Мы разные, но мы связаны.

Это же просто жуткая грязь, неужели, ты не чувствуешь кожей?

И похоже, Буковски писал про нас, а может…

Мы персонажи графомана, который у классиков ворует сюжеты

Это же просто грязь ебаная, ты не чувствуешь этого?

***

В отражении стеклянного кофейного столика мелькнул проблеск огня — лёгкий ветерок раздул пламя небольшой ароматной свечи в подаренной подставке. Она стояла на столе — немой исполин, отлитый из бронзы. Металл, почерневший в тенях, но мерцающий в изломах тусклым золотом, дышал огромными деньгами. Основание, широкое и испещрённое резьбой, несло на себе груз узоров — сплетение стеблей, острых граней, загадочных символов, высеченных умелым резцом. Столб подставки изгибался, поднимаясь к чаше. Та, круглая и глубокая, с краями, отточенными до болезненной чёткости, хранила в себе следы воска: застывшие потоки, слоистые, желтоватые, похожие на шрамы. Каждый завиток, каждая черта на поверхности говорили не о мастерстве, а о навязчивой идее — выковать не предмет, а молчаливого свидетеля. Чуя никогда не чистил её. Воск стекал по чаше неровными наплывами, застывая грязновато-жёлтыми каплями, будто сама подставка плакала салом. Мадам Жазэль, некогда подарившая массивный бронзовый предмет, уверяла Накахару, что эта подставка верх современной моды, а её изыском можно хвастаться если не перед светским обществом, то хотя бы перед золотой молодёжью. Он принял подарок молча: скрипя зубами, прокручивая в голове все известные песни Джеймса Юринджера, лишь бы не плюнуть бабе в лицо. Но в этом была очевидная доля Божьей кары. Месть судьбы за совершённые опрометчивые поступки, своеобразное наказание, которое Накахара сам для себя придумал, чтобы отвлечься от гнетущего чувства в груди. Когда свеча горела, свет, дрожащий и беспокойный, лизал бронзу, выхватывая из тьмы то выпуклость орнамента, то потускневшую гладь. Тени сползали вниз, цепляясь за неровности, и тогда подставка уже не была вещью — она становилась напоминанием о наказании. В её присутствии воздух густел. Мысли текли иначе, медленнее, тяжелее, упираясь в ту же бездну, что и металл. Не украшение, не утиль — она была зеркалом, отражающим не лицо, а тусклое пламя ошибок. Иногда, в полутьме, Чуя ловил себя на том, что неосознанно водит пальцем по холодным граням, будто пытаясь стереть следы чужого мастерства. Но бронза не поддавалась: острые грани впивались в плоть, бесполезно окропляя алым мрамор. Она просто стояла, напоминая о том, что даже этот кусок металла — часть сделки, которую он заключил с собой. И сложно было с этим не согласиться — в глубине, в самых потаённых уголках души, юноша уже смирился: он погрузился в тину так глубоко, что даже мысль о чистоте казалась насмешкой. Поступки брата, его безумства и грехи, словно тени проклятых, впились в его собственную жизнь, переплелись с ней так, что отделить уже было невозможно. Быть может, когда-то, в те дни, когда он ещё ходил в школу, слушал учителей, смеялся на переменах, мечтая о чём-то нелепом и светлом, оставался шанс всё изменить. Но Верлен всё уничтожил. Судьба Чуи была предрешена в тот миг, когда опека над ним перешла к брату — жестокому и расчётливому, чьи решения навсегда отрезали путь к обычной жизни. Школа, мечты, детство — всё растворилось, как дым в том подвале. Теперь миром правили деньги. Только они. В комнате сильно воняло синтетикой. Воздух был густой, с привкусом жжёной пластмассы и мёда — неестественно сладкий, липкий, оседающий на языке. Привкус остроты в горле тревожил носоглотку, а глаза не прекращали слезиться, словно от аллергии. Одежда, поспешно снятая, валялась по всей комнате, кресло было перевёрнуто, несколько книг лежало на полу, заляпанном жидкостью из разбросанных пустых бутылок. Ремонт здесь был свежий, с натяжными потолками, глянцевыми стенами под штукатурку, паркетом, уложенным так тщательно, будто его клали для кого-то другого. Двуспальная кровать, нелепо огромная для этой клетушки, занимала полкомнаты. Скомканные простыни сползали на пол, обнажая матрас. Две из трёх подушек лежали на подоконнике, придавленные горшком с засохшим кактусом. На тумбочке окурки в пепельнице, переполненной до краёв, и телефон с треснутым экраном, мерцающим в полутьме уведомлениями. Горький привкус кетамина въелся в слизистую, смешиваясь с металлическим послевкусием крови — он слишком резко втянул порошок через свёрнутую купюру, и теперь ноздрю щипало, как от мороза. — Ты меня видишь? — прозвучало справа шёпотом, но с нажимом, словно голос впивался в кожу. Парень повернул голову. Девушка, полураздетая, со спутанными волосами светлого оттенка, лежала на кровати в позе, вызывающе откровенной. Улыбка, искривлённая, натянутая до предела, застыла на её лице, словно маска, слепленная из страха и вызова. Глаза, неестественно алые, будто выжженные изнутри, впивались в парня с такой же неотрывной жадностью, с какой он вглядывался в неё. Воздух гудел не звуком, а плотной, тяжёлой субстанцией, наползающей на сознание. Чуя чувствовал, как кетамин проникает в кровь — сначала холодными толчками, затем волной разливающегося тепла, растворяющего тело. Стены комнаты пульсировали: то сжимались, выталкивая его в центр пустоты, то расплывались, теряя очертания. Пространство множилось не в глазах — в самой ткани реальности. Руки ощущались чужими, ноги — приросшими к полу, который то твердел, то колыхался под ступнями. Но силуэт Шелли оставался резким, ясным, вопреки всему. — Вижу, — ответил он после паузы, слишком долгой для простого слова. Его взгляд скользнул вниз, к бёдрам, нарочито раскрытым в немом приглашении. Шелли — имя, ставшее шипом в сознании. Лицемерка, чья маска добродетели давно треснула, обнажив гниль. Все знают её как ту, что несёт свет, смех, ложное утешение. Правильная, непогрешимая, живущая по законам Божьим, ею же высмеянным. Никто не подозревает, что за этой игрой кроется жажда продать себя за горсть порошка в прозрачном пакете. Но Чуе всё равно: в его пальцах сжимается та самая доза, к которой он клялся не прикасаться, а перед ним — тело, обнажённое без какого-либо стыда, грудь, подёрнутая испариной. Больше ничего не существует. Есть только сейчас. «Потом» растворится как всегда. Волны химического огня всё равно выжигали последние островки разума, оставляя лишь мутное, звериное желание. — О чём ты думаешь? — тихо спросила Шелли, пальцами судорожно стирая влагу под носом. Чуя лишь сильнее вдавился спиной в стену, чувствуя как холодная поверхность впилась в лопатки, а ноги подгибались, будто тянуло вниз изнутри. — Повернись спиной. Голос прозвучал туго, ровно. Шелли взглянула на него из-под бровей — не сразу, будто ожидала продолжения. В глазах затаилась настороженность. Она всматривалась пристально, ища подвох, напряжённо вчитываясь в выражение лица, но ответа не было. Только движение руки и лёгкий треск целлофана, когда пакет с порошком зашевелился. — Ты же шлюха, — Накахара пожал плечами, не меняя выражения лица. Пальцы подрагивали, поворачивая пакет к свету. Старая, тусклая лампа под потолком рассыпала неровное свечение: его хватало лишь на то, чтобы разглядеть колючую, резкую форму вещества внутри. Ибо потолок перед глазами безбожно тёк, словно пятна на нём пытались сложиться в причудливый узор, от которого хотелось безудержно смеяться. Митчелл же недовольно поморщилась и медленно повернулась спиной. Резкое движение рукой — волосы слиплись от пота, прилипли к коже, и она с усилием отдёрнула их вбок. — Ты гад. Я не шлюха, — сказала сквозь зубы девушка, сдерживая тянущую дрожь в пальцах. Суставы побелели от напряжения. Она не могла усидеть на месте — ей всё время хотелось двигаться и бежать непонятно куда. Чуя оторвался от стены, двинувшись вперёд. Шаги дались с трудом — ноги подгибались, пол под ним казался слишком мягким и зыбким. Почему-то коричневый линолеум стал ему приятной гривой льва, а более тёмные проплешины — слипшимися от крови волосами. Какое диво. — А кто ты? — Такая же, как и ты. Он замер, на губах застыл невысказанный ответ. — Я не сплю с каждым встречным. — Ты спишь со мной, — парировала девушка, её взгляд зацепился за его покрасневшие глаза. Слишком долго он молчал. — Я не сплю с парнем своей лучшей подруги. Она дёрнулась вбок и, не рассчитав движения, ногой задела бутылку. Та покатилась и ударилась о стену. Стекло с треском лопнуло, и звон коротко и резко разлетелся по комнате. Чуя сжался, будто звук прошёлся по костям. — Боже, — сорвалось у неё сдавленным смешком, — Кайто спит со всеми, кого видит, а виновата опять я. Накахара поднял руку, вяло махнув: — Повернись, — произнёс он снова. Шелли послушно села назад, выровняв загорелую спину. Под тусклым светом лампы пот блестел на лопатках. Мышцы подрагивали, как при судороге. Сидеть было невыносимо, тело толкало вперёд, поднималось и снова оседало. — Юан ведь твоя лучшая подруга. Митчелл фыркнула. Её накрашенные, красные губы скривились. — Хм… для кого как. Для неё я, конечно, лучшая подруга, но она мне… — девушка демонстративно прикусила губу, словно обдумывала что-то невообразимо сложное. — Тупая плаксивая сука, которая половину своих денег тратит на меня. Чуя сделал шаг вперёд, его физиономия заметно помрачнела — Шелли подметила это в отражении разбитого зеркала. — Эй, ты ведь не думал, что мне правда на неё не всё равно? — она снова отвернулась, но увидев чужое раздражение снова развернулась. Девушка двинулась вперёд, вновь оголяя бёдра. — Не пойми меня неправильно, но притворяться мне никогда не надоест, тем более, когда здесь такая выгода. Однако её «чувственный нрав», — на последних словах кучерявая загнула пальцы, — меня настолько раздражает, что в отместку я готова переспать с её обожаемым бойфрендом. Звучит как вознаграждение за терпение. Неожиданно рука впилась в её волосы, резко, почти жестоко, рванув голову назад. Пряди золотистого хаоса натянулись, впиваясь в кожу ладони. Шелли инстинктивно выгнула шею, пытаясь ослабить боль, подбородок направлен в потолок. Сверху, прямо в ухо, вполз приглушённый, сдавленный голос — горячий и злой: — Ну и как тебе Кайто? Давно мечтала залезть к нему в постель? Уголки губ девушки дрогнули, растянулись в оскале, обнажив слишком белые зубы. Дыхание её стало прерывистым, хриплым. — Да-а… мои грёзы материализовались, — выдохнула она, с усилием формируя слова сквозь нарастающее напряжение в затылке. — Жаль только, что у тебя с Мако ничего не получается. Пальцы в её волосах сжались с новой, почти рвущей силой. Чуя замер на мгновение, его тело напряглось. Воздух между ними сгустился, стал колючим. — Что ты мелешь? — вырвалось у него, голос сорвался на фальцет, выдавая потрясение. — Кетамин в башку ударил? Ебанутая. В её глазах, красных и мутных, вспыхнуло что-то острое, почти торжествующее —озарение, смешанное с ядом. — Думаешь, никто не видит, как ты за ним таскаешься? Боже… Хватка ослабла. Пальцы разжались, выпустив спутанные пряди. Чуя резко толкнул её вперед, в скомканное бельё на кровати. Сам тяжело опустился рядом, а пружина старого матраца жалобно скрипнула под его весом. — Я ценю Мако-сана как друга, — произнёс он, глаза его, покрасневшие, смотрели куда-то поверх её головы, в пульсирующую тень на стене. Весь его злобный настрой испарился за секунду, но парень даже не повёл бровью: кетамин творит чудеса. — У тебя, видимо, один мусор в накуренной башке. Шелли фыркнула коротко, беззвучно. Язык скользнул по пересохшим губам. Её движение было быстрым, хищным: пальцы вцепились в целлофановый пакет, который он всё ещё сжимал в руке, и вырвали его. Руки её мелко, быстро дрожали – не от страха, а от нетерпения и предвкушения химического удара по системе. Эта дрожь контрастировала с тем, что было в памяти: всего неделю назад эти же руки, сцепленные в молитве, поднимались к дешёвой бумажной иконе в углу её комнаты. Тогда слёзы текли ручьями по щекам, голос срывался на истерический шёпот, клятвы "верного пути" висели в спёртом воздухе. Теперь – лишь сухой блеск в глазах и целеустремлённость ворующей птицы. Она нашла его, пьяного в говно, в том баре, прошептала соблазнительное "пошли", и он, Чуя, как всегда, не сопротивлялся падению. — Он тебя продаст за сто баксов, — натянуто-весело бросила она через плечо, сползая с кровати на корточки, к низкому кофейному столику, заваленному окурками и пустыми банками. Ловким, отработанным движением девушка рассыпала белый порошок в тонкую ровную линию — гибельно притягательную — на грязном стекле столешницы. Бледный луч уличного фонаря скользнул по ней, подчеркнув белизну, — Только заикнись о методе как поднять его великую репутацию доктора с колен.. Пф, эгоистичный старик.. — Не суди людей по себе. Он не ты, — отрезал Чуя, не глядя на неё. Его взгляд снова упёрся в потолок, где танец теней принимал всё более угрожающие очертания. — Ты его слишком идеализируешь, — парировала Шелли, даже не оборачиваясь. Купюра, мятая, с желтоватым оттенком, мгновенно скрутилась в тугую трубочку в её ловких пальцах. Она поднесла её к носу, к белой дорожке. Чуя наконец перевел взгляд на спину – тонкую, напряжённую, лоснящуюся потом. Мышцы под кожей всё так же подрагивали, но теперь это была дрожь концентрации, ожидания удара. Замешательство, смешанное с отвращением и странным острым любопытством, сковало его. — Все люди мрази, — её голос прозвучал неожиданно тихо, почти задумчиво, но с ледяной, неоспоримой уверенностью. — Нельзя никогда никому верить, Рыжуля. Никогда! — она резко наклонилась, прижав одну ноздрю пальцем. Глубокий, шумный, жадный вдох. Порошок исчез в ноздре, втянутый с силой. Спина её на мгновение замерла, выгнувшись дугой, затем содрогнулась – первый удар волны по берегам сознания. Она медленно выпрямилась, запрокинув голову, глаза закатились, на губах застыла гримаса, не то экстаза, не то боли. Пустой пакетик упал с её колен на грязный пол. — Дура, — вздохнул парень, глядя как она довольно улыбается и плюхается назад в кровать, иногда подрагивая от накатившего удовольствия. — Опять завтра обрыгаешь всё в округе. — Но ты ведь сказал, что возьмёшь меня, если я буду послушной, — проговорила она с натянутой жалобой в голосе, едва заметно дотронувшись до него ногой. Она не испытывала неловкости — ни перед собой, ни перед ним. Обнажённость его подруги не вызывала в нём ни смущения, ни особенного интереса. Он знал это тело, как знают то, что давно стало обыденным. Даже когда её бедра раскрылись перед ним с вызывающей беспечностью, он не изменился в лице. Его взгляд оставался рассеянным, движения — вялыми. Всё происходящее проходило сквозь него, будто прикрытое чем-то плотным и тяжёлым. — Есть сигарета? — спросил он ровным тоном, глядя в одну точку, словно пытался освободиться от тумана в голове. — Нету, — резко ответила Шелли, вскинувшись с постели. Она схватила его за плечо и потянула вниз, силой прижимая к себе, не дав ему уклониться. Чуя раздражённо выдохнул сквозь стиснутые зубы, дав понять, что происходящее ему явно не по душе. Он терпеть не мог, когда к нему прикасались без разрешения — особенно такие, как Шелли, навязчивые, фальшивые, с вечной претензией на близость. Но и отстраниться не спешил. Она полезла ниже, цепляя когтями резинку трусов. Сделано это было с неуклюжей сексуальностью — но с решимостью, которую Чуя хорошо знал и понимал. — Ты что правда меня не хочешь? — она подала голос, приторно, почти жалобно. Рука продолжила движение вниз, словно оставляя ему выбор. Он не сразу нашёл, что ответить. Ответ на этот вопрос будто бы лежал на поверхности, но на самом деле — глубоко под ней. Жгучее желание и невероятное возбуждение в привычном смысле редко имели к нему отношение. Тяжело кому-то признаться, но Накахара читал много романтических книг, особенно тех, в которых было больше количество постельных сцен. Там секс описывался настолько фантастическим образом, что парень даже в какое-то время думал, что с ним что-то не так. Страсть, сводящая с ума, невероятное желание потрахаться со своей любовью, крики, вздохи, поцелуи — всё в итоге оказалось лишь чьей-то больной фантазией, в которой Чуя разочаровался во время первого же секса со своей девушкой. Всё оказалось настолько странно сухим, с огромной дырой в груди, что Накахара даже по-своему расстроился. Его первой девушке, которую звали Кира, всё понравилось. Она стонала и кричала настолько наигранно, что парню скорее хотелось выйти в окно, чем продолжать терпеть её актёрское мастерство. «Что-то со мной не так», — подумалось ему тогда, и после этого рыжий ничего лучше не придумал, как завалиться на квартиру к Мако-сану на "серьёзный разговор". Доктор, услышав длинный и красочный монолог от парня, выглядел слишком озадаченно для того, чтобы ответить что-то путное, но одну фразу Чуя запомнил навсегда: «Ты просто её не любишь» И Накахара правда не любил. Это была лишь привязанность, возможность почувствовать заботу и собственную значимость для другого человека без какой-либо выгоды. Кира была хорошей девушкой, с ней парень впервые в жизни испытал свою важность перед этим миром. Она давала ему всё, дарила себя, а в ответ ей только смущённо улыбались. В этот момент Чуя понял одну важную мысль: не важно, хочет ли он — важно, что хотят его. Эта разница кормила его самолюбие. Он чувствовал себя лучше, увереннее, когда ловил на себе чужой голод. Когда женщины и мужчины цеплялись за него, за его голос, запах, жесты, влюблялись в равнодушие, которое он нарочно не скрывал. В его распутное поведение, "крутость". В его голубые глаза, подёрнутые дымкой алкоголя, и острый на слова язык. Хотелось быть в центре внимания, чтобы от тебя зависели все. Шелли иногда раздражала его своей прямолинейностью и буйным нравом — она, непоколебимая, никогда ничего не боялась, всегда делала то, что хотела, хоть и полагалась на установленные правила. Эта сучка не боялась грешить, хоть и подальше от других глаз. Но она и не требовала внимания. Она получала его также легко, как и Чуя, порой даже забирая лакомый кусок. Но Шелли отмахивалась от всеобщего одобрения также легко, как его получала. Этим она и бесила Накахару. Он не мог пройти мимо, а она могла, да ещё и с улыбкой на лице. Поэтому каждый раз, когда Шелли Митчелл предлагала ему переспать, Глава Агнцев соглашался, ведь именно в постели он имел перед ней преимущество и временное доминирование. В чужих стонах можно было уловить и представить что-то своё. То, что потешит эго. — Эй, тебя опять вставило? А я говорила много сразу не нюхать, — рука девушки потянулась к рыжим волосам, намереваясь потрепать их, чтобы привести друга в чувство, но Чуя резко отдёрнулся, словно ото сна. — Задумался, — лениво процедил он, поднимаясь, почти не глядя. — Просто твоё лицо — как бельмо. Отвернись. — Отвернуться? — она скривилась. — Не очень-то вежливо так с девушкой говорить. Шелли не успела договорить, как крепкая рука схватила её за плечо и, не церемонясь, перевернула лицом вниз. Матрас затрещал под их весом, словно жалуясь на происходящее. — Грубо! — выпалила девушка, когда пальцы парня сжали кожу слишком сильно, оставляя после себя красные пятна. — Думаю за пакетик кетамина ты меня простишь, — ответил Чуя, медленно обводя взглядом аппетитную фигурку. Она лишь чуть повернула голову, чтобы взглянуть на друга блестящими красными глазами, затянутыми дымкой возбуждения и предвкушения. Лёгкая улыбка рождалась на её губах, когда она ответила: — Уверен? Может быть за два пакетика? Накахара неторопливо наклонился, звякнув пряжкой ремня. Дрожащие от наркотического опьянения руки никак не хотели слушаться хозяина, и у него с трудом получилось оттянуть джинсы в сторону, чтобы провести пальцами по застёжке. Но и он не спешил. Он знал, что сейчас весь смысл происходящего сосредоточен не на быстроте, а на факте зависимости. Ведь Шелли, замечая чужую задержку, сильнее нервничала и начинала смешно подёргивать задницей из стороны в сторону в приглашающем жесте. — Слишком много ты хочешь, — хмыкнул он, наконец расстёгивая ремень. Одежда полетела в сторону. С бельём он уже не церемонился — лопатки, шея, бёдра — всё выложено перед ним как на витрине. Шелли отдавала всю себя вот так бесцеремонно, не выторговав ничего. И не чувствуя даже укора совести. Завидно. — Ляг нормально, — сказал он, чуть потянув её за талию. Она подчинилась без вопросов, послушно, как собака, знающая, когда хозяин не в настроении. Он видел, как напряжены её ноги. Девушка хоть и старалась казаться расслабленной, но в теле всё равно читалось волнение, ожидание, попытка понравиться. Это было смешно и жалко. И всё же приятно. Она старалась для него — и только это было важно. Чуя облокотился на неё одной рукой, другой скользнул по спине вниз, чувствуя, как кожа под ладонью дрожит. Он не ласкал — просто проверял. Пальцы двигались неуверенно, вялые от вещества, но всё ещё точные в задаче. — Ты слишком легко даёшься, — произнёс он негромко, больше в пространство, чем ей. — Это всё обесценивает. — А тебе не нравится, когда просто? — она повернула голову, губы всё ещё в полуулыбке, но голос стал чуть тише. — Мне нравится, когда мне рады, — сказал он спокойно. — Но не когда ползают, как на приёме у богача. — Ничего. Потерпишь.

***

Спать с человеком в одной кровати для Чуи всегда было слишком интимным и доверительным жестом, чтобы реализовать это хоть с кем-то из его знакомых. Кроме Мако-сана. Когда Накахара только попал к нему, сбежав из рук чокнутого брата, мальчика долгое время мучали кошмары, переходящие в неконтролируемые вспышки разрушительной способности, из-за которой в воздух мог взмыть шкаф, если не целая кухня. Решения такой проблемы не было: Мако самолично с рыжим за руку обошёл всех своих знакомых врачей по эсперам, однако все как один говорили лишь искать проблему в корне и пойти провериться у психиатра. Но и это не состоялось — Чуя сбегал с приёма у специалистов и прятался на крыше до его приезда, наотрез отказываясь как-либо говорить о своём прошлом и смысле своих снов. Тогда в бой пошла крупная артиллерия — сам Мако-сан, который, кажется, боялся разговаривать по душам сильнее самого Накахары. Но собрал волю в кулак и пригласил мальчика на вечерний ужин, признавшись, что празднует день рождения своей погибшей дочери. Доктор думал, что если он обменяется с Чуей личным, то и рыжий наконец расскажет о главном герое его кошмаров. Но из этого ничего не вышло. Накахара, как самый глупый ребёнок на свете, сорвал весь вечер, от злости чуть не выбросив тарелку с пюре в окно, попутно обвиняя бедного Мако в том, что он хочет выбить из Чуи признание, а потом вернуть его брату, чтобы тот его снова наказал. Мальчик даже убежал на улицу для пущего эффекта, вовсе не чувствуя какой-либо вины за испорченный важный день для человека, который его приютил. Но потом всё же вернулся: с сорванными грязными тюльпанами с чужой клумбы, чёрными от болотной грязи руками, мокрыми волосами и виноватыми глазами. Мако тогда был сердит, но злиться мужчина никогда не умел — только молча обижаться и хмурить густые брови. Его пустили, помыли и заставили убирать всю квартиру. Зато простили. Но, несмотря на все попытки доктора, кошмары не проходили, а с возрастом способность становилась только сильнее. Однако решение проблемы оказалось настолько банальным, что Мако даже не поверил в её правдивость. Это произошло в одну из холодных зимних ночей, предвещающих сильную метель, от которой половина Йокогамы была вынуждена остаться без света. В квартире тогда было достаточно холодно ввиду отсутствующего отопления. Чуя с самого детства ненавидел холод. Он всегда ассоциировался у него с подвалом или железными наручниками. Одного лишь холода было достаточно для того, чтобы навевать ужасные воспоминания и довести мальчика до судорожных вздохов и испуганных глаз. Он тогда ужаснулся не на шутку — не темноты, а собственного воображения. Обычно в таких случаях ему приходилось включать свет, но теперь это казалось невозможным. И тогда ему пришла умная мысль, и даже от чего-то успокаивающая — Мако. Подкрадываясь к нему в комнату и тихонько ложась возле него, только на другой конец кровати, Накахара ощутил приятное тепло в груди. Словно что-то ушло, слезло с его тела и дало глоток воздуха. Чужое размеренное дыхание успокаивало разум, и только тогда Чуя почему-то смог уснуть, не думая ни о чём. И удивительно — кошмаров не было, и его способность, Смутная печаль, не проснулась этой ночью. Хоть Мако и был удивлён внезапным чужим присутствием на его кровати, но ругать Чую не стал, ведь эта ночь и правда выдалась самой спокойной. Позже это повторялось: парень выучил алгоритм работы собственного воображения и научился его контролировать, прислушиваясь к чужому дыханию рядом. Однако Накахара замечал, что Мако хоть и был рад спокойным ночам, но чужое вечное копошение на кровати не любил. И почему-то эта идея сильно въелась в неокрепший мозг, так что Чуя до сих пор, как и доктор, не принимал никакого чужого сна на своей постели, охраняя её как зеницу ока. Может, Мако имел определённое влияние на парня, или же ему просто некомфортно находиться с кем-то в уязвимом состоянии — Агнец не задумывался. Он уже давно вырос и приспособился к своему больному воображению, даже и с помощью таблеток. Единственный человек помимо Мако, с которым Чуя хоть как-то пытался построить доверительные отношения, — это Кира. И то выходило крайне херово, ведь рядом с ней, где-то в глубине души, он понимал — мерзко клубившаяся в теле тревога никуда не делась. И постель он с ней больше не делил. Находил тысячу отговорок, даже инициировал ссоры, чтобы со спокойной душой пойти спать на диван. А с мужчинами-партнёрами дела обстояли ещё хуже. Он почему-то тревожился от мысли о беспомощности перед ними намного больше, чем с женщинами, хоть и получал куда больше удовольствия в сексе. Как в верхней, так и в нижней позиции — Чую отчего-то тревожили непредвиденные обстоятельства. Женщины чаще всего были физически слабее его, поэтому в моральном плане он мог ставить себя выше их, но партнёры мужского пола… Он чувствовал лёгкий привкус борьбы, следовательно, никогда не давал власти над собой и своим телом. А ведь и правда. При всём своём богатом сексуальном опыте Чуя никогда в жизни не доверялся своему партнёру. Быть честным — оно и не нужно. Временное удовольствие от секса, наркотиков, алкоголя и чужого внимания — это всего лишь подкрепление его собственного эго, которое он никак не собирался менять для очередного человека, чтобы тот "не обижался". Он и не будет. Парень, пребывая в раздумьях, вовсе не заметил, как запнулся о собственную кожаную куртку в попытках отыскать разбросанную одежду в этом полумраке. Свеча, что освещала комнату, уже давно затухла, жалобно закапывая воском подставку. Из-за спёртого воздуха в комнате хотелось побыстрее сбежать, но дрожащие руки никак не слушались: как только Чуя старался вывернуть футболку, она снова падала на пол, пачкаясь в жидкости, разлитой из бутылок. Шелли лежала в луже собственной слюны, липкой и мутной, стекавшей по подбородку на шею. Ноздри слиплись от соплей, губы — синеватые, полуоткрытые — шевелились, будто пытались что-то сказать, но выдавали лишь хрип. Веки подрагивали, обнажая мутные белки, а пальцы судорожно скребли пол, как будто искали опору в уплывающей реальности. Девушка снова перестаралась с дозой порошка, хотя Чуя её предупреждал. Она не слышала его советов и просьб, ею двигала лишь тупая мысль "нахерачиться до упаду", а всё остальное оставить на бедного парня. Привести в чувства Шелли не получалось, да и Накахара не сильно старался. Девушка сама проснётся через пару часов, а пока она лишь тряпичная кукла, практически безжизненное тело. Груда мышц: голова болталась, волосы прилипли ко лбу. Из уголка глаза сочилась слеза, смешиваясь с потом и жирным слоем косметики, размазанной в грязные разводы. В воздухе стояла вонь аммиака, пота и чего-то кислого — её опять вырвало где-то за кроватью. Мочевой пузырь вряд ли выдержит ещё пару часов скитания в другой вселенной, но это уже не его проблемы. Накахара мерзко поёжился от осознания, что час назад она выглядела вполне нормально и даже достаточно сексуально, а сейчас похожа на обрыганную мымру с заднего двора вокзала. А ведь такой он и встретил её когда-то. С запутанными от рвоты волосами, заплывшими от гноя глазами, что виднелись на оборванных ресницах, и в разорванной одежде, едва прикрывавшей избитое тело. Она из-за искусанного языка представилась как "Селли", а позже упала на колени и зарыдала, прося хоть двадцать йен на проезд. Деньги он ей не дал, да и позже вовсе вызвал копов и сдал в наркодиспансер, зачем-то заплатив за то, чтобы её точно туда довезли. Из жалости, наверное. Она вернулась через год — вполне красивой, милой, слегка пухлой девушкой с сияющей улыбкой и причудливыми золотистыми кудряшками на голове, представилась как "Шелли" и подарила шоколадку с орехами в знак благодарности за поступок Чуи. Они сдружились. Митчелл оказалась и правда хорошей, доброй девушкой. Даже работала в библиотеке какое-то время, пока Накахара самолично не пригласил её на "тёмное дельце" помочь ему. Шелли всегда рада была помочь парню, ведь чувствовала, что должна отплатить ему чем-то хорошим за то, что он спас её жизнь. Отплатила. Это оказалась поставка дорогих наркотиков в другую точку Йокогамы, подальше от порта. Шелли, ранее старавшаяся себя отгородить от веществ, сорвалась. И Чуя знал — это его вина, но всё сваливал на бедную Митчелл, даже тогда, когда она пошла в храм замаливать свои грехи. Потом Чуя снова её позвал, и она снова сорвалась. Потом опять. И опять. Шелли стала полноправным членом Агнцев и вновь крепко подсела на наркотики. Но она его никогда не винила: наоборот, даже подбадривала парня и проклинала себя саму, чтобы тот не чувствовал слишком сильный груз ответственности на себе. Глупая, жертвующая собой идиотка. — Посмотри, в кого ты опять превратилась, Митчелл, — он покачал головой, поднимая с пола джинсы. Девушка не ответила. Её пальцы непроизвольно сжались от безболезненной судороги. На полу опять от неудачного шага зазвенела бутылка. Натягивая джинсы и застёгивая ремень, парень в последний раз взглянул на комнату и тяжело выдохнул. «Пошла ты к чёрту». Дверь поддалась со скрипом. Слишком громким для затихшего коридора жилого комплекса. Его комната ему никогда не нравилась, и появился весомый повод её сменить. Даже здесь есть какой-то плюс. Она была слишком холодной, близкой к лестнице, отчего слышался каждый крик, каждый шаг посетителей. И даже выстрелы, навевающие не лучшие воспоминания из его жизни. Ключи от комнаты вывалились из кармана на выщербленную плитку подъезда, бывшую когда-то кремовой или светло-зелёной, а теперь серую от въевшейся грязи. В некоторых местах она оказалась отколота, обнажая грубый бетон. Именно в такую дырку с засохшими комьями земли, окурками и ошмётками непотребства, прилипшими к полу ещё в прошлом десятилетии, свалились несчастные ключи, которые поднимать теперь не имелось никакого желания. Накахара лишь недовольно фыркнул и, задирая голову вверх, побрёл к выходу из этого злосчастного здания, дабы хотя бы немного вдохнуть свежий воздух улицы. Улица оказалась достаточно тихой и мирной. Приятная прохлада опустилась на плечи парня, прежде чем обдать лёгким ветерком. Чуя с удовольствием сделал большой вдох, блаженно прикрывая глаза. Здесь было явно спокойнее по сравнению с происходящим в его квартире. Хотя его ли эта квартира? Ему её любезно выдала Жазэль за хорошую службу, и то щедро одарив намёками на то, что она может подарить куда побольше, если парень проведёт с ней ночь. И опять же внимание, от которого, скорее всего, нормальному человеку было противно, но Чуе почему-то на подкорке сознания приятно. Он привлекательный, и он это прекрасно знал. Удачно вписывался в стандарты красоты, цепляя острым взглядом, необычных для азиатов, голубых глаз и рыжими огненными волосами. Умел наивно хлопать глазами, придуриваться глупышкой и с ухмылкой на губах смотреть на влюблённую физиономию напротив. Любил терроризировать, вынуждать ревновать или вовсе конфликтовать с кем-то. Но ненавидел быть разоблачённым в собственной лжи, чтобы какой-то умняшка, которого тот не сможет обвести вокруг пальца, начал читать ему нотации о правильном поведении. Только Мако можно. И то Накахара часто ему напоминает, как тот самолично учил непоседливого ребёнка быть хитрее и перестать быть настолько наивным. Научил на свою голову. Гул автомобильного двигателя послышался где-то справа, и парень дёрнулся в сторону, чтобы сойти с дороги. Машина проехала достаточно близко к пешеходу, отчего парню захотелось отбросить её гравитацией подальше, чтобы водитель не забывал правила дорожного движения. Но она проехала, и вспыльчивый нрав рыжего сразу погас. «Курить хочется», — он почувствовал, как в груди стало пусто, будто что-то требовало восполнения. Рука по привычке потянулась к карману, нащупывая только подкладку. Невыносимая суетливость охватила пальцы — тонкая дрожь прошлась по фалангам. Он откинул голову, стараясь сделать глубокий вдох, но воздух не насыщал. Напротив, с каждым вдохом становилось теснее, будто всё внутри напряглось в ожидании — простого движения, щелчка, тяжёлого вдоха дыма. Чуя оглянулся: на нос попала холодная капелька дождя. Он и не заметил, как успел пройти улицу и прийти в обычный жилой район высоток. Дождь пошёл сильнее, и парню ничего не оставалось, как встать около дома под старую крышу очередного подъезда, прячась от назойливых капель воды. Лёгкая тень раздражения начала сгущаться в районе груди от осознания невезения. Накахара невольно скрипнул челюстью, перед тем как услышать шаркующий звук где-то сзади. Он ведь и не успел оглянуться, а возле него уже кто-то стоял. — Добрый вечер, — позади послышался мужской голос с сильным акцентом. Чуя не успел оглянуться и испуганно дёрнулся назад. Мужчина выделялся сразу — не только ростом, но и чертами, в которых сквозила чужая, непривычная для японского взгляда красота. Лицо бледное, почти мраморное, с высокой линией скул и прямым носом, будто выточенным с особой точностью. Тёмные волосы спадали на лоб лёгкой волной, подчёркивая резко очерченные брови. Под ними — усталые, но выразительные глаза, глубоко посаженные, с тяжёлым веком и темнотой, казавшейся врождённой, а не принесённой недосыпом. Он не был похож ни на одного из тех, кого Чуя привык встречать в Йокогаме — в нём всё было иным, и в то же время странно притягательным. Отчего-то волосы на затылке зашевелились: он где-то его видел, но никак не мог вспомнить где. Этот мужчина был одновременно знакомым и случайным прохожим. Пальто сидело на нём строго — длинное, чёрное, с прямыми лацканами, подчёркивавшими ровную посадку плеч. Воротник из белого меха резко контрастировал с тьмой ткани, точно обрамляя бледную шею с еле виднеющимися… синяками? На голове — белая шапка-ушанка, аккуратно посаженная и чуть сдвинутая назад, открывая лоб. В этом облике было что-то театральное, и в то же время строгое, сдержанное, будто всё подобрано намеренно, но без желания привлекать внимание. Точно, шапка-ушанка. Её он точно где-то видел. — Здравствуйте, — ответил Накахара, заправляя волосы за ухо. Иностранец в ответ одарил его доброжелательной улыбкой, склоняя голову вбок, словно встретил старого друга, хотя этот взгляд был нов для рыжего. Его глаза не отпускали: тёмные зрачки, блуждая по фигуре Чуи, застилали пелену внимания, возбуждая лёгкое беспокойство. Пододвинув ладонь к руке, он аккуратно отряхнул пальто, расправляя складки, и, взяв себя в руки, шагнул навстречу, излучая тепло, которое противоречило хищному блеску в его взгляде. — Такой дождь льёт, молодой человек, а я, видите ли, приезжий. От такого непрерывного зрительного контакта Накахара растерял всю свою самоуверенность. Парень лишь неуверенно кивнул, опуская взгляд в пол. — Не подскажите ли вы, где здесь бар "Падшие"? — спросил иностранец мягко. Голос его прозвучал негромко, с уловимым акцентом, чуждым здешним улицам. Его интересный акцент и твёрдые буквы звучали достаточно необычно для того, чтобы не сразу понять смысл сказанного. «Падшие?..» И Чуя вспомнил. Он уже видел его. Он видел этого человека — не так давно, он стоял в углу за чёрным входом, в том самом баре, спокойно выслушивая какого-то нервного мужчину. Эту белую шапку-ушанку он не мог забыть. Да, это был он. Значит, проверял его? Чуя поднял глаза, снова столкнувшись с чужими, тёмными, что смотрели неотрывно, с явным интересом. Так не смотрят на случайного прохожего — Накахару точно знали. А если его засекли, значит, это точно нехорошо. В голове мелькнула мысль о Портовой мафии. Эта организация открыла на него охоту ещё с самого начала его пути: с подрыва Мичинского вокзала около порта. Хоть это и было незапланированной акцией, но внимание тогда парень привлёк немалое, а драка с Отловом эсперов только ухудшила ситуацию. Жазэль уже предупреждала Накахару, что мафиози ошиваются где-то рядом и уже явно подозревают Ольракет в сокрытии «преступников», но чтобы сейчас?.. Попытки навести справки про членов Исполнительного комитета увенчались настоящим провалом — рыжий не мог найти ни одной зацепки про этих людей, зато про него рыли везде. Порой даже выйти в магазин было настоящим испытанием. Хоть бери и отрезай рыжие волосы, но жалко. Сбежать в Токио? Поймают пограничники. Из-за большого коэффициента терроризма в последнее время в каждом крупном городе стоят часовые, тщательно проверяя документы и справку «особо опасных». Не хватало ещё засветиться у них на камерах. — Молодой человек?.. — чужая рука мягко легла ему на плечо, отчего Чуя дёрнулся назад, разгоняя назойливые мысли в стороны. Он опять витает в облаках. — Извините, задумался, — отводя взгляд, пробурчал парень, снова нервно заправив прядь за ухо. — Нет, не знаю такого. Мужчина снова сделал шаг вперёд, вопросительно приподнимая бровь. Его улыбка приобрела оттенок оскала, словно его достаточно сильно забавляла подобная ситуация. И Накахара, глядя в искорки потехи в его глазах, больше не сомневался, что он лжец. — Вы уверены? Может, что-то да знаете. — Вы ведь уже были там, — перебил Чуя и насупился, скрещивая руки на груди. В теле вспыхнул адреналин. Если он и подосланный мафиози, значит, дороги назад нет — парень облажался с самого начала, как только повернулся к нему лицом. Слова упали спокойно, без нажима, но за ними — тень напряжения. Воздух между ними стал заметно плотнее. Мужчина не отпрянул и не отвернулся. Лицо его осталось открытым, будто он и ожидал этого — как должного продолжения разговора. Его глаза, и без того тёмные, потемнели, набрав глубину. К ногам прилило тепло от способности. Смутная печаль уже была наготове для атаки, но иностранец лишь усмехнулся. Тень легла под скулой, когда он чуть повернул голову вбок, и уголки губ приподнялись шире, чем прежде. — А вы там работаете. Чуя непонимающе похлопал глазами. «Неужели Портовая мафия всё уже узнала?» — Я? Там? — парень нервно фыркнул, вновь потянувшись рукой к волосам. — Жазэль, — вмиг отрезал все отговорки он, ещё сильнее склоняя голову вбок, словно разглядывая дивную статуэтку в музее. Но прежде чем Чуя, уже готовый был активировать гравитацию, пояснил: — Она… рассказывала про вас. Парень завис, стараясь переварить информацию в голове. Эта гнида растрындела о нём Портовой мафии?.. — Ох, извините меня, что я так некультурно, — его голос, по сравнению с бушующим хаосом в рыжей голове, звучал достаточно спокойно и легко. Незнакомец протянул руку вперёд. — Фёдор Достоевский. Чуя не протянул руку в ответ. Имя прозвучало неожиданно — не столько по смыслу, сколько по звучанию: тяжёлое, непривычное, с этой глухой, выверенной "р", будто выдранной из чужого языка. Он чуть прищурился, словно не сразу понял, правильно ли расслышал, и машинально повторил про себя: «Фё...до...гхл?..» — слово не ложилось на язык, казалось чересчур сложным, длинным, чужим. Лёгкое замешательство скользнуло по лицу: брови слегка сдвинулись, взгляд стал внимательнее, будто он искал в интонации подвох. Чуя никогда не слышал таких имён. Достоевский, поняв чужое смятение, убрал руки и поспешно продолжил, будто прочитав чужие мысли: — Нет, я не из Портовой мафии. Я партнёр Ольракет, — последнее слово вышло у него тяжёлым, с ударением, которое мужчина произнёс отчётливо, почти осторожно, будто вслух напомнил себе, что говорит не на родном языке. Чуя снова ощутил, как под ногами чуть сместился ритм разговора. С Фёдором всё будто происходило сдвинутым полушагом в сторону — от принятых правил, от привычных понятий. — И? — И я рад вас повстречать, Чуя Накахара. — О-откуда… Фёдор покачал головой: — Вы выглядите достаточно встревоженно, поэтому я подумал, что, возможно, мне стоит сказать всё сразу, чтобы избавиться от лишнего напряжения между нами. Но Чуя вряд ли скажет ему, что благодаря этой «искренности» ему стало ещё больше не по себе, и он уже был готов врезать иностранцу по самодовольной морде. — И сколько вы знаете обо мне, Фёдол? Дождь тем временем усиливался, переходя в настоящий ливень. Шорох капель, ещё недавно тихий и рассеянный, превратился в плотный, непрерывный гул, будто сам воздух насытился влагой и тяжело оседал на землю. Вода стекала по крышам, сбивалась в ручьи вдоль тротуаров, заполняла выбоины на дороге, поднимая в них рябь от каждого нового удара. Накахара рассеянно обернулся, ожидая ответа. — Не так уж много, как вы думаете. Я только на днях вернулся в Японию, чтобы навести справки, а она сразу и рассказала про вас весьма занятные вещи, — Достоевский развёл руками в стороны. — Не думаю, что такой умный парень, как вы, заслуживает гнить в подвалах Портовой мафии. — …Заслуживаю? Нет… подождите… Иностранец приблизился ещё ближе, переходя на шёпот, словно боясь, что его кто-то услышит: — К сожалению, мадам Жазэль задолжала очень крупную сумму денег. И я уверен, что она уже готова сдать вас мафиози, лишь бы избавиться от цепких рук Осаму Дазая. Рыжие брови поднялись в безмолвном жесте удивления. На самом деле парень давно догадывался и предполагал, что Жазэль скоро надоест прятать у себя главного врага Портовой мафии — уж слишком она не любила подставлять себя, но чтобы ему вот так сразу на улице об этом сказали? С какой целью? Но кто такой Осаму Дазай… Осаму Дазай… надо спросить про него позже. — Зачем вы мне об этом говорите? Какая у вас цель? Фёдор отошёл, запуская руку в карман и вытаскивая оттуда пачку сигарет. Потрёпанная упаковка, помятая по углам, будто побывала в десятке передряг. Он щёлкнул зажигалкой, и в воздухе повис терпкий запах табака — не из тех лёгких, что курят для вида, а крепкого, настоящего, пропитанного смолой и никотином до самого последнего миллиграмма. Чуя невольно облизнулся, но мужчина это ловко заметил: — Будете? — не дожидаясь ответа, иностранец протянул ему одну из сигарет. Рыжий молча кивнул, дрожащей от кетамина рукой забирая сигу. Мгновенно ему протянули уже горящую зажигалку, и парню ничего лучше не оставалось, как прикурить с чужой руки. И такое бывало. Чуя прикурил медленно, с расстановкой — будто совершал ритуал. Сначала постучал сигаретой о коробок — два чётких удара, чтобы табак утрамбовался. Потом зажал фильтр, ощущая шершавую бумагу. Губы сжались вокруг мундштука. Первая затяжка — короткая, пробная. Табак тлел, разгораясь красным кольцом. Вторую затяжку он сделал глубже, втягивая дым в себя, чувствуя, как тот обжигает слизистую, наполняет лёгкие густой тяжестью. Глаза чуть прищурились — не от дыма, а от этого знакомого удара по сознанию. Выдохнул через нос — струйки дыма вырвались неровно, смешавшись с холодным воздухом. Пальцы привычно поддержали сигарету, большой и указательный сжимали её так, словно боялись уронить что-то важное. Только когда Достоевский заметил, как заметно успокоился горячий нрав Агнца, он ответил: — Жазэль погубила достаточно юных талантов в этом городе, и будет прискорбно, если её список пополнится вами. Всё же в вас я вижу куда более высшую ценность, чем быть на побегушках у психически больной женщины. Чуя в ответ лишь покачал головой. — Просто предупреждаю: она сдаст вас сразу же, как ей предложат крупные деньги. — Не только она. Достоевский тактично промолчал, наконец соизволив перевести цепкий взгляд на улицу. Чуя повторил его действия. Теперь они оба зачем-то глядели на крупные капли дождя. — В скором времени она умрёт. — И кто же её убьёт? — Я, — Фёдор хмыкнул. — И Ольракет перейдёт вам? — Да. — Зачем мне об этом рассказывать? Я ведь могу и доложить Жазэль об этом. — А вы не станете. — В чём заключается ваша уверенность? — Даже если вы её и предупредите, то ей нет спасения. Чуя выдохнул дым. — Не жаль. Достоевский тихонько посмеялся. — Портовая мафия не отцепится от вас, не так ли? — Я им нагадил слишком сильно. — Вы можете работать на меня. Парень аж поперхнулся дымом. Теперь весь смысл этого спектакля был понятен. Этот иностранец, разузнав у Жазэль, кем являлся Чуя, решил нанять его на себя. Фёдор склонился: — Я спрячу вас от Портовой мафии. Накахара горько улыбнулся. Окурок упал на пол и был придавлен каблуком ботинка. Спрятать от мафиози? А это возможно? Каждый говорил ему эти слова, но почему-то именно этот человек казался другим. Возможно ли? — Я подумаю, — сорвалось с губ, вместо привычного «нет». Накахара даже удивился собственному порыву. Фёдор словно собирался добавить ещё что-то, но в следующий момент его рука едва заметно дрогнула — тонкий, сухой звон разрезал воздух между ними, негромкий, но навязчивый. Телефон зазвонил в его пальто неожиданно, будто с чужого разрешения, нарушив хрупкое равновесие разговора. Он не вздрогнул, не проявил раздражения — лишь медленно отвёл взгляд, как будто возвращаясь к более прозаичному уровню происходящего. Пальцы скользнули внутрь пальто. Он достал устройство и взглянул на экран — коротко, без заметного выражения на лице, будто сразу понял, кто звонит. В эту секунду в нём опять что-то изменилось: лицо не стало холоднее, но как будто чуть потускнело — отстранённость скользнула по чертам, привычная, обволакивающая. Мужчина поднял глаза на Чую и, не прерывая зрительного контакта, тихо сказал: — Простите, я должен идти. Тон остался вежливым, но теперь в нём сквозило раздражение. Чуя кивнул, как-то заторможенно вглядываясь в его лицо, словно пытался как можно тщательнее запомнить дивного мужчину. Он и не заметил, как к нему быстро подошли и склонились прямо перед лицом, словно перед ребёнком. — Если вам некуда будет идти, вы знаете, где меня искать. Достоевский мельком улыбнулся и, отвернувшись, быстрым шагом вышел из-под крыши подъезда, попадая под дождь. Накахара не успел моргнуть, как тот уже успел скрыться с глаз — наверное, завернув за угол. — Вот те приключения… — пробормотал себе под нос парень, пытаясь переварить их крайне странный диалог. Случайной встречей это назвать было бы настоящей оплошностью — Фёдор показался ему слишком спокойным для того, чтобы внезапно встретить героя большинства легенд криминальной Йокогамы. Он хоть и рассматривал с интересом, но всё же имел конкретную цель в их диалоге, которая уже с его уходом начала сильнее крутиться в рыжей голове. Чуе хотелось долбануть самого себя за опрометчивость и излишнюю доверчивость в отношении иностранца, но в прошлое себя уже не вернуть. Вряд ли что-либо изменилось, если бы Накахара отвечал ему в более холодной манере — этот Дос… Досуто… Достопьески?.. Доскубаски… Досутовэски… Дотосевки… Досупевский… Досутовосуки… Досутоэфусуки… или Достоневский! Что за чёрт придумывал эту фамилию? Язык переломаешь, пока скажешь… Этот Достоневский изначально знал про Накахару достаточно много. А значит, смысла раздумывать другие варианты событий было бесполезно: все имели лишь один итог. Но тут Чую озарило. В душе от обиды заскребла кошка: — Блять! Я забыл спросить про Осаму Дазая!