его волосы были зачёсаны назад, гладко, строго, как и весь его облик. Он не улыбался — его лицо было из тех, что вечно выглядят недовольными, даже если человек просто молчит. — Кайто! — с радостью вскрикнула Юан, подскакивая на месте. Её голос внезапно потеплел, словно кто-то дотронулся до выключателя внутри неё. Она подбежала к мужчине и чуть не влетела в его объятия. Кайто, в отличие от неё, не торопился с эмоциями. Лишь скользнул по комнате взглядом и позволил себе чуть заметную, ленивую улыбку. — Привет, Юан. — Затем повернулся к Казуки: — И тебе привет. Как, скучно без меня? — Очень! Я так рада тебя видеть! — Юан почти пела от возбуждения. Щёки её налились румянцем, будто кто-то резко раскрасил их кистью. Она стояла к нему очень близко, её руки словно искали возможность коснуться, но всё ещё сдерживались. Казуки невольно дёрнул бровью. Его взгляд чуть сузился. Он знал Юан достаточно хорошо, чтобы распознать это. Она всегда слишком легко увлекалась — как бабочка, мечущаяся от света к свету, обжигая крылья, но снова летящая. Только вот Кайто был не свет. Он был ножом в бархатной обёртке. И, что хуже — старше её на тринадцать лет. Слишком много, чтобы это не казалось странным, даже опасным. Юан тем временем кокетливо прижалась к мужчине, её губы изогнулись в хитрой, почти кошачьей улыбке. Казуки отвернулся. Он не хотел видеть это. Не хотел наблюдать за тем, как та, что ещё утром рассуждала о шубках, теперь растворяется в чьих-то объятиях, как дым в воздухе. А за окном, между тем, пронеслась машина. Откуда ни возьмись, словно вынырнув из самой тьмы, в коридоре мелькнул зловещий силуэт Ширасэ. Он двигался стремительно, как тень, выпущенная из клетки, а в его взгляде бушевал ураган гнева. Черты его лица перекосило от ярости, и в этот момент он напоминал разъярённого пса, готового без предупреждения вцепиться в горло любому, кто осмелится приблизиться к его территории. Даже воздух вокруг него, казалось, дрожал от напряжения. Кайто застыл на месте, пойманный этим взглядом, как мышь перед коброй, а в этот момент Казуки, безмолвно наблюдая за разворачивающейся сценой, принял решение — не вмешиваться. Молча поднявшись со своего места, парень развернулся и неспешным шагом направился прочь — в сторону туалетов, не обратив внимания на компанию. Он не бросил ни одного взгляда назад, зная, что никто даже не заметит его отсутствия. Они все были слишком поглощены собой, своими мыслями и конфликтами. В помещении санитарного узла его тут же окутал резкий, неприятный запах — смесь дешёвого освежителя воздуха, влаги и чего-то ещё, прелого и отталкивающего. Узкая, вытянутая комната была выкрашена в светло-зелёный, блеклый оттенок, больше напоминавший цвет больничной стены. Пространства было мало: большую часть комнаты занимали кабинки, тесно прижатые друг к другу. Одна из дверей была приоткрыта, и оттуда доносились слабые, едва уловимые звуки. — Чуя? — окликнул он, ускоряя шаг. Перед его глазами предстала тревожная картина: Накахара Чуя, весь бледный, как лист бумаги, стоял на коленях, сгорбившись над унитазом. Он дрожал. Лицо потеряло цвет, губы были приоткрыты, дыхание сбивчивое. Казалось, он из последних сил пытается сохранить остатки сознания. Время от времени из его горла вырывались сухие, болезненные спазмы, и каждый такой судорожный вздох отдавался эхом в узком помещении. Но самым пугающим было не это — вокруг него, как в эпицентре шторма, парили мелкие предметы. Бумажные полотенца, пластиковый дозатор, даже крышка от мусорного ведра — всё кружилось в воздухе, движимое неконтролируемой силой, исходящей от его неустойчивой способности. — Ты в порядке… Накахара? — спросил Казуки, опускаясь рядом, стараясь держаться на расстоянии, но не желая бросать Главу в таком состоянии. — Всё нормально… — с трудом выдавил из себя Чуя, не поднимая головы. Его голос был хриплым, но в нём не было ни капли уверенности. Казуки сжал губы. Он не верил в эти слова — слишком уж явным был контраст между этим «нормально» и реальностью. Парень с отвращением отвёл взгляд в сторону, когда Чую снова вырвало. С каждым новым приступом тело парня сжималось в судороге, как от невыносимой боли. В воздухе мелькнула рулон туалетной бумаги, закружился, будто снаряд, и с грохотом ударился в стену. На плитке осталась трещина. — Ты опять перебрал с выпивкой? Или, может, съел что-то испорченное? Твоя способность… она ведёт себя... опасно, — выдохнул Казуки, прикрыв рот рукавом, чтобы не вдыхать тяжёлый воздух, насыщенный запахом рвоты. — Наверное… да… — едва слышно отозвался Чуя. — Вспомнил что-то не то и оп!.. Опять… снова… сукин ты организм… тошнит меня от каждой мелочи… — Я найду Мако-сана, — твёрдо сказал Казуки, сделав шаг к выходу. — Нет! Подожди… не надо… Я просто… немного… перебрал виски… Но Казуки его уже не слушал. Он покинул туалет, почти вылетел из помещения, как будто ему не хватало воздуха. В груди ощущалась тяжесть, но по крайней мере теперь было легче дышать — свежий воздух коридора, пусть и не идеальный, казался благословением. Он знал — нужно найти врача. И как можно быстрее. Казуки провёл взглядом по коридору и наткнулся на Кайто. Тот, как и следовало ожидать, был занят вполне предсказуемым делом — с полуулыбкой, полупритворной, он осыпал комплиментами Юан, склонившись чуть ближе, чем было уместно, к её уху. Казуки только тихо выдохнул. Он знал: если Чуя придёт в себя и его придётся кому-то передать — Кайто будет последним, кого он захочет видеть рядом. Особенно в роли заботливого медика. Воспоминание всплыло неожиданно, яркое, как вспышка фотоаппарата: момент, когда они, все до одного, стояли в захламлённом подвале старого склада, осознавая, что им наконец-то удалось — сорвали куш. Тогда «Агнцы» провернули сделку, о которой впоследствии говорили вполголоса даже самые отчаянные бойцы Портовой мафии. Украденный груз с амфетамином, аккуратно, без свидетелей, перекочевал в руки китайской наркогруппировки. И продан был втридорога. Это был один из тех редких дней, когда опасность словно взяла выходной, и всё, что оставалось — праздновать. И они это сделали. В любимом баре, где стены были облуплены, но музыка лилась как мёд, где виски тёк рекой, а смех разносился по углам, как эхо детства. Они, вороватые и вечно настороженные, тогда впервые были похожи на обычных подростков. Без страхов, без масок. Просто дети, наконец получившие торт на день рождения. Для Казуки это был не просто вечер веселья. Это было — спасение. Именно тогда он впервые смог оплатить операцию для своей младшей сестры. Именно тогда начал верить, что не всё в этом мире безнадёжно. Девочка, которую он так оберегал, впервые за долгое время улыбнулась не от вежливости, а по-настоящему. Болезнь, как змея, на время ослабила хватку, и Казуки знал — это лишь начало. А всё благодаря грязной сделке, в которой не было ни чести, ни морали. Только выживание. Только семья. Своя — и чужая. Той ночью Чуя напился как никогда. Столь изысканное и дорогое вино, каким он угощал себя, могло бы стать украшением ужина для парламентариев, но он пил его, будто разбавленную воду, а сверху запивал виски. Его шатало, его рвало, но он не останавливался. И когда атмосфера внутри бара стала слишком невыносимой, музыка грохочущей стеной, громкие голоса, запахи пота, алкоголя и возбуждения — он просто исчез с радаров. Казуки нашёл его на балконе — маленьком, облезлом, с проржавевшей оградой и видом на безликий городской пейзаж. Там, в тени мигающего неона, они сидели, закутавшись в сигаретный дым, будто в вуаль. Чуя, тогда уже в говно пьяный, начал говорить. Не в привычной насмешливо-хамской манере, а тихо, будто говорил не ему, а самому себе. Он рассказывал о Ширасэ — как встретил его в свои двенадцать, когда мальчишка сбежал из дома, и Чуя, сам ребёнок, заслонил его от озлобленных родителей-наркоманов. Он не был тогда героем, скорее, просто не смог пройти мимо. Может, увидел в том подростке отражение себя самого. О Мако — с уважением. Рассказывал, как тот приютил его, когда Чуя влетел в ссору с братом. Тот конфликт был жуткий, с криками, ударами, разорванной одеждой и кровью. После него Мако стал для Чуи чем-то вроде наставника. Укрытием. Даже отцом. Про брата он больше ничего не сказал. Казуки чувствовал: за этой темой — стена. И он не стал её рушить. Юан… Юан была деликатным случаем. Он нашёл её на улице, потрёпанную, полуголую, с заплаканным лицом, с синяками на бёдрах и шее. Она была сломана. Её подобрал к себе из приюта мужчина — почти старик, старше на три десятка лет. Увёз домой, когда ей было всего двенадцать. Сказал, что «поможет». А когда девочка повзрослела, и черты её стали слишком женственными, просто выкинул, как сломанную игрушку. Оставил одну наедине с голодом, холодом и улицей. Шелли… бывшая наркоманка. Бледная, худая, с вечной дрожью в пальцах. За одну дозу она была готова лечь под первого встречного. Но тогда Чуя не дал ей «поправиться». Он сдал девку в вытрезвитель, как грязную вещь — и тем самым подарил ей шанс. Она, может, и ненавидела его в тот момент, но позже… стала одной из самых преданных. Потому что он спас её. Или… использовал? — Это был план, — хрипло усмехался Чуя, вдыхая сигаретный дым. — Я не спасал. Я хотел, чтобы она была мне благодарна. Джордан… Выходец из мексиканского картеля. В прошлом — наркоторговец, на чьих руках была не одна жизнь. Он хотел уйти. Бросить всё. Но такие, как он, не уходят просто так. За ним отправили людей. Он знал слишком много. Ему пришлось бежать — через границу, через океан, через города и страны. Йокогама стала его последним убежищем. Здесь он думал найти спасение в Портовой мафии. Но, увы, те были в тёплых отношениях с его бывшими «коллегами». Тогда-то и подоспел Чуя, предложив иной путь. Хиро… Он был совсем другим. Не из грязи, не из крови. Просто... раненый. Тогда, после очередной ссоры с Мако, когда тот выгнал Чую, хлопнув дверью с такой силой, что дрогнули стены, парень не придумал ничего лучше, чем просто броситься под машину. Это был не крик о помощи — это было упрямство, в чистом виде. Как ребёнок, который бьётся о пол, чтобы получить конфету. Он не рассчитал. Удар пришёлся сильным — сломанное бедро, раздробленная ключица, ободранное лицо. На асфальте осталась кровь. Не Мако, а Хиро тогда поднял его. Не растерявшись, втащил в свою крохотную комнатку в приюте и только потом вызвал скорую. Почему тащил в комнату, а не сразу вызвал медиков — парень не понял. И Чуя не объяснил. А Казуки... не стал спрашивать. И вспомнилось же ему… Казуки словно погрузился в собственные мысли, будто ступил в невидимое болото воспоминаний, и теперь с головой увяз в пелене прошлого. Он стоял, остекленев, не замечая, как шум вечеринки за его спиной постепенно стирался в гулком эхе чужих голосов. — Эй, ты чего встал как вкопанный? — голос Ширасэ ворвался в его сознание. Тот, привычно облокотившись на стол, лениво цедил банку дешёвого пива, взгляд у него был прищурен, а губы искривлены в насмешливую ухмылку. Свет от лампы над столом отражался в его тёмных глазах, придавая им жёлтый, почти хищный оттенок. Казуки моргнул, возвращаясь в реальность, и машинально шагнул вперёд, пытаясь стряхнуть с себя наваждение. За столом, впрочем, уже не было прежней то́лчки. Люди разошлись, кто покурить, кто освежить напитки. Остались лишь те, кто всегда держался ближе всех. Шелли, как обычно, яркая, громкая, с раскрасневшимися щеками и неизменным хохотом. Она потягивала что-то розовое с трубочкой, лениво размахивая ногой под столом. Рядом, съёжившись в своей слишком объёмной куртке, сидел Хиро — бледный, как мраморная статуэтка, и такой же неподвижный. Джордан, напротив, выглядел так, словно ему наскучило быть здесь. Он потирал шею, хрустя суставами, и что-то невнятно бормотал себе под нос — на смеси английского, испанского и своего особого сленга, понятного разве что ему самому. И, конечно, Мако. Доктор, вечный наблюдатель, сидел чуть поодаль, облокотившись на спинку кресла с таким видом, будто здесь он находился исключительно по стечению обстоятельств. Он негромко переговаривался с Кайто — голос его был ровным, уверенным, но с лёгкой ноткой насмешки. Кайто же, напротив, буквально сиял. Его белозубая улыбка могла бы быть на обложке журнала, если бы никто не знал, что за ней пряталось. Он смеялся, размахивал руками, словно пытался кого-то убедить или обольстить — кто знает, возможно, и то, и другое одновременно. Юан стояла рядом недовольно хмурясь. Казуки шумно выдохнул и, собравшись с духом, шагнул ближе. — Мако-сан, — окликнул он, голос его прозвучал громче, чем хотелось. Мужчина, не спеша, повернул голову и взглянул на него поверх очков. Взгляд был настороженный, выверяющий. — Чуе плохо… — выдохнул Казуки. — Его тошнит. Мако слегка приподнял бровь. — Опять? Господи… Казуки, он просто в очередной раз не рассчитал дозу. Поблюёт и всё пройдёт. Ты ж его знаешь. Но Казуки не сдвинулся. Он переминался с ноги на ногу, будто колебался, а затем, оглянувшись на всех, понял: каждое лицо уставилось на него. Кто с равнодушием, кто с интересом, кто с лёгким прищуром — но все смотрели. Нельзя было говорить вслух. Нельзя было рассказывать, что с их «Агнцем», их непокорным вожаком, что-то не так. Слабость — это как кровь в океане: стоит хоть капле появится — приплывут акулы. Даже если ты — один из них. «Ты идиот, Казуки. Идиот!» — мысленно выругал он себя. Быстро подойдя ближе, он пригнулся к доктору, почти шёпотом бросив: — Его способность… она выходит из-под контроля. Скоро к чертям разнесёт весь туалет, если не вмешаться. Мако на секунду задержал взгляд на нём. Раздражение скользнуло по его чертам, словно брызги кипятка. Он медленно встал, отряхнул с брюк несуществующую пыль и, не говоря ни слова, направился в сторону туалетов. В тот момент Джордан шумно потянулся, раскинув свои широкие руки, словно собирался кого-то обнять. Позвонки хрустнули с характерным щелчком. Он зевнул и, прикурив сигарету, лениво бросил в пространство: — Надеюсь, наш славный Агнец в порядке… — хриплый голос с акцентом обволакивал каждое слово, как дым. — У нас через два дня поставка в «Падшие». Русские, мать их, чертовски дотошные. Главное, чтоб не вышло, как в прошлый раз — не через задницу, короче… — Ой, заткнись, Джордан, — буркнул Ширасэ, опрокидывая в себя остатки пива. — Самый дотошный тут — это ты. Каждую доставку пересчитываешь по три раза, как бухгалтер на пенсии. — Потому что кто-то должен работать на этой чёртовой работе, — усмехнулся Джордан в ответ. — А не только пить и болтать языком. Разговор скатился в привычную перепалку — лёгкую, как старое одеяло, и тёплую в своей грубости. Но Казуки уже не слушал. Он смотрел в спину уходящему Мако и чувствовал, как под кожей шевелится беспокойство.