Мы разные, но мы связаны.

***

Кабинет утопал в тяжком мраке — не столько от недостатка света, сколько от самой своей сути. Сумрак здесь был не отсутствием света, а скорее некой густой, поглощающей субстанцией, которая обволакивала стены и мебель, стирая их очертания в зыбком мареве. Посреди этого удушливого полумрака на полированной громаде стола неестественно ярко выделялась бутылка вина. Полная, с густым, почти чёрным бархатом содержимого, она застыла рядом с единственным тонкостенным бокалом. Стекло бокала, холодное и прозрачное, ловило тусклые блики, отливая призрачной перламутровостью. Дазай уставился на эту пару — бутылку и бокал — с таким напряжённым, невидящим взглядом, будто силился прочесть в тёмной глубине стекла разгадку своих собственных провалов и мысленно абстрагироваться от «увлекательной» обстановки в помещении. Там, в винных потёмках, мерещилось ему достаточно много для того, чтобы снова почувствовать в груди лёгкую горечь. Недавняя новость о сборищах остатков «Цикад» — этих жужжащих, неистребимых мразей, чьё грядущее соединение грозило новым смрадом, выбила из Осаму всё самообладания. Ему рыжей овцы с головой хватило… а тут ещё и они… И не то, чтобы это было слишком большой проблемой для него, но ещё одна гиря, тянущая ко дну, в дополнение к вороху дел, которые требовали нечеловеческой расторопности, невозможной, увы, в его нынешнем состоянии. Это лишь усугубляло сухость во рту. Ситуация, в которую Дазай вляпался, оказалась чертовски унизительной для его раздутого эго. А ещё более унизительным стало то, чем всё это обернулось. Раньше, когда Осаму Дазай был безмозглым подростком с ветром в голове и шилом в заднице, он часто представал в кабинете Мори Огая для «воспитательной беседы». Малолетнему бинтованному мафиози приходилось по нескольку часов стоять навытяжку, стиснув зубы, пока Босс размеренно, с наслаждением растягивал слова нравоучений, словно смакуя каждый упрёк. Но хуже всего был не монотонный голос, твердящий о дисциплине, и даже не одеревеневшие от неподвижности ноги. Хуже всего был его взгляд — тяжёлый, пронизывающий, будто рентген, просвечивающий насквозь. В нём не было ни злости, ни раздражения. Только холодный, почти научный интерес, словно Осаму был любопытным экземпляром в коллекции, который стоило изучить повнимательнее. И самое странное — Мори никогда не торопился закончить эти «воспитательные беседы». Напротив, он, кажется, получал от них какое-то извращённое удовольствие. Тем более когда стоять на онемевших конечностях становилось больно физически, и маска безразличия упрямого подростка начинала трескаться. Но Дазай его не винил — подобный метод воспитания приносил свои плоды. Со временем, боясь ломоты в ногах, отбившихся до синюшности коленей или боли во всём теле, Осаму становился заметно послушнее. И даже его дурацкие идеи сорвать задание, чтобы сделать его интереснее, стали приходить в голову заметно реже. Его злоба на самого себя медленно, но неминуемо переходила на врагов Портовой мафии в подвалах, или же на бедного ученика — Акутагаву, который в каком-то смысле стал мальчиком для битья. Мори добился послушания, хоть и не полного. Но боязнь его пронизывающего взгляда всё же появилась. Этот пристальный, неумолимо аналитический взгляд, лишённый всякого тепла, словно скальпель, медленно и методично вскрывающий каждую мысль, каждую тень сомнения на лице подчинённого. Осаму казалось, что он читает любую его мысль, эмоцию, ловит изменения в лице и, словно садист, наслаждается чужой тревогой. Только по его молчанию можно было понять, насколько Мори сейчас недоволен. Он требовал. Всегда требовал невозможного, сверхчеловеческого — от человека, говоря, что у Дазая есть потенциал, но он слишком ленив, чтобы его достичь. Даже несмотря на то, что каждое задание, которое Огай ему давал, было выполнено безупречно, всего лишь из-за провала с поимкой рыжей овечки всё пошло наперекосяк. Сейчас он готов был его разорвать на кусочки… да не может, ведь потеряет сильную фигуру в своей же построенной игре. «Где же справедливость?» — пронеслось в голове Дазая с горькой усмешкой. Где Коё Озаки, чьи реальные достижения меркли на фоне его успехов, но чьё искусство интриг и подковёрной борьбы было отточено до совершенства? Её-то не было здесь, под этим иссушающим взором, хотя доля её вины всё же была — она составляла охранный корпус вокруг склада. И через него Глава Агнцев смог пройти… И словно в ответ на его невысказанную мысль, из глубины кабинета, из того угла, где тень была особенно густа, донёсся легчайший, едва уловимый звук — шелест дорогой ткани, смещение тяжёлой складки платья. Дазай, не поворачивая головы, лишь скосив зрачки, уловил движение. Коё. Она не пряталась, но стояла чуть в стороне, прислонившись к резной тумбе. Её силуэт вырисовывался в полумраке чётко и недвусмысленно. И на лице её, обращённом в его сторону, застыла та самая улыбка. Не широкая, не вызывающая, а едва тронувшая уголки алых, тщательно очерченных губ. Улыбка, полная ледяного превосходства и беззвучного глумления. Она видела его унижение, видела, как он стоит под прицелом взгляда Мори, и наслаждалась этим зрелищем, как изысканным десертом. В то же мгновение его тёмные брови на секунду нахмурились. Эта сука смеялась над ним, даже не скрывая этого. Огай специально позвал её, чтобы ещё больше унизить его? Сколько раз она вставляла палки в колёса, сколько раз подставляла под удар, пользуясь его же методами против него самого? Рука сама собой сжалась в кулак за спиной, а в горле застыл комок из всех тех едких, отточенных слов, которыми он так любил сбивать с неё спесь, ставить на место, видеть, как гаснет эта надменная усмешка. В голове закрутились мысли. Эту стерву снова надо ставить на место… и, возможно, он даже знает как… Но, стиснув челюсти до боли, ощутив, как напряглись мышцы шеи, Дазай подавил порыв. Не время. Не место. Он стоял здесь не победителем, а просителем, оправдывающимся за двойной провал. Любое резкое движение, любое язвительное слово в адрес Коё сейчас было бы подобно самоубийству. Мори лишь поднял бы бровь, отметив слабость, а Коё получила бы ещё большее удовольствие и, несомненно, новый козырь в своих интригах. Эта мысль — о её возможной победе, о том, как она преподнесёт его реакцию Мори — была почти нестерпима. Почувствовав его взгляд, Озаки медленно повернула голову. Их глаза встретились на мгновение — его, полные сдержанной ярости и холодного расчёта, и её — мутные, словно покрытые лёгкой дымкой, лишённые живого блеска, но оттого не менее проницательные. Высокая, с безупречной осанкой, она казалась воплощением холодной, отточенной эстетики. Тусклые волосы, отливавшие странным, почти пепельным оттенком рыжего, напоминающим выгоревшую на солнце ваниль, были убраны с безупречной строгостью, открывая высокий лоб и тонкую шею. Лицо, гладкое, как фарфор, казалось лишённым эмоций, если не считать той вечной, застывшей в уголках губ усмешки. Губы, ярко-алые от помады, резко контрастировали с цветом её одежды, а густо подведённые тушью ресницы обрамляли те самые мутные глаза, в которых читалось лишь глумливое удовлетворение и ожидание его следующей ошибки. Весь её облик дышал уверенностью хищницы, знающей, что добыча загнана в угол именно сейчас, именно здесь. Красота её была бесспорна, но то была красота холодного оружия — отточенного, смертоносного и лишённого души. В мафии все были такие, но пойти против самого Осаму Дазая осмеливались только она и Мори. Огай был Боссом… а она — глупой выскочкой, которая возомнила о себе хрен знает что и скоро поплатится за это… Дазай первым отвёл взгляд, устремив его снова к злополучной бутылке на столе. Тёмное стекло манило теперь не загадкой, а обещанием забвения, временного ухода от этого гнетущего триумвирата: леденящего анализа Мори, ядовитого злорадства Коё и собственного пылающего бессильным гневом «я». Тишина в кабинете сгущалась, становясь почти осязаемой субстанцией, в которой лишь тикали невидимые часы, отсчитывая мучительно долгие секунды ожидания. Ожидания слова, признания, приговора — чего угодно, лишь бы разорвать это невыносимое молчание, эту пытку двумя парами глаз. — Итак, — голос Мори оказался одновременно спасением и наполнил тревогой. Дазай хоть и придумал около ста двадцати ответов на любые вопросы Босса, но тот всегда был слишком непредсказуем — оттого и страшным, — как продвигаются дела с «Овцами»? Дазай замялся. — Будто вы не знаете. — Знаю, но ты ведь расскажешь детальнее? Мужчина притворно вздохнул, будто его спрашивают, какая сегодня погода: — Ужасно. Глава Агнцев сбежал. Некоторые Цикады, оказывается, также убежали и теперь воссоединяются с маленькими бандами, чтобы возродить клан. Овечки пропали, мы перерыли весь город и не нашли ни одного намёка на их местонахождение… У нас есть примерный фоторобот этого рыжули, но сейчас от этого нет никакого толка… хмм… Есть полумёртвый Агнец, но на него ставок никаких нет… Что же ещё вам нужно знать? Может, то, что… — Дазай, — его прервали. Тёмный взгляд Босса потемнел ещё сильнее, — как же так вышло? Осаму дёрнул бровью. Справа послышался смешок. Он медленно повернул голову в сторону звука, чтобы мрачным взглядом впериться в наглое лицо. Коё была весела, будто наблюдает сейчас за интереснейшим представлением. — Не знаю, возможно, если бы кое-кто не забил на нормальное охранное кольцо вокруг склада, — его тёмный взгляд не отрывался от созерцания физиономии женщины. После его слов её улыбка чуть увяла, а губы сжались в тонкую полоску, — то ни Цикады, ни Рыжик не сбежали бы оттуда. Коё заметно помрачнела, хлопая длинными ресницами. Женщина уже набрала воздух в лёгкие, чтобы возразить, но Огай её прервал: — Разве не я назначил тебя главной над операцией? — Мори медленно покачал головой, взгляд его, тяжёлый и испытующий, скользнул по Озаки. Та же, будто фарфоровая кукла, не отрываясь, как хищник, следила за Исполнителем: что-то тщательно обдумывала. В душе Дазая что-то гадливо ёкнуло, перевернулось и замерло, словно мёртвая жаба на пороге. Две змеюки. — Всё, что от меня требовалось, — начал он, и голос его прозвучал нарочито ровно, хотя внутри всё клокотало, — я сделал. План… — мужчина сделал паузу, искусно изобразив сожаление, — план был безупречен и сработал бы, если бы его не погубила вопиющая халатность Коё Озаки в исполнении возложенных на неё задач. Дазай закинул ногу на ногу, жест этот был притворно небрежным, но каждый мускул в его теле был натянут как тетива: — Мало того, что она не объяснила кругу оцепления их передвижения, так ещё, вопреки здравому смыслу, назначила главой охранном округа несовершеннолетнюю Акутагаву Гин. На важной миссии. — Постройка отрядов, милейший Дазай-кун, — вдруг раздался голос, и голос этот был подобен шелесту шёлка по обнажённой коже — мягок, бархатист и смертельно опасен. — Сие вовсе не входит в круг моих полномочий, — Коё Озаки выплыла из тени, словно ночное видение. Её осанка была безупречна, царственна; каждый шаг, лёгкий и бесшумный, словно бы отмерял такт какой-то тайной, зловещей мелодии. И этот вид — эта показная, ледяная грация — нестерпимо раздражала Дазая, била по нервам, как капли холодной воды. Она ловко приблизилась к столу Босса, вишнёво-красные глаза, глубокие и бездонные, как омуты, не отрывались от лица Дазая. В них читалось не смущение, не гнев, а какое-то насмешливое, почти сладострастное любопытство, словно она наблюдала за агонией попавшейся букашки, что пыталась из последних сил обвинить кого-то другого в своей оплошности. Она была права. В обязанности Дазая входило всё: начиная от плана и заканчивая постройкой отрядов. Но излюбленное дело Осаму было защищать себя самого до самого конца, дабы не дать какой-то тётке с высоким самомнением почувствовать вкус его унижения. Но подобная колкость заметно охладила её пыл — ей так же, как и Дазаю, чертовски не нравилось, когда указывают на ошибки. — Перекладывать же ответственность, столь тяжкую и горькую, на мои хрупкие плечи, — продолжала она, и в голосе её зазвенел лёд, прикрытый тончайшей вуалью любезности, — это не только несправедливо, милый Дазай-кун, но и… как бы это помягче… недостойно мужчины вашего калибра и ума. Не находите? Осаму ухмыльнулся, ловя на себе любопытный и одновременно раздражённый взгляд Босса. Интересно, сколько он ещё будет терпеть их перепалку? — Ох, вы оцениваете меня достаточно высоко, Коё-сан, — он откинулся спиной на спинку стула, — мне очень приятно. Благодарю. Озаки заметно скривилась. Женщина брезгливо поморщилась, вовсе не ожидая такой реакции от Исполнителя. Дазай победно ухмыльнулся. — Довольно, — отрезал Мори, вставая с кресла. Рука подобрала бокал, — дискуссию закрываем. Выяснение отношений — за пределами этого кабинета, — он отпил маленький глоток вина, не отрывая взгляда от Дазая. Осаму почувствовал, как под этим ледяным оком его тщательно выстроенная защита, его поза уверенного стратега, начала таять, обнажая уязвимый стержень усталости и подавленной ярости. Лицо его, мгновение назад оживлённое сарказмом, застыло в недовольстве. «Когда ты уже отцепишься?» — Здесь, за этим столом, я жду только одного: ясности. Конкретных ответов, Дазай-кун, — Мори наклонился вперёд, опираясь ладонями о столешницу, сокращая дистанцию до угрожающей. Его глаза впивались в Осаму. — Где гарантии? Где железобетонная уверенность, что подобный провал, вызванный элементарной небрежностью, больше не поставит под угрозу всё, что мы строим? — Босс, я уже изложил всю ситуацию. Все факты… — Нет, — он отвернулся и шагнул подальше от них, что-то обдумывая, — меня не интересуют оправдания за прошлое. Меня интересует будущее. Его взгляд, медленный, тяжёлый, как рентгеновский луч, скользнул с нахмуренного лица Дазая на замершую фигуру Коё Озаки. Её осанка по-прежнему была безупречна, поза — образец контроля. Но Дазай, знавший её слишком хорошо, уловил едва заметное напряжение в линии плеч, почти невидимую дрожь в кончиках пальцев, сцепленных перед собой. В глубине её вишнёво-красных глаз, обычно таких насмешливых и уверенных, мелькнула искорка чего-то острого — не страха, но предельной концентрации, понимания, что баланс сил сейчас смещается с опасной скоростью. — Я надеюсь, что подобная халатность, эта непростительная небрежность в столь критических вопросах… — он сделал паузу, — …никогда больше не повторится. С вами двумя. Озаки, вас это тоже касается. Он не повысил тон. Не указал пальцем. Просто перевёл взгляд с Дазая на Коё и обратно. Этот взгляд мгновенно связал их воедино — в объект его гнева, в потенциальную слабость организации, которую нужно немедленно устранить или заставить работать безупречно. Фраза «с вами двумя» повисла в воздухе тяжелее свинцовых плит. Она не требовала ответа и не оставляла места для дискуссий. Всё было чётко и ясно. Мори был зол, Осаму это видел. Будь мужчина чуть помладше своих лет, Босс обязательно прочитал бы ему ещё одну познавательную лекцию, но Дазай больше не ребёнок. Никто не будет учить Правую руку Босса Портовой мафии, от этого и спрос за ошибки выше. Рыжий Агнец испоганил всё. Мелкий идиот. Коё, сохраняя лицо, лишь чуть сильнее сжала губы в тонкую алую линию на фоне фарфоровой бледности. Вся её уверенность, что ей не перепадёт, улетучилась сразу. Огай наверняка заметил уж слишком весёлое её настроение, оттого и приструнил вместе с Осаму. «Хоть не я один под ударом», — пронеслось в сознании Дазая, острый шип злорадства вонзился в уставший мозг. Он наблюдал, как тонкая, едва уловимая дрожь пробежала по спине Коё, как белизна её шеи под ванильными волосами приобрела мраморный, мертвенный оттенок. Это зрелище доставляло почти физическое удовольствие. Всего несколько минут назад она парила над ситуацией, её вишнёвые глаза сияли холодным торжеством, а теперь… теперь она стояла, стиснув челюсти до хруста. Он отчётливо представлял, какой вихрь ярости и унижения бушует за этим каменным фасадом, какие ядовитые проклятия, адресованные ему, Осаму Дазаю, крутятся у неё на языке, не находя выхода. Падение с высоты собственного превосходства было для неё мучительней любой физической боли. — Вы… — начал было Дазай, но его перебил голос, прозвучавший неестественно ровно, как голос андроида, скрывающего сбой. — Мы поняли, Босс, — отрезала Коё, резко отвернув голову к огромному окну. За ним плыли неоновые отсветы ночного города — кроваво-красные, ядовито-зелёные, холодно-голубые. Она уставилась на этот калейдоскоп, будто алгоритмы его мерцания были единственной вещью во вселенной, достойной внимания. В этом жесте был вызов, попытка сохранить последние крупицы достоинства, но Дазай видел и другое: бегство. Бегство от его взгляда, от взгляда Мори, от всей этой невыносимой сцены публичного разгрома. Вопросительный взгляд Босса переместился на Дазая. Тот кивнул коротко и резко, словно солдат, подтверждающий приказ. Внутри же его сознание буксовало: мысли наезжали друг на друга, как машины в массовой аварии. Жажда мести, ещё минуту назад пылавшая ярким пламенем, внезапно потухла, оставив после себя лишь горький пепел и странную опустошённость. «Зачем?» — пронеслось у него в голове. Коё Озаки, в своём ослепляющем желании насолить ему, перешла все границы. Она не просто оступилась — она с размаху прыгнула в яму, которую копала для него, и упала так глупо, так очевидно, что теперь даже смотреть в его сторону не могла от стыда и бессильной злобы. Мори, этот мастер подводных течений, наверняка ещё в самом начале их перепалки уловил токсичную динамику между ними. И его терпение лопнуло. Открытое неуважение к его Правой руке, к ключевому инструменту в сложной машине Портовой мафии — это был удар уже по его, Мори, авторитету. Коё только что сама подписала себе приговор, пусть и с отсрочкой. «Может, мне стоит быть благодарным?» — мелькнула ироничная мысль. Но благодарность не приходила. Вместо неё поднималась старая, знакомая горечь. Слишком уж много раз эта женщина, с её ядовитой улыбкой и острым языком, издевалась над ним, унижала при Мори, исподволь подрывая его позиции. Каждое её колкое замечание, каждый насмешливый взгляд при Боссе — всё это всплывало сейчас, как грязная пена. Её нынешнее падение было сладким, но не искупало прошлого. И Дазай знал: эта «гадюка», даже раненая и притихшая, ещё способна ужалить. Расслабляться было рано. Глупая благодарность здесь не уместна. Только бдительность. — Рад, — без эмоций сказал Огай, отворачиваясь к окну. — Дазай-кун, так что насчёт Агнцев? Дазай сделал едва заметное движение головой — отрицательное, усталое. — Как я говорил — они ушли на дно. Мои источники ловят лишь мифы и байки, не имеющие ни малейшей связи с реальным положением дел. — Ты ведь знаешь, что в нашем случае даже к слухам стоит прислушиваться? — бокал в руке сверкнул в красивом переливе вечернего солнца. — Знаю, но вряд ли нам пригодятся сказки о том, что у их Главы растут рога из черепа или глаза светятся ядовито-жёлтым, как у гадюки. Тишина, последовавшая за его словами, стала густой, почти осязаемой. Мори стоял неподвижно. Его пальцы медленно вращали уже пустой хрустальный бокал, ловя угасающий свет. Стекло тихо звенело в такт этому размеренному движению — единственный звук в напряжённой тишине кабинета. Казалось, он взвешивал каждую крупицу информации, каждую тень сомнения. Когда он наконец заговорил, его голос был низким: — Коё-сан. Ваши каналы? Что они дают? Коё Озаки, стоявшая до этого с почти статуарной неподвижностью, едва заметно вздрогнула. — Наши данные также бесполезны, — её пальцы прикоснулись к безупречной глади ванильных волн, поправив невидимый изъян, — лишь… городской сор. Мальчишки с окраин, кричащие на углах о том, как жаждут вступить в ряды Агнцев. Я допускала возможность их использования как точку входа, чтобы выйти хотя бы на самого ничтожного из их пешек, но… даже на это они не клюнули. — Отказываются от пополнения? — Мори наконец медленно повернулся от окна. Дазай не сдержал раздражённого жеста — закатил глаза так выразительно, что это было почти оскорбительно. Он провёл пальцами по плотным бинтам, туго обвивающим его шею. — Или их просто настолько сильно запугали, что они боятся теперь хоть мельком высунуться из норы. Коё хмыкнула: — Нам просто надо дать им воздуха, и они сами выйдут наружу… — Нет, — отчеканил Босс, плюхнувшись на диван, — Глава Агнцев мне нужен сейчас. Коё замерла. Её вишнёвые глаза, всегда такие расчётливые и уверенные, на миг широко раскрылись. В воздухе повисло недоумение. Она явно не ожидала такого поворота. Теперь очередь улыбаться пришла Дазаю. Уголки его губ дрогнули, изобразив нечто среднее между сарказмом и мрачным торжеством. Гнетущая тревога в груди, сжимавшая сердце с тех пор, как взгляд Мори впился в него, чуть ослабла хватку. Воздух. Он сделал глубокий, почти незаметный вдох. Босс больше не смотрел на него. Можно было дышать. Пусть и с оглядкой. — Сдаётся мне, Босс, — протянул Осаму, его голос обрёл ленивую, почти сонную интонацию. Он уставился в холодное, полированное отражение мраморного пола, будто разгадывая узоры в его глубине, — что Агнцы пригрелись под чьим-то весьма солидным крылом. Иначе как объяснить, что вся информация о них стёрта начисто? Как будто их и не было. — Крупных «шишек» в Йокогаме, Осаму, можно пересчитать по пальцам одной руки, — отозвался Мори. — Верно, — кивнул Дазай, всё ещё созерцая пол. — Но вот незадача: конфликтуем мы практически со всеми. А значит, любая из этих крыш — их потенциальное убежище, — он позволил себе лёгкую, утомлённую усмешку. — Практически безграничное поле для поиска. Босс медленно покачал головой. — Если потребуется — проверишь всех. Внутри Дазая что-то неприятно сжалось. Проверить всех? Это равносильно тому, чтобы бросить вызов всему криминальному миру Йокогамы разом. У них не было ни ресурсов, ни полномочий для таких тотальных обысков или угроз. У каждой «шишки» — своя паутина связей, у каждой связи — своя армия. Прихоть Босса — закон. Но какой ценой? Кровью, войной, хаосом? Хотя… Мысль, тёмная и липкая, заползла в сознание. Ради цели… ради того, чтобы добраться до этой рыжей мрази… он и сам был готов поставить на кон многое. Слишком многое. Порой, на собственное удивление, его посещали фантазии. Грязные, извращённые, до краёв пропитанные аморальностью. Он ловил себя на них без содрогания, без стыда — лишь с холодным, клиническим интересом к собственной надломленности. Он видел его. Ярко, до мельчайшей веснушки. Хранил черты этого лица в памяти как нечто сокровенное и отвратительное одновременно. От этих мыслей в животе завязывался мерзкий, горячий узел, а по спине разливалось странное, лихорадочное тепло. Ему страстно хотелось его схватить. Одержимо, с животной яростью. Вцепиться в эти огненно-рыжие пряди и со всей силы долбануть головой о стол. О стену. О что угодно. Увидеть, как ярко-синие глаза расширятся от животного ужаса. Стереть с этого лица вечное самодовольство. Заковать в стальные оковы. И потом… смотреть. Долго. Пристально. А может… пнуть. Или ударить снова. Шлёпнуть по щеке так, чтобы звенело в ушах. Говорить гадости. Унижать. Ломать. Наслаждаться каждой эмоцией, пробегающей по веснушчатому лицу. Потухнет ли этот синий огонь в глазах? Посветлеет от страха? Или потемнеет от ненависти? Выгорит ли он изнутри? Будет ли вырываться, кусаться? Или станет ещё злее, глотая собственную кровь и слёзы? Оставить синяк на скуле. Разбить губу. Отрезать эти рыжие пряди… или не отрезать? Он ещё подумает. Времени будет предостаточно. Когда тот окажется в его власти… — Босс, позвольте… я не совсем понимаю, — голос Коё, обычно такой уверенный, дрогнул. Она слегка помялась на месте, тонкие пальцы бессознательно сжали складку платья. — У нас было… столько возможностей уничтожить Агнцев, — её взгляд метнулся к Мори, ища понимания. — Вспомните тот склад в портовом квартале. Взорвать их вместе с «Цикадами»… это было бы в сто раз проще, чем выслеживать каждого воробья. Зачем вам… — она сделала паузу, подбирая слова, — …лично Глава Агнцев? Столько сил, столько риска ради какого-то рыжеволосого мальчишки? — последнее слово сорвалось с лёгким, едва уловимым презрением. Дазай снова закатил глаза. Его пальцы дёрнулись к бинтам на шее. Их разговоры мешают ему думать. — Этот «мальчишка», Коё-сан, — голос Огая прозвучал ровно, — является сильнейшим эспером Йокогамы. Его способность — манипуляция гравитацией — представляет колоссальную стратегическую ценность. И вам это прекрасно известно. — В Йокогаме достаточно сильных эсперов, Босс, — возразила Коё, сохраняя почтительную интонацию, но в её глазах вспыхнул огонёк упрямства. — И то, что он сумел переиграть Отлов, впечатляет, конечно, но оправдывает ли такой уровень риска? Мы ставим на карту слишком… — Будете меня учить, Коё-сан? — Мори обернулся. Коё резко втянула воздух. Её лицо оставалось гладким, как маска, но вишнёвые глаза на миг сузились. — Я не смею, Босс, — ответила она, голос её был ровен. — Я лишь… пытаюсь понять логику столь масштабной операции. Ради ясности. — Ваша задача предельно ясна — найти мальчишку. Доставить его. Живым. Остальное — не ваша забота. Озаки закусила нижнюю губу. Её тонкие, идеально очерченные брови дрогнули, сведясь в едва заметную, но красноречивую морщинку недовольства и недоумения. Ответ Босса был подобен глухой стене. Ни пояснений, ни оправданий — только приказ. И, возможно, для Осаму он был в какой-то степени понятным, то для бедной женщины он казался из рода фантастики. Мужчина, поправляя бинты, не отказал себе в удовольствии хмыкнуть и демонстративно кивнуть мельком глянувшей на него женщине с одобрением словам Босса. Коё, будто уколотая булавкой, фыркнула с явным недовольством. Её изящный подбородок резко взметнулся вверх, а взгляд, холодный и надменный, скользнул куда-то поверх голов мужчины. Возражать, однако, она больше не посмела — власть Босса была непререкаема. Огай на мгновение замер, словно взвешивая незримую тяжесть на весах молчания. На его обычно непроницаемом лице читалось явное нежелание продолжать. Говорить об этом он не хотел — это было ясно как день. Но, должно быть, взгляд Озаки, полный немого вопроса и сомнения в его здравомыслии, заставил передумать. Тяжёлый вздох, почти неслышный, вырвался из его груди. — Мальчишка… связан интересными родственными узами. Родственные узы? Слова повисли в воздухе, наткнувшись на стену изумления. Осаму замер, будто его ударил невидимый ток. Его вечно жужжащий, аналитический ум, подобно маховику, внезапно застыл на месте, а затем резко, со скрежетом, сменил направление мысли. Этот факт… Исполнитель слышал его впервые. Сколько раз он беседовал с Мори о Таинственных Овцах, а этого — ни намёка! Неужели это и есть ключ? Разгадка той навязчивой погони за рыжеволосым призраком? Если так, то всё обретало иной, куда более мрачный и значительный смысл. Это была уже не просто охота за сильным эспером — это пахло кровью, наследством и клановыми тайнами. — Он… из клана? — вырвалось у женщины, голос её дрогнул, выдавая смесь надежды и страха перед ответом. — Хуже. Что может быть хуже принадлежности к клану? — Но… — Даю вам двоим месяц. Чтобы этот мальчишка был у меня в течение месяца, или… Босс медленно провёл пальцем по краю бокала, оставляя за собой мокрый след. Его взгляд, тяжёлый и неумолимый, скользнул между ними, будто взвешивая их судьбы. Дазай опустил голову. Блядство. …или ваши последние дни вы проведёте в подвалах Портовой мафии.

***

Угрозы Мори на самом деле были действенны — Дазай со своим упадком сил быстро нашёл мотивацию рыть на Овец дальше. Да и Озаки выглядела достаточно впечатлённой. По её шокированному лицу было понятно, что с такими большими запросами Босса она столкнулась впервые. Даже весь её острый пыл в конфликте с Осаму был исчерпан сразу, как она встретилась с раздражённым взглядом Огая. Её работа всегда была немного вдали от криминального мира — бордели, казино, драгоценности. Борьба за главенствующие места на рынке помогла ей обрести достаточно большое количество информаторов, падких на деньги. Этой ловкой женщине даже удавалось перевести на свою сторону людей их других организаций и банд. Постепенно это начали использовать… но она всегда была посредником и источником информации, а не ищейкой. Оттого ей, кажется, там, в кабинете, и поплохело. У Осаму же с самого детства была страсть искать иголку в стоге сена. Это было достаточно увлекательно, пока на голову не начал капать гнев Мори. Родственные узы… Его слова меняли всё представление об этом мальчишке. Сначала теория срочной поимки рыжего была в его наглом поведении — срыве сделок, поджогах складов и баловстве с наркотой. Тогда казалось, что Огай хочет его словить и публично казнить перед всем криминальным миром, дабы показать пример крысам о их законных местах. Позже, по настрою бывшего доктора, он смекнул, что дело нечисто, и его басни про огромную силу и великий потенциал овечки стали чересчур подозрительными. Теория вмиг свернула с привычного русла и приняла более угрожающий оборот: Босс решил переманить его на свою сторону. Договорившись или насильно — не имело смысла, ведь если Огай заинтересовался им, то вряд ли когда-нибудь отпустит. Такой расклад намного больше устраивал Дазая. При поимке рыжего наглеца можно будет выпросить у Мори наставничество над ним, а получив одобрение — наиграться вдоволь. Вряд ли Босс хоть как-то будет препятствовать кандидатуре Правой руки — у Осаму отличная репутация в таких делах. Но родственные узы сбили с толку. Не то чтобы это мешало первоначальному плану, но приобретало более острый оттенок. Когда Дазаю было восемнадцать, ему впервые доверили подобное задание. Семья Аль Монтеросса — итальянская триада, по размаху и влиянию давно перешагнувшая границы Козы Ностры. Мощная, богатая, она держалась на старых традициях и одной особенно примечательной черте: кровной власти. Формально решения принимал совет старейшин, но реальную силу в доме всегда сохранял наследник, перед которым склонялись даже те, кто считал себя мудрее и старше. Мори их презирал. После того как власть в семье перешла к новому дону, их вектор резко сменился, и всё внимание было сосредоточено на портах. А порты — это Портовая мафия. Доходы рухнули, влияние ослабло, конкуренция стала жестокой, и любые попытки договориться разбивались о безупречно выстроенную структуру итальянцев. Но Мори не был бы собой, если бы не нашёл выход. Дон Риккардо Беллокко, недавно занявший место отца, имел единственного сына — двадцатидвухлетнего Майко. Юноша не интересовался семейным бизнесом и предпочитал отсиживаться в Англии, где изучал логистику. В системе, где власть передаётся только по мужской линии, он был законным наследником. Была ещё маленькая дочь, Майка, но её не рассматривали даже в перспективе. В семье царил патриархат, суровый и бескомпромиссный. План Мори был дерзким, на грани безумия — и потому безупречным. Майко похитили сразу после лекций. Он не успел дойти до машины. Телефон, оснащённый тревожной кнопкой, успел подать сигнал, но сопровождение среагировать не успело. Мальчишку увезли на другой конец города, туда, где не работали камеры, где стены глушили звук, а чужие люди никогда не появлялись. Переговоры с итальянской стороной были короткими. Риккардо Беллокко умирал. Болезнь стремительно отнимала силы, и он не мог позволить, чтобы власть ушла к полевым командирам. Наследник нужен был живым — или хотя бы вменяемым. Но имя похитителей никто не озвучивал. Слишком большой риск — ткнуть пальцем не туда. Майко вернули через двенадцать часов. Улыбчивый, немного заторможенный, с расширенными зрачками и еле ощутимым тремором в пальцах. Он умер в ту же ночь. Дилоксин. Название изменено ради безопасности. Осаму подсыпал яд сам. Незаметно, хладнокровно. Симптомы маскировались под сердечный приступ: тошнота, спутанное сознание, аритмия, внезапная остановка сердца. Никто не удивился. Все всё поняли. И промолчали. Жалости Дазай не испытывал. Наследник оказался пустышкой — избалованный, высокомерный, с неприятным, пронзительным голосом. Ни грации, ни ума, ни малейшего следа достоинства. Мори всё предусмотрел. Вскоре скончался и сам дон Риккардо. Официальная версия — естественные причины. Но в порты после этого больше не совались. С тех пор подобных заданий не было. Всё, что касалось крови, родства, фамильных линий, исчезло из его маршрутов. А потому каждый раз, встречая намёки на новое, Осаму ощущал всё более живое любопытство. Вряд ли Мори стал бы гоняться за Агнцем из-за способности, не так ли? Ступая по ступенькам, что вели всё ниже и ниже, Дазай тихо напевал себе под нос, параллельно строя планы. Имада — хороший информатор, всегда выполняющий свою работу идеально. И застой в поиске Овец напрягал. Сколько он его знает — мужчина никогда не сдавался и хоть что-нибудь да находил, но сейчас? Одна лишь мысль успокаивала нервное сознание — один из Овец, нападавших на склад на той самой миссии, наконец очнулся. В теле ощущался приятный прилив адреналина и предвкушения. Возможность выбить из сопляка информацию отлично успокаивала, ведь это означало, что выйти на Главу Агнцев будет куда проще, чем ожидалось. А значит, Мори перестанет злиться и даст Исполнителям хоть немного отдохнуть. Спуск в подвалы начинался неприметно — за потёртой дверью в якобы винном погребе. Одна из бутылок, пылившаяся над сводами, служила рычагом к тяжёлой, замаскированной под стену двери. Чтобы повернуть её, нужно было достаточно много усилий, хоть двигалась она нарочито бесшумно. За дверью было узкое, тёмное пространство с лестницей, ведущей куда-то вниз. Осаму ступил в него без промедления и явного интереса, не забыв захватить с собой фонарь. Когда дверь захлопнулась, Исполнитель двинулся вперёд. За третьим поворотом узкой лестницы воздух менялся: тяжелел, пропитываясь запахом старой меди, спирта и чего-то глубоко органического, сладковато-кислого — запахом страха, въевшегося в саму кладку. Ступени уступали место гладкому, отполированному до зеркального блеска чёрному базальту, вбирающему скупые лучи редких светильников. Пространство открывалось не сразу, а исподволь, как зловещая панорама. Высокие, арочные своды, будто позаимствованные из древней крипты, терялись в полумраке, где клубились тени. Стены не были грубыми — их облицевали плитами холодного, серо-голубого мрамора с едва уловимыми прожилками, напоминающими застывшие реки. Подобное помещение служило ареной для эсперских боёв, но мало кто из частых посетителей думал о том, что и здесь есть потайная дверь. Она уже была постарее и даже пострашнее. С одной стороны — красивая обивка, а с внутренней — чёрный металл. Дазай называл это помещение «элитной пыточной», в которую заключались только важные фигуры в криминальном бизнесе. Мельком оглянувшись, мужчина юркнул в проход. Свет здесь играл главную роль. Он лился не сверху, а снизу и сбоку: узкие, вровень с полом, световые линии холодного неонового сияния подчёркивали каменные плиты, создавая иллюзию парения в темноте. Точечные споты, заключённые в матовые стальные сферы, висели на тонких тросах, как ядовитые плоды. Их можно было перемещать, выхватывая из мрака то безупречно отполированную поверхность хирургического стола из медицинской стали, закреплённого под углом для полного обзора, то ряды инструментов, разложенных на грубых полках. Каждый предмет — щипцы с насечками, словно челюсти насекомого, тончайшие иглы в кейсах, зонды с наконечниками — лежал на каменном ложе, словно драгоценность в ювелирной лавке. Ну или, по крайней мере, драгоценностями они были для Дазая. Камеры тянулись вдоль помещения ровными, отчуждёнными кубами — нумерованные, глухие, будто ячейки в тюремной шахматной доске. Стены — бетон, двери — тяжёлый металл, запах — спёртый. Почти все были пусты. После последней «чистки» осталась лишь одна — восьмая. — М-м-м… номер восемь… — протянул Дазай нарочито громко, скрещивая руки за спиной. Мужчина неспешно пошёл вперёд, позволяя каблукам туфель глухо отбивать шаг за шагом. Гулкий стук разносился по залу, змеёй подползая к дальним камерам. — Номер… номер восемь… Из кармана он извлёк связку ключей, покрутил их в ладони, наслаждаясь холодным звоном металла. Слева послышался едва уловимый шорох. Он не замедлил шаг. Только усмехнулся, почти невесомо, краем губ. Всё шло как надо. Замок поддался с лёгким щелчком, дверь со скрипом разошлась в сторону. Изнутри потянуло тяжёлым воздухом — запах сырости, пыли и чего-то кислого, металлического. Запах крови. Старой, въевшейся, почти омертвевшей. В углу, прикованный к стене, сидел парень. Полотенце, заткнутое в рот, сдвинулось набок, пропитанное слюной и страхом. Он дёрнулся, отпрянул глубже в угол, прижимаясь ободранной спиной к бетону. Из уха текла тонкая струйка крови — судя по всему, его ударили сильно и не раз. Глаза налились красным, лицо бледное, будто высохшее. Руки и ноги в синяках, кожа в местах натёртостей лопнула, оставив следы багрово-лиловых пятен. Шорты были порваны, а когда-то белая футболка стала бурой, с разводами засохшей крови, пыли и чего-то ещё — тёплого и липкого. Он дрожал. Без звука. Только иногда шмыгая носом и икая от слёз. Пленник сидел, сгорбившись, подбородок дрожал, пальцы сцеплены в судорожный замок, как будто от одного прикосновения их могло разжать навсегда. Он, как и большинство, пытался спрятаться в себя, стать меньше, исчезнуть. Однако вряд ли бы его это спасло. Подобная картина не вызывала ничего, кроме усмешки. — Привет, — холодно кинул Осаму, закрывая дверь за собой с мерзким скрежетом. Ключи он кинул куда-то вправо, а после пожалел. Они хоть и попали на полку, но угодили прямо в лужицу крови. Видимо, от предыдущего раза. — Как дела? — рука резко схватила связанное полотенце вокруг головы парня, с силой выдёргивая ткань в сторону. Пленник облегчённо вздохнул, избавившись от объекта немения челюсти. — Я с тобой разговариваю. Исполнитель резко ступил в его сторону, заставив бедного парня панически вздрогнуть, дабы события разворачивались побыстрее. — Я… я… извините! Пожалуйста, извините меня! Его визжащие крики прошлись эхом по стенам. Настолько противные, что терпеть голос свиньи было бы намного лучше. — Ох, — мужчина схватился за виски, морщась от головной боли, вызванной криками. — Не ори… или я тебе язык вырву. — И… — он захныкал, — …извините. Испуганный взгляд янтарных глаз дёргался из стороны в сторону. Дазай покачал головой, отступая назад к стеллажу. Так дело не пойдёт. Ножи, рубцы, шприцы, иголки, ножники — счастье для маньяка. Признаваться кому-то в собственной падкости на садизм было довольно смешно, хотя в большинстве случаев люди расценивали это как чёрный юмор. Вглядываться в лицо, искажённое болью, было из рода премиального удовольствия, быстрого, но приятного. Из головы выходили мысли, дышать становилось легче. Тело переставало быть осязаемым, а бинты, скрывающие кожу, растворялись. Разве не в этом был кайф? Получше наркоты, от которой отходняк бил сильнее, чем дырка в голове. Правая рука легла на старый кожаный ремень. Пальцы неторопливо прошлись по нему, ощупывая поверхность, проверяя толщину, крепость, зажим. Затем — скользнули дальше, к тонким стальным щипцам, на конце которых уже виднелся след заточки. Он поднял их, повертел в ладони, внимательно следя за тем, как меняется бликовая дуга на изгибе металла, как лёгкий хруст прокатывается по суставам при малейшем движении… и положил на место. Нет, не то. Не подходит. Он недовольно поморщился: — Как тебя звать? — С-Саимото… — Полное имя. — Саимото Гюро. — Хорошо, Саимото-кун. Следующим стал хирургический скальпель с гладкой, потёртой ручкой. Он взял его осторожно, как берут что-то хрупкое, уже однажды служившее, провёл подушечкой пальца вдоль режущей кромки, не дав при этом лезвию коснуться кожи. — Чем провинился? — Дазай вовсе не смотрел на Гюро. Парень помялся, пытаясь утихомирить дрожащую губу. — Не знаю… не знаю… Я… я ничего не делал! Клянусь! Скальпель лёг в руку удобно, с точным, отточенным весом, будто был сделан под его хват. Он не убирал его обратно. Некоторое время стоял молча, глядя на остальную коллекцию, будто взвешивал — нужно ли ещё что-то или достаточно лишь одного предмета, если держать его правильно. — Знаешь, Саимото-кун, я хочу признаться — я так не люблю лжецов… — он повернулся медленно, без резких движений, и направился обратно, оставив позади ровные тени на стене и мерцающие под светом крючья. — Настолько не люблю, что хочу отрезать им пальцы один за другим, пока они не признаются в правде… — Извините меня… я скажу… всё скажу! Щас… чуть-чуть дыхание прихватило… — он и правда начал слегка задыхаться. Кажется, приступ гипервентиляции. Мори когда-то рассказывал, что это то же самое, как и паническая атака, только с дыханием. Лёгкие сходят с ума, будто ты под водой, а конечности ломит, словно ты взлетаешь в воздух. Занятно. Рыжие, грязные волосы упали на лицо, когда парень в приступе паники опустил лицо вниз, стараясь надышаться кислородом. Рыжие. Дазай с интересом склонился, вглядываясь в рыжеватую копну волос. Цвет оказался скорее ржавым, чем рыжим, и, к сожалению, совсем не походил на волосы сбежавшего Главы. Яркий оранжевый у Гюро словно выцвел, оставив после себя лишь нотки былого. Хотя, возможно, чем-то он и был похож…? — Голову подними, — приказал он, но его никто не послушал. Саимото забился к стенке и, словно маленький щенок скрутился, прижав избитые коленки к себе. Волосы прилипли от пота и скрывали лицо, отчего Осаму недовольно фыркнул. Пришлось привстать и мельком оглянуться. Нужно было что-то помощнее. В глаза попала дубинка. Старая, железная, но приложи силу к ней — и она будет достаточным оружием. Дазай протянул руку, схватил дубинку, и в тот момент, когда Саимото ещё пытался отвернуться, он нанёс удар. — Ст!.. Сильный удар обрушился на тело парня. Дубинка врезалась в его правую руку, а тот, ещё не успев поднять глаза, уже почувствовал жгучую боль. Хруст — не похожий ни на что, что он когда-либо слышал. Это был не звук удара — это был звук кости, ломаемой о жестокую реальность. От удара сотрясся воздух. Словно вся реальность повернулась в другую сторону. Рука Саимото изогнулась. Изнутри, сквозь мясо, выступила кость. Перелом был страшным — открытым, с резким вывихом, который выворачивал сустав. Ослепительный, яркий рваный край кости прорезал кожу, словно лезвие, оставляя за собой следы белёсого мясного волокна, багрово-красную слизь. Всё внутри просто рухнуло. Он даже не успел закричать сразу. Только почувствовал, как холодный пот выступил на лбу, а адская боль пробежала через тело, как электрический ток, обжигая каждую клеточку. — Голову подними, — Дазай смотрел на Саимото, как тот корчится на полу, пытаясь хоть как-то зажать вывернутую наизнанку руку. Боль сдавливала сознание, и из-за неё каждый вдох казался пыткой. Тело отказывалось понимать, что происходит, а разум всё ещё пытался утвердиться в реальности. Визги были страшными. Голова невольно поднялась. Гюро перевернулся на спину, корчась от боли в руке, открывая наконец своё лицо. Осаму оценочно нагнулся, дабы рассмотреть получше. Нет. Совсем не похож. Даже хоть капельку. От расстояния между глазами до слишком низкого кончика носа. Уголки губ опущены и тоньше, а брови на порядок шире, чем нужно. Возможно, Осаму можно было поиграть со своим воображением — представить вместо Саимото ту рыжую овцу, но настроение из-за отсутствия сходства упало. Скукота, никакого удовольствия. Подождав пару минут, когда парень перестанет истошно орать, а затихнет, лишь тихонько мыча, Дазай продолжил: — Так чем провинился? — Н-напал на склад Портовой мафии, — закашлялся тот. — Зачем? — Нужны были деньги! Исполнитель закатил глаза. — Кто твой Босс? — А-Аяко Ацутэки… — он тяжело задышал. Дазай озадаченно склонил голову. Аяко Ацутэки — это глава Цикад, а не Агнцев, что погиб на миссии у станции Нодзимакоэн. Такого быть не могло. Саимото дрожал всем телом. Кровь стекала по изломанной руке, собиралась в локтевом сгибе, капала на пол. Его лицо посерело, губы пересохли, глаза дёргались от страха, боли и — уже — непонимания, как остановить происходящее. — Лжец, — тихо произнёс он, едва двинув губами. Саимото попытался заговорить, но голос соскочил с языка раньше слов. Он что-то пробормотал, с трудом подняв голову, опираясь на неповреждённую руку. То ли оправдание, то ли жалкая попытка объясниться — голос был тонким, держащимся на грани истерики. Этого хватило. Дазай сдвинулся с места. Дубинка вновь поднялась в воздух. Рывок — и удар. Глухой, точный, с полной амплитудой, обрушенный на колени. Хруст. Один сустав пошёл под неестественным углом. Второй дал трещину с другой стороны. Плоть прогнулась, кость ушла в сторону. Колени сложились внутрь, как раздавленные шарниры. Саимото рухнул, словно подкошенный, подбородком ударившись о бетон. Он не закричал сразу — рванулся, открыл рот, но только воздух вырвался наружу. Крик пришёл через секунду. Не как прежний — не пронзительный, а низкий, глухой, почти животный. Он бился на полу, лицо скребло пыль и кровь, а пальцы судорожно тянулись к сломанной ноге, не в силах дотронуться. Колени уже наливались тёмной синевой, ткани под кожей вздувались, кость сместилась, натянув сустав до разрыва. Кровь медленно проступала под тканью, расширяя пятна. — Аааа! А-Аяко Ацутэки мой босс! Я работал на н-н-него! Мне нужны были деньги! Д-д-еньги! Сука… ну-ужн-ны! — Кто твой босс? — безэмоционально спросил шатен, вовсе не реагируя на крики и серьёзные раны пленника. — Я… я… дай я расскажу! — Говори. — Моя мам-ма… ай… серьёзно боль-н-на. У неё рак… последняя стадия… господин Аяко-сан платил мало, так как я на самой низкой должности… Дазай фыркнул без какого-либо сожаления. Опять слезливая история, он таких наслушался вдоволь… — В оди-ин день к… о мне пришёл… какой-то паре-ень… представился Арахабаки! Арахабаки? Древний бог хаоса? Интересно, однако. — О-он сказал, что у него есть ко мне дело… около станции… заброшенный склад… мы придём группой и обчистим его… а потом он мне заплатит… очень хорошо… — Саимото заскулил от резкой боли. — Я-я поверил… он сказал, что этот склад какой-то сбежавшей банды… и никто не узнает… я ему признался, что с Цикад… он сказал… он сказал… что никто не уз-знает… — Ммм… и ты поверил… — Я д-думал, ч… что ничего страшного!.. Эта рыжая м-мразь обх-хитрила меня… о-он! — скошенная кость, торчащая с руки, двинулась одновременно с хозяином, когда он хотел подтянуть к себе раненую ногу, да не вышло. Дазай замер, услышав упоминание кого-то рыжего. Да быть не может… — Продолжай, — он махнул битой, чуть не зацепив голову парня. Саимото испуганно икнул, поджимаясь сильнее. — На этом з-зада-а-нии были тольк-ко одни… Ц-цикады! О-он пустил Цикад против Ц-цикад! Дазай оступился, поднимаясь на ноги. В мозг забилось миллион жужжащих мыслей. Люди в чёрных плащах имитировали Агнцев? То есть их средний возраст — уже мужчины в возрасте, оружия, татуировок — всё это принадлежит Цикадам? Их след с самого начала оказался… пустым? Зубы сжались, а на висках взбухли вены. Портовую мафию обвели вокруг пальца, а они до сих пор роют на уже полудохших Цикад? Тупицы. В очередной раз Дазай убедился, что такие важные дела доверять другим нельзя. Идиоты. Теперь всё надо делать заново. — Как выглядел Арахабаки? — Не знаю… всё закрытое у нег-го было… только волосы рыж-жие… и глаза г-г-голубые… Исполнитель рыкнул. — Где встретились, куда ехали? Что помимо этого говорил? Гюро задумался, всхлипывая: — Встрет-тились в п-переулке около м-моего дом-ма. Г-грузовая машина заехала там ж-же… он всегда м-молчал… клянусь… клянусь вам! — он заплакал. — Пустите меня к маме!.. Ма-а-ма… мамочка… — Деньги как получил? Он продолжал плакать, только после пары всхлипов наконец ответил: — …Н-н-наличкой… Ясно. Ситуация хуже некуда. Отталкиваться было не от чего, единственные зацепки насчёт трупов Агнцев вмиг растворились словами Саимото. И вряд ли в его словах было что-то ложное — по лицу парня можно было понять его степень отчаяния и самобичевания. Легче было убить его, только если бы он сейчас в панике не умолял «мамочку» прийти и забрать его отсюда. Хотя в его же глупости мало кого можно обвинить, кроме него самого. Что-то путное из него вытянуть невозможно, и вряд ли с такими травмами он доживёт до утра — а мучить, пока тело горячее, не было никакого настроения. Почему-то сейчас Дазаю — чуждому на сострадание и чужую боль — не хотелось пытать Саимото. Хотя протокол говорил о другом. Ну, он же сможет выдумать некоторые факты про его деятельность, верно? Вряд ли кто-то залезет к нему в мозг и проверит правдивость информации. Зато Гюро помрёт спокойно, не испытав больше боли по собственной глупости. — Хорошо. Я отпущу тебя к маме, — тихо произнёс Дазай в ответ на очередную мольбу, глядя на искажённое болью лицо. — П-пр-равда? — Саимото слабо поднял взгляд, полный надежды. — Да. Посмотри направо, — спокойно указал тот пальцем. Парень, тяжело дыша, послушно повернул голову. Его мутный от боли взгляд упёрся в серую стену. — …Мама… Пальцы Дазая уже легли на спусковой крючок. Выстрел.

***

Скрежет ручки по бумаге — единственное, что было слышно в кабинете. Тёмноволосый мужчина сидел за старым, широким столом, уставленным бумагами и вырезками из газет. Свет единственной лампы, подвешенной низко над столешницей, отбрасывал тусклое, направленное пятно, обрисовывая скупой овал его лица и белую прядь чёлки. На полях лежали досье, фотографии, обрывки донесений. Где-то сбоку — карта города, исполосованная нитями и пометками. Он аккуратно, без спешки, выводил строчки чётким, угловатым почерком, вписывая очередное имя в стройную систему наблюдений. В его лице не было волнения — лишь сосредоточенность, холодная, утомлённая. Информации на Агнцев не было никакой. Только отголоски слухов, которые не сильно были схожи с реальностью, но Рюноске усердно ловил даже это. Мотивацию работать подстегнуло и сообщение от наставника — Дазай-сан оповестил о ложном следе по трупам Агнцев и новой кличке рыжей овцы — Арахабаки, снизу подметив, что ждёт от Акутагавы каких-то сведений. Легко сказано. Вряд ли мафиози сможет найти на них хоть что-то нормальное, но боязнь встречи с разочарованным взглядом наставника… он хоть попытается. — Добрый вечер, Акутагава-семпай, — в кабинет тихой поступью зашла женщина. Она ступала прямо, в безупречном официальном костюме, что подчёркивал её выверенную сдержанность и деловую строгость. Блонд ровным полотном спадал вдоль лица, обнажая чёткие черты и высокие скулы. А карие глаза, обычно холодные и сосредоточенные, заметив перед собой Акутагаву, смягчились, — Ясуи просит аудиенции. — Нет, — с лёгким раздражением буркнул парень, — Я занят. — Мне… мне сказать ей, что вы на миссии? Рюноске отпрянул от документов, морщась от неприятного, резкого света, который беспардонно включила Хигучи. — Скажи ей, что я занят. — Ладно, — девушка досадно закусила щёку, — Как… как у вас продвигается расследование? — светлый взгляд Ичиё мимолётно скользил по бледному лицу, словно боясь быть замеченным. Хотя ассистентка и старалась быть незамеченной, но всё же Рюноске, почувствовав на себе изучающий взгляд, поднял голову. — Ноль информации, — ответил он коротко, с привычной льдинкой. — Я бы могла вам помочь… — Нет, Хигучи, я сам. Она заметно погрустнела. Парень, заметив это, лишь недовольно фыркнул: — Кто на этой неделе будет заведующим Информационного отдела? Она задумчиво взглянула в окно: — Имада-сан. — Отлично, можешь идти. Ичиё сделала шаг назад, грустно опустив голову. В любой момент, когда ей хотелось хоть чуточку дольше побыть рядом с семпаем — её присутствием всегда брезговали и прогоняли. Акутагава не спит неделями, не ест, всё время сидит за стопками бумаг и трудится, трудится, трудится. Помощи ничьей не принимает. Даже её. И Хигучи готова признаться самой себе открыто и без стеснения — она боится за него, настолько, что сама готова ринуться в пекло, лишь бы он не пострадал. Но Акутагаве всё равно, а она… Она в стороне.