Мы разные, но мы связаны.

***

— Эй, танцууй! Грохот музыки сотрясал стены, словно злобный пульс бьющегося в груди зверя, что давно сорвался с цепи. Свет резал пространство стробоскопами, превращая толпу в неразборчивую, пьяную массу дрожащих силуэтов — обрывки рук, коленей, волос, глянцевых губ, касаний без имён. Каждый извивался по-разному: под укороченными мини-юбками девушек мелькали вспотевшие бёдра, а парни всё время намеревались снять с себя верх, дабы продемонстрировать свой пресс. Воздух был густым от пота, табачного дыма и сладкого аромата чьих-то духов — тяжёлых, чужих, приторных. Он не вдыхался, он вгрызался в грудную клетку и плавно стелился по коже липкой исповедью ночи. Диджей, отгороженный пультом и холодным светом экранов, казался жрецом чего-то извращённо сакрального — он не смотрел на зал, не нуждался во взгляде. Он знал, чем кормить эту одержимую плоть. Бас был слишком сильным, чтобы просто слышаться — он входил в кости, пробивал позвоночник, вырывал последние мысли из головы, пока не оставалась одна команда: двигайся. Двигайся, пока не забудешь, кто ты. — Чуя, не стой как пень! — Юан, казалось, сама была частицей этого ритма — её тело умело извивалось в центре танцпола, каждая линия казалась слишком одновременно грациозной, сексуальной и полной жизни. Она вовсе не стеснялась. Хоть её лучшая подруга, Шелли, и выказала ей яркую степень стыда, пригвоздив девушку, словно нарисованной подложкой. Чуя, будто выпотрошенный наизнанку, стоял сбоку, по виду уже пьяно-готовый. Весь свой пыл на танцы он растерял ещё час назад, когда попытался переиграть Юан и измотать её в этом поединке. В итоге проиграл он, да ещё так вымотался, что стоять на ногах ровно не было возможным. А той — вообще «по барабану». Она как танцевала час назад, так и танцует сейчас. И ещё Накахару зазывает. — Ой, отвали, — пробубнил парень, локтями опираясь на барную стойку. «Лонг-Айленд» был выпит трижды, как лимонад, зато по голове бил знатно. И хоть его градус давал нотки веселья, словно от вкусной травки, но сейчас отчего-то Накахару не отпускало. Жадные, полные похоти взгляды, обращённые на него, не значили для него больше, чем лёгкого для собственного эго удовольствия, но сама мысль провести ночь с кем-нибудь из прилипчивых пьяных голов была сама по себе отвратительна, что было для него слишком странным. С первых же минут этой идиотской дискотеки, куда Юан затащила его почти насильно, прикрываясь благими намерениями «развеяться», взгляд Чуи, ведомый скукой и хронической нехваткой адреналина, начал методично выискивать в толпе потенциальные цели для интересного завершения вечера. Танцевать, пить и наслаждаться вниманием было делом одним, а провести горячую ночь с объектом вожделения было вовсе иным. Казалось бы, выбор был. И даже немаленький. Вот только, как всегда, Чуя, не отменяя своего каприза, везде находил одни, даже самые неважные минусы: американец в углу был эффектный, жаркий, загорелый, но, чёрт побери, ростом с грузовик. На его фоне Чуя напоминал себе несуразного школьника, который треснет от его напора быстрее, чем получит хоть какое-то наслаждение. Тёмная «шоколадка» с пятым размером груди и глазами цвета греха, что весь вечер яростно подмигивала Юан, оказалась лесбиянкой. А сероволосый очкарик из дальнего угла, на которого Накахара ставил последние ставки, надеясь, что он на самом деле тёмная лошадка в компании, двигался, как дерево, отчего, полагаясь на опыт, можно было сразу смекнуть один интересный факт — в сексе он будет таким же бревном. Оставался один — яркий, крашенный в пепельный блонд, невероятно харизматичный с небольшими тоннелями в ушах. Чуя даже позволил себе едва заметное движение языком по губам. Вариант, надо признать, был хорош. И, что редкость, без очевидных минусов. Умелое, пластичное тело говорило само за себя, а в придачу — этот ленивый, кошачий взгляд из-под тёмных ресниц… заставлял задуматься. Тело ныло усталостью, и, возможно, даже Чуя мог бы дать этому горячему мерзавцу владение над собой, дабы разгрузить себе мозг, но настроение почему-то не клеилось. Мысли в голове крутились, метались, будто в каком-то дьявольском пропеллере, не давая ни покоя, ни возможности остановиться хоть на чём-то одном. Ольракет, мадам Жазэль, какой-то Осаму Дазай… и, к чёрту его, этот Фёдол Достопьевский. Чуя слишком много думал об этом в последнее время. После неожиданной встречи с тем странным иностранцем в нём будто что-то перевернулось, и привычный мир покатился к чертям. Нет, сказать, что Накахара раньше не задумывался о подлой натуре Жазэль и её отвратительной алчности, было бы ложью. Он не раз прокручивал в голове разные, хоть и расплывчатые, варианты отступления на случай, если всё внезапно пойдёт прахом. Вариантов было мало, но несколько из них были спланированы идеально, отчасти даже слишком гениально и усердно для такой ситуации. Но всё усложнял один якорь — Агнцы. Чуя не мог вот так просто сорваться с места, исчезнуть в ночном тумане, бросив своих людей на растерзание Портовой мафии. Даже если большинство из его сомнительной банды вызывали у него куда больше раздражения, чем сочувствия. Люди были неблагодарны, жадны, жестоки, но это не отменяло его собственной ответственности, которую он возложил на себя сам. Десяток людей с разными судьбами, разными жизненными проблемами, идущие за ним следом и склоняющие голову под его словами. Это было хоть и грязное, неполное с шёпотом, сплетнями и осуждением, но доверие. Мако-сан выделялся из всех. Его ценность была выше, чем у остальных, и это замечали. Накахара берёг его, оберегал от ненужного риска, не подпуская близко к опасным делам. Каждый вопрос и упрёк в сторону доктора заканчивался гневным взглядом Главы и даже кулаками — другого способа показать превосходство и власть в этом месте не было. Либо ты сильнее и умнее, либо ты никто. Или изгой, как Хиро. С Юан и Ширасэ было проще. Их постоянное присутствие рядом с Накахарой не вызывало у остальных подозрений: они считались ближе к кругу доверенных, а значит, рангом повыше. Ширасэ был странным, со своими дурацкими идеями, но его вечные колкие фразы всегда умели пробить защиту и заставить двигаться дальше. Его слова, часто неуклюжие и обидные, подталкивали к действию куда быстрее, чем заботливое участие Юан. Юан же была мягче, светлее, добрее. Она умела любить и не стыдилась этого, умела показывать свою заботу, помогать. Рядом с ней Чуя будто расцветал, и в то же время раскрывался до самого нутра, обнажал то, что старательно хоронил под слоями злости и презрения. Именно это рождало в нём странный, горький стыд. Поэтому он часто убегал от неё. А она смеялась вслед. — Чуя, у тебя такое лицо, будто ты сейчас уснёшь! — хохотнула девушка. Она, вмиг оказавшись сзади парня, с силой хлопнула его по плечам, заставляя того отлипнуть от барной стойки. — Подъём! Накахара неопределённо промычал ей что-то в ответ, упираясь лбом в изгиб своего локтя. Фёдор скоро займёт место главы Ольракет, свергнув Жазэль. Возможно, у Чуи есть возможность подняться по карьерной лестнице и уместиться под его крылом, прячась от настырных глаз мафиози. но, опять же, вниз тянули лишь Агнцы. Возможно ли спрятать такое количество людей в одно мгновение без каких-либо мольб? Достопьевски не упустит шанс запросить услугу взамен на спасение стольких людей. И вряд ли его запрос будет прост. Накахара опять в ловушке, снова разрываясь между двумя огнями в попытках придумать один целый вариант без негативных последствий. Он один. Их много, но он один. — Чуя! Терпеть чужие визги дальше уже не было никаких сил. Сквозь злость парень злобно зашипел, медленно поднимая голову. Красные, мутные глаза с трудом сфокусировались на чужом блестящем от жары лице. Юан, надо признать, была чертовски хороша собой. Даже с её вызывающими розовыми волосами, которые Накахаре не раз приходилось подкрашивать собственноручно, эта девушка умела выглядеть органично и почти… нежно. Сейчас она склонила голову набок, изучающе глядя на своего обессиленного друга. — Ну ты и надудонился, — она хихикнула, аккуратно проводя пальцами по мокрым рыжим волосам, — пьяный жук. — Юаааан, чё тебе от меня надо? — Пошли со мной танцевать! — Чё? Нет, отвали, — он снова обессиленно рухнул на стол. Девушка смешно нахмурилась. — Так, встал быстро. — Нет. Неожиданные секунды тишины заставили Накахару удивиться. Хицудзи была самой упёртой женщиной в его жизни и одно он знал про неё точно: эта сучка никогда не отступит. И он, увы, оказался прав. В следующее мгновение чьи-то руки резко ухватили его под плечи, и с неожиданной, совсем неженской силой дёрнули вверх. Пьяный мозг не успел обработать происходящее, тело взметнулось, как тряпичная кукла, не понимая, почему мир вдруг перевернулся. Если бы не Юан, он бы с позором рухнул обратно на пол. Девушка привычно подхватила его, обнимая и одновременно удерживая от падения. В нос ударил аромат привычных цветочных духов. — Стой, стой…я сейчас блевану, — признался Накахара, жмурясь от летающей картинки перед глазами. — Опять? — послышался фырк. — Такое ощущение, что твой организм знает только функцию блевать в ответ на любую ситуацию. — Нет, Юан, я правда. Розоволосая тяжко вздохнула. Лицо друга перед ней и правда приняло зеленоватый оттенок, отравление алкоголем было заметно на глазах. — Хорошо, давай на улицу, — нежная рука аккуратно прошлась по взмокшему лбу. — Вставай на ножки, давай. Накахара всеми силами постарался сфокусировать взгляд. Картинка встала на место и дала шанс наконец опуститься ногами на землю. Знакомый сюжет в голове повторялся уже десятки раз: пришёл в бар, напился до рыгачки, забрала Юан, пошёл спать. Возможно, были исключения в виде быстрого перепихона, но в последнее время обычно высокое либидо упало с крахом, оставив хозяина размышлять о своём поведении в стыдливом ключе. Не то чтобы это глодало его слишком долгое время — скорее, это была минутка размышлений о морали собственных поступков, которую свою же этику потеряли давно. Накахара — нехороший человек. Мако-сан же говорил, что Чуя странный. Соотношение благих поступков с полностью аморальными давало сбой в оценке собственного «Я». Он охраняет поставки наркотиков, что убивают людей, но донатит в приюты. Чуя помогает бездомным, но грабил магазины. Помогал сбежать бродячим собакам от охотников и одновременно с этим поспособствовал увеличению влияния мадам Жазэль, что раньше занималась продажей детей. Доктор Мако говорил, что рассчитывать на оценку окружающих, способствующую потере собственного мышления, губительно. Что в мире, полном лжи и крови, нет точного понятия морали, и Накахаре не стоит рассматривать себя как потенциально ужасного человека: ведь он не убивал, не насиловал, не пытал. Видите ли, если Чуя сам оказался в ужасной обстановке тёмной стороны мира, то автоматически найдёт оправдания в своих провалах и схождениях с «правильного пути». Ведь он не виноват, что ребёнком попал во взрослый хаос. Легче быть эгоистом и перестать корить себя за худшее, когда перед тобой вопрос выживания. Когда Мако-сан в очередной раз читал мальчику нотации, замечая его грустное выражение лица, казалось, что он на самом деле проецировал свои поступки на него. Через свои слова, которые предназначались Чуе, фактически оправдывал его самого, ибо сам доктор не раз упоминал, что себя корит за что-то тоже. Юношеский разум рыжей головы внимал этим словам, как пчела пыльце: они успокаивали, помогали сосредоточиться и идти твёрдо вперёд, не задумываясь о последствиях, стараться сосредоточиться только на себе и забыть про других. Но природа Чуи оказалась совсем иная — болезненная, построенная на сострадании к окружению, высокой эмпатии и хрупкой психике. Сколько бы Мако ни старался — он не мог. Накахара видел его старания, так как сам по себе Курасава молчалив и закрыт, но, перебарывая себя, шёл на личные беседы с мальчиком, хотя это от него не требовалось. Однако должного эффекта не было. Чуя был неглуп. Он чувствовал. Если бы не жалость, Накахара бы давно вылез из собственноручно сделанного капкана. В пекло бросив Агнцев, парень улетел бы вместе с доктором во Францию и, чёрт его побери, забыл про Йокогаму как кошмарный сон. Но здесь — глупый и крикливый Ширасэ. Двоякая, но преданная Шелли. Джордан, спасавший его шкуру не один раз. Мечтающий сбежать из хаоса Хиро. Казуки… опекающий свою милую сестрёнку. И Юан. Наивная дурочка с таким же синдромом спасателя, как и у Чуи. «Сам собрал их вместе, воедино, дал надежду, привлёк внимание Портовой мафии — и сбежишь, птенчик?» Хриплый стон, больше похожий на предсмертный хрип, вырвался из груди Накахары, когда холодный ночной воздух ударил ему в лицо. Он зажмурился, словно от яркого света, хотя улица тонула в сизых сумерках раннего утра. Городской воздух, пропитанный запахом влажного асфальта, выхлопных газов и далёкого моря, показался ему бальзамом после спёртой табачно-алкогольной духоты бара. Нести на себе такую тушу это конечно было смелым испытанием, но девушка была крепкой, хоть и выглядела как тепличный цветочек: могла и долбануть кулаком в челюсть, отправив в нокдаун, а могла и погладить, ласково, с искренней любовью. Её рука снова коснулась волос Чуи, когда он задышал чаще, дабы не блевануть прямо здесь. Опять это ласковое касание. Накахара шмыгнул носом. — Ну вот. Видишь, ты не умер, — сказала она с довольной ухмылкой. — Моргание наблюдается, дыхание есть. Не зомби, уже прогресс. — Пока не уверен… Возможно, я уже призрак. Бродячий дух постыдной пьянки, — пробурчал Чуя, не открывая глаз. — Если ты призрак, то самый ленивый, которого я видела. Даже не стонешь, просто воняешь и шатаешься. — Спасибо, как всегда обнадёживающе. — Ох, да брось. С твоей любовью к драме тебя в театре ждали бы с распростёртыми объятиями. Ты бы мог играть «страдающее дерево» без репетиций. Чуя скривился, но уголки губ предательски дёрнулись. — Спасибо, Юан. Я ценю это… особенно сравнение с деревом. — Ну а что? Ты стоишь, молчишь, с лица считывается вселенская скорбь, а внутри — четыре литра дешёвой водки и мысли о бренности бытия. Очень артистично. Он тихо хмыкнул, плечи напряжённо дёрнулись. Юан это подметила. — Чуя? Что? — Я просто… — начал было он, но тут же остановился. — Неважно. — Вот опять! — Юан театрально закатила глаза. — «Неважно», «всё нормально», «оставь меня в покое» — да ты просто ходячая энциклопедия типичных реплик грустного персонажа. — Ты просто заядлая игроманка. — А ты глупый страдалец, снова решивший пофилософствовать у себя в голове на пике алкогольной интоксикации. Чуя выдавил из себя что-то наподобие смешка, но продолжать диалог не имел никакого желания. Да кто бы его спрашивал. — Чуя, что такое? — более напористым тоном спросила Хицудзи. Юан ждала, её пальцы все еще замерли в воздухе там, где секунду назад касались его растрепанных волос. Вопрос повис в внезапно сгустившейся тишине между ними. Тишине, которую тут же разорвал на части ледяной порыв ветра. Он пробился под кожу, заставляя Чую вздрогнуть всем телом, а Юан плотнее закутаться в легкую куртку. Воздух зазвенел от холода, словно натянутая струна. И как по заказу, чтобы добить, в эту ледяную звонкость врезался хриплый рёв мотоцикла. Кто-то лихо рванул по ночной улице. Накахара стоял, вжав голову в плечи, будто пытаясь спрятаться от ветра, от звука, от ее пристального взгляда. Глаза его были прикованы к какой-то трещинке на тротуаре. — Чуя? — повторила Юан, и в ее голосе уже не было прежней игривой колкости. Он поднял голову с усилием. Лицо в мертвенном свете фонаря напоминало маску из пепла — изможденную, с глубокими впадинами теней под глазами. Губы дрогнули, но не для привычного саркастического изгиба. — Я не уверен, хороший ли я человек, Юан, — тихо выдохнул он, боясь, что кто-то его услышит. Юан замерла. Её рука, уже инстинктивно потянувшаяся к нему, застыла в воздухе, затем опустилась. Широко раскрытые глаза отразились недоумением. — Что? — сорвалось шёпотом, но Чуя уже погрузился в поток, сдерживаемый годами и литрами дешёвого спирта. — Понимаешь… я-я не могу… — голос сорвался, стал хриплым от внутреннего напряжения. — Я не знаю правильно ли я поступаю, какой я человек и что делать. Каждый мой порыв заканчивается вопросом о морали… это стягивает, тошно, будто порубали и связали вместе… она со мной вечно. Он говорил стремительно, сдавленно, словно боялся, что пауза станет концом. Каждое слово вылетало хрипло, с надрывом, искажая его черты. Ветер снова завыл, закрутил вокруг них клубы пара от дыхания, заставил Юан прищуриться от резкости. Но взгляд её не отрывался от его лица, искаженного мукой самоуничтожения. — Чуя… — начало сорвалось с губ, но её перебили. — Порой мои мысли заходят слишком далеко, что наверняка и не знаю, думаю это я или Смутная печаль. Я плохой человек, Юан… я пытаюсь успокоить себя благими намерениями, но на деле давно мечтаю бросить всех и смотаться в Париж, потому что меня тошнит от всех и каждого! Розоватые глаза шокировано расширились от чужого откровения. — Вы все смотрите на меня так, словно я постоянный генератор идей, но на деле даже помочь мне не можете… Портовая мафия уже на пятах, в Ольракет скоро начнётся переворот власти, и меня снова хотят втянуть в это… А если я попрошу Достопьевского забрать вас, то хрен пойми, что он попросит в ответ и что он из вас сделает. И об этом думаю только я, ясно?! Все слепы и глухи, когда надо принимать важные решения, но когда оно принято — вы все не согласны! — Ты никогда не делишься своими мыслями, — попыталась оправдаться девушка, но её снова перебили: — А ты понимаешь, что сейчас происходит?! Ну скажи, Юан! Скажи, что сейчас происходит! Хицудзи, ошалело проморгавшись, сделала шаг назад. Она чувствовала, как по спине ползёт холодок. Этот человек был незнаком. — Понимаю… — Нихера ты не понимаешь! Юан нахмурилась. — А как мне понимать, если ты всегда молчишь и шлёшь меня во все четыре стороны, а? Накахара сполз по стенке вниз, усевшись на холодный бордюр. Рукой утёр пот со лба, закрывая глаза. — Как будто ты меня слушаешь. — А сейчас я что делаю?! — Не знаю. Она фыркнула. — Я даже не знаю, кто такой… Досто… Достопьяпьеский! А ты меня обвиняешь, что я ничего не слушаю. — Я тебя не обвинял, — хрипло ответил он. — Ты только что кричал так, что теперь вся улица знает о твоих тараканах в голове. Чуя замолк. Внезапная вспышка злобы так же быстро утихла, оставив его вымотанным и чертовски пьяным. А ещё — бессильным перед чужим гневом. Хицудзи имела такой же вспыльчивый нрав, но если Накахара мог в ту же секунду успокоиться, то она будет злиться ещё долго. Рядом помешкались. Парень почувствовал лёгкий толчок в плечо и поднял голову. Над ним нависала Юан, щекотно касаясь длинными розовыми волосами носа. Её розоватые от алкоголя щёки начали бледнеть благодаря прохладному ветру. У Накахары наверняка так же: погода поспособствовала тому, чтобы убрать пьяную пелену с его глаз и дать прийти в себя. Тем более вспышка агрессии, даже без учёта использования способности, слегка облегчила работу мозга. Почему-то дышать становилось легче, хотя мысли всё так же забивали голову. Юан, потоптавшись на месте, всё же решила сесть, уместившись на бордюре справа от друга. Её молчание затягивалось, но в итоге она решилась: — А теперь, — она вздохнула, — расскажи мне всё от начала до конца. Накахара помотал головой. — Ты ведь знаешь, что я большего не скажу. Юан снова вздохнула, будто смирившись. — Хотя бы кто такой Досто… ну, этот. — Достопьевский? Мы встретились с ним недавно. Информации о нём нет абсолютно. Говорят, что по национальности русский, связей у него много… да и не бедный. — Ну и? — Предлагал работать на него, так как узнал, что Портовая мафия охотится за мной. Понял, кто я, что работаю на Жазэль… от этого мне ещё страшнее стало, Юан. — Он знает, что ты Глава Агнцев? Откуда? Чуя пожал плечами. — Наверное, эта тварь Жазэль по пьяни разболтала. Скоро меня найдут. — Может, только он знает. Не нужно быть таким параноиком, Чуя. — Он, потом ещё кто-то, и ещё… Она снова толкнула его в плечо с явным неодобрением. — Да что с тобой, Юан? Ты такая беззаботная. Этот мужчина пришёл и явно мне сказал, что он кокнет Жазэль, и поэтому другого выхода у меня нет, кроме как пойти на работу к нему. Это был явный намёк и, быть честным, единственный выход из этой ситуации. Власть Ольракет падёт, придёт новая. Слив информации неизбежен, как и моя поимка. Поймают меня — вам конец. Или наоборот… Кого-то из вас засекут — и сразу выйдут на меня. — Ты, — она опустила голову, нервно жуя щеку. — Ты не знаешь будет ли так. — Знаю. Его голова медленно опустилась на чужое плечо. Плечо Юан было тёплым и пахло чем-то домашним — может, её шампунем, может, её терпением. Чуя зажмурился, его дыхание было прерывистым, губы бескровными и сухими. От него тянуло перегаром и сладковатой горечью чего-то нездорового, но Юан лишь сильнее прижала его к себе. — Всё выйдет, Чуя, — прошептала она, и голос её, обычно такой звонкий, сейчас был тихим, как колыбельная. — Всегда же выходило? Вспомни… — её пальцы осторожно водили по его виску, сметая липкие пряди. — Ты же у нас самый хитрый. Самый умный. Голова работает… как швейцарские часы, только куда сложнее. Чуя тихо шмыгнул носом. — Кто смог обвести вокруг пальца Шрамов с их вечными засадами? Кто Портовых на их же территории переиграл? Кто Гильдии такие сети поставил, что они сами в них запутались? И Правительство… — она улыбнулась, словно говорила о своих достижениях. — Да они до сих пор не понимают, как ты умудрился контракт тот провернуть. Весь район только об этом и шептался. Ещё и их цепных псов — как щенков повесил. Они теперь боятся тебя, Чуя. Боятся. Чуя глухо крякнул, пытаясь отстраниться, но сил не было. Его голова лишь тяжелее легла на её плечо. — Не смогу… — выдохнул он, и это было похоже на стон. — На этот раз… не выгорит… — Выгорит! — парировала Юан с внезапной резкостью, но тут же смягчила интонацию. Её рука снова легла на его волосы, успокаивая. — Просто руки не опускай. Вот и всё. Ты слишком много берёшь на себя, слишком много копаешься в себе после каждой… ну, мелочи. — Она наклонилась, стараясь поймать его опущенный взгляд. — Слушай, вчера Казуки… ну, ты знаешь, какой он обычно, бука. А вчера — светился! Как фонарь на маяке. Получил, наконец, свои кровные с той поставки, которую ты провернул. Заплатил за операцию Ли. Всё, закрыл вопрос. Ли будет в порядке. Это — твоя заслуга, Чуя. Твоя голова, твоя схема. Она замолчала, давая словам проникнуть сквозь алкогольную муть. Потом добавила, ещё тише, почти шёпотом: — Перестань винить себя за каждую пылинку. Ты — не груз, ты — наша опора. Твои поступки, про которые ты сегодня говорил… они спасают. Понимаешь? Все в банде знают это. Все видят, какой ты чертовски умный. Потому и завидуют — тихонько так. Потому и не лезут к тебе с дурацкими вопросами по планам. Зачем? Они надеются, что у тебя в голове уже всё просчитано: все ходы, все лазейки. Они полагаются на тебя. И это не давление, Чуя, это… доверие. Самое высокое. Чуя кивнул. Медленно, едва заметно. Его веки дрожали. Внешне — согласие, покорность даже. Слова Юан, как тёплые камни, ложились на его израненную душу, но не согревали, а лишь подчёркивали ледяную пустоту внутри. Она хвалила его ум, его прошлые победы, незаменимость. И каждое слово — «умный», «хитрый», «провернул», «просчитано» — било по нему, как молот. Потому что за ними стоял невыносимый груз: «они полагаются». «Они надеются». Именно это слово, это проклятое «надеются», прозвучавшее в её речи, как гонг в тишине, и обрушило всё. Не «верят», не «знают», а именно — «надеются». Надежда — она хрупкая. Её можно обмануть. Её можно не оправдать. И тогда… тогда все эти хвалёные мозги, все эти «лазейки» и «провернутые поставки» окажутся прахом. А он — тем, кем он себя сейчас и чувствовал: жалким, трясущимся от тошноты и страха неудачником, который подвёл всех, кто на него… надеялся. — Юан. — Соберись, Накахара. Я помню тебя, бухого в хлам, перед операцией на складе у станции Нодзимакоэн. А ты себя помнишь? Сидел угрюмый два дня. Я знаю, что тогда ты думал так же, как сейчас. — Это не одно и то же, — попытался спохватиться Чуя, понимая, к чему она клонит. — Нет! Мало того, что тогда ты был раненый, с простудой, из-за Шрамов, но это не помешало тебе придумать самый безумный и одновременно гениальный план в моей жизни! — громко сказала Юан, перед тем, как потянуть его за руку вверх, заставив встать на ноги. Парень закряхтел, почувствовав снова приступ тошноты, но не сказал ничего против. Ноги от такого положения давно затекли и требовали смены позы, а Хицудзи в каком-то смысле решила всё за него. — Ты, да, ты! Ты заставил воевать Цикад против Цикад, обхитрив мафиози и скосив достаточно большую часть их скота. Просто представь их лица, Чуя! Разве обычный человек, коим ты себя считаешь, смог бы такое сделать за один день? Переманить и запудрить мозги кучке неглупых мужиков, дать им в руки оружие и послать в портовский склад? Но этой гениальности и тебе мало было, так ты ещё продумал, если что-то пройдёт не по плану то задействовать способность Эрена! Он не только тебя спас, но ещё и пырнул ножом какую-то важную шишку, верно? Ты сам говорил! — нежные руки аккуратно легли на его щёки, розовые глаза глядели точно в голубые. — И думаешь об этом не говорят сторонние люди? Люди плетут сплетни, называют тебя новым королём. Думаешь, когда ты уже смог сотворить такое, то не найдёшь выхода сейчас? Чуя отвёл взгляд. — Юан, я убил Эрена. Он не должен был умирать. Я обещал ему. — Плевать на него! — Хицудзи хлопнула его по щекам. — Главное, что мы живы. На остальных плевать. Ты понял, Чуя? Пле-ва-ть. Парень рвано вздохнул. Он не чувствовал эту ситуацию достаточно правильной, отчего в душе некомфортно скреблось. Юан говорила одновременно правильные вещи и неправильные — казалось, что ему моют мозг. Перед глазами вдруг вспыхнула картинка — такая знакомая, будто не память, а продолжение сна, оставшегося с ним после пробуждения. Всё тело на миг сжалось, отозвалось резью в груди, как будто оно само вспомнило раньше, чем разум. Огненное пекло под ногами. Воздух густой от едкого дыма, что щипал глаза, прожигая горло. Всё вокруг казалось зыбким, смазанным — словно мир горел не только снаружи, но и внутри. Из мглы, прорезанной хаотичными всполохами света, на него смотрели десятки лиц — перекошенных, злых, напряжённых до предела. Те, кто пришёл его ловить. Они не сдерживали себя. Нападали хищно, без пощады, со звериным упорством, будто каждый из них имел личный счёт к нему. Сгустки силы рассекали воздух. Удары разрывали улицу. Один за другим, мафиози с боевыми способностями бросались в атаку, и казалось, ещё секунда — и его настигнут. Сорвут с высоты. А после разорвут и кинут остатки в самое сердце Портовой мафии. Но среди всех был один, кто цеплялся в сознание Чуи особенно ярко. Акутагава. Он не просто выделялся — он выжигался в памяти. Неуловимый, как тень, резкий в каждом движении, он двигался с такой беспощадной уверенностью, что всё вокруг казалось застывшим. Его силу невозможно было не заметить — и невозможно было не бояться. Каждый раз, когда чудовищная пасть его способности раскрывалась в тьме, выныривая из небытия, Чуя чувствовал, как леденеют пальцы на руках. Как инстинктивно хочется отступить, отпрыгнуть, подняться ещё выше — туда, где хоть иллюзорно, но безопасно. Акутагава не просто дрался — он охотился. На Чую. Именно из-за него Накахара то и дело взмывал вверх, уворачиваясь, сбивая дыхание, срываясь в панике — лишь бы не оказаться в радиусе действия этого жуткого, зубастого ужаса, который рос из воздуха и пытался схлопнуться на его теле, как западня. Ему казалось, что ещё немного — и он не успеет. Был ещё один образ — отстранённый от самой схватки, словно нарочно не вмешивавшийся, но оттого не менее зловещий. Его фигура, высокая и напряжённая, как струна, едва различалась в мареве пыли и дыма. Он стоял почти незаметно — притаившаяся угроза, которую не замечаешь до самого конца. Но Чуя, будто по чьей-то чужой воле, всё же посмотрел в ту сторону. Мгновение — и взгляд сковал его. Сбитый бензиновой бочкой, которую он уже сто раз проклял, Чуя испытал эффект чужого взгляда особенно остро. Жёсткий, прямой, лишённый малейшей тени страха. Остальное будто бы исчезло: пыль, звуки, даже крик, сорвавшийся где-то справа. Остался только он — мужчина в тёмном элегантном костюме, сдержанно стоящий в глубине строя мафиозных пешек, как дирижёр в тени сцены. Вроде бы не атаковал, не отдавал команд, но присутствие его было ощутимее, чем удары. Возможно, это было шестое чувство или предчувствие, обострённое на фоне общей бойни, но Чуя сразу понял: именно он — главное лицо на этом поле — спокойный, сосредоточенный, с бинтом на одном глазу и оскалом, который не спешил исчезать с губ. Его взгляд был похож на прицельный выстрел, уже нашедший свою цель. Накахара ощутил тогда, как в нём поднимается волна раздражения. Хотелось сбить с него эту самоуверенность, стереть с лица это ленивое, насмешливое выражение — вогнать в грязь, разрушить холодное превосходство, что сквозило в каждом движении. Но всё пошло не так. Чуя до сих пор не мог точно сказать, в какой момент допустил ошибку. Где потерял долю секунды, где позволил себе оплошность. Всё произошло слишком быстро. Только что он был на высоте, парил, увертывался от атак, держал темп… и вот — этот бинтованный шакал уже оказался рядом. Тот миг врезался в память, как порез по коже. Мафиозная шишка, оказавшаяся эспером, имела достаточно интересную способность, от которой Чую при каждом воспоминании пробивало в дрожь: он умел замораживать чужие способности. Накахара ощутил, как его собственная сила — могучая, тяжёлая, гулкая в голове, словно барабан — вдруг исчезла. Исчезла полностью. Она словно выпала из него, вытекла, оставив только обнажённое, уязвимое тело. Чужая способность. Оцепенение пришло не сразу. Сперва была злость — яростная, кипящая в груди. Потом — удивление. А потом… что-то иное. То, чего Чуя никак не ожидал. Без Арахабаки в голове стало на удивление… тихо. Ни шороха силы, ни напряжения. Пусто. Свободно. И даже — приятно. Всё его тело на миг расслабилось, будто волна прохладной воды смыла с него все цепи. Он почти ощутил облегчение. Захотелось просто упасть, закрыть глаза, ощутить эту странную, почти нежную тишину внутри. А потом — страх. Пронзительный. Оцепеняющий. Настоящая паника, такая, что сжимает внутренности до боли. Взгляд этого мужчины — темнеющий, плотный, изучающий, как взгляд охотника — заставил сердце Чуи забиться куда быстрее, чем в бою. Он чувствовал себя добычей, подобно лани, взмолившейся о скорой смерти. От страха Накахара мало запомнил его внешность. Только примерные черты. Тёмные волосы, повязки на теле — и глаз: глубокий, карий, в котором не было ни ярости, ни яркости, только ледяное, обволакивающее спокойствие. Мужчина был красив. Накахара знал: тот мужчина получал настоящее удовольствие. Почти кайф — от ощущения контроля, от того, как Чуя замер, дрогнул, как он был близок к полной капитуляции. Но этот бинтованный мерзавец просчитался. Потому что у Чуи был план. Последний. Рискованный. Он держался за него, как за спасательный круг в штормовом море. Эрен. Он не должен был умирать. Не должен был быть брошен. Но зачем-то ему взбрело в голову пожертвовать собственной жизнью ради Накахары — и… Чуя был предельно ему благодарен. — Чуя, ты слышишь меня? Ты завис опять. Накахара медленно проморгался. — Да. — О чём ты, чёрт побери, опять думаешь? — Меня тошнит. — Чуяяя? Не придуривайся! Парень прижал руку ко рту, имитируя рвотный позыв. Юан сразу же отскочила. — Я с тобой по душам разговаривала, а ты от этого рыгать собрался?! — Слушай, я не думаю, что это от наших разговоров… — он согнулся. — Но я сейчас блевану!.. — Фу! Фу! — она захохотала, но вмиг отвернулась, когда заметила не очень лицеприятное зрелище чужих страданий. На фоне послышались характерные звуки. — Ой, Чуя! Не на порог только! Не на порог! Нас хозяин бара отмутузит! — Я скажу, что это ты нарыгала… — Тебе не поверят, ты весь зелёный. Давай я Кайто позвоню, он поможет… — она порылась в кармане в надежде отыскать телефон. — Нет! — запротестовал Накахара. — Почему? — Мако-сан с ним, не надо. Она озадаченно похлопала глазами. — И что? — Я, конечно, понимаю, что ты по любому поводу хочешь позвать Кайто, но… — он замолк. Вероятность того, что Кайто на самом деле не с Мако, а с Шелли, явно превышала, но говорить это подруге сейчас не хотелось совсем. Голова трещала, ему только что прочитали нотацию, которая, честно, не дала никакого особого эффекта, только лишь усилила самобичевание, и ему не хватало ещё чужих слёз и визгов о измене. Нет, не сейчас. — …но, если Мако-сан узнает, что я опять пил, то придушит мгновенно, — на ходу придумал он. Юан доверчиво склонилась и потянула его в сторону, подальше от вонючего места. — Пошли тогда домой. Чуя одобрительно кивнул, позволяя девушке приобнять себя за плечо. Начинало холодать, и свежий воздух, как тонкий вдох зимнего рассвета, осторожно проникал в затуманенный, опьяневший разум, помогая ему обрести ясность посреди бурлящего хаоса мыслей. В этом преходящем мгновении время словно замедлило свой бег, растворившись в мягкой прохладе, обволакивая всё вокруг тихим, задумчивым светом. Аромат цветочных духов, исходивший от Юан, наполнял его ноздри нежной свежестью и тёплой ностальгией. Она была рядом всё это время, хотя Чуя и пытался протестовать и утверждать, что на самом деле он может идти сам, но девушка не слушала. Остановившись на мгновение, он понял, что Юан не обязана была тягаться с ним, но почему-то это делает. Его мысли, спутанные и неуклюже пытавшиеся скомпоноваться в осмысленные образы, вновь обрели порядок под влиянием тихого голоса Юан и спокойного мерцания огней городских улиц. Чуя почувствовал, что обязан что-то сказать. Хотя бы что-то. — Спасибо, Юан. Она обернулась, с вопросом склонив голову. — За что? — За твои слова. — Я всегда рада тебе помочь, Чуя, ведь ты — наша надежда и опора, — она улыбнулась. — Я надеюсь, что тебе стало лучше. — Да, — соврал он.

***

В кабинете было душно. Возможно, затхлый запах был из-за того, что помещение давно не проветривали, но почему-то Дазаю было абсолютно плевать на этот фактор, до того момента, как его голова начала неистово кружиться. Этот затхлый запах настойчиво преследовал каждый вдох, но Дазай, погружённый в собственные мысли, не придавал ему значения. Он давно научился игнорировать мелочи, особенно когда внутри творился куда больший хаос. Пересилить себя было трудно, но мужчина всё же нашёл силы встать с кресла и пройти к окну, открывая его навстежь. Свежий воздух ворвался внутрь, с шелестом задевая шторы и ударяясь в лицо прохладой. Голова неожиданно прояснилась. Будто кто-то щёлкнул выключателем в темноте — всё лишнее отступило. Боль ушла, как будто и не приходила. Только лёгкая дрожь в пальцах от недосыпа. Осаму потянулся, приятно хрустнув, затвердевшими от одной позы, позвонками. Хоть голова прояснилась, но в груди всё также плескалась большая доза адреналина. Всеми его бедами был тяжёлый нрав Мори. Казалось бы, ещё совсем недавно он сидел в кабинете, сквозь сжатые зубы выслушивая гневные упрёки наставника при свидетелях, в присутствии самой невыносимой женщины в его жизни. Причиной позора, разумеется, стали эти проклятые Агнцы. Точнее, один конкретный — наглый, дерзкий, рыжий щенок, который, похоже, забыл, где его место, и слишком увлёкся игрой во взрослого. А потом всё резко изменилось. Лично Босс, собственной холодной персоной, внезапно появился в кабинете Правой Руки — редкость, равная чуду — и сухо сообщил о смене приоритетов. Охота на Агнцев, к его недоумению, приостанавливалась. Лишь толстая папка, с глухим ударом легшая на стол, стала единственным аргументом в этом разговоре. После чего Мори развернулся на каблуках и исчез, будто и не было его. Удивление вскоре сменилось глухим раздражением. Дазай сжал челюсти, сдерживая возмущение. Он не имел права задавать вопросы — Правой Руке подобает лишь молча склонить голову и исполнить приказ. Всплеск досады едва не сорвался скрежетом зубов, но и его он подавил. И интересно и глупо одновременно: его одержимость поиском Главы Овец была настолько крышесносной, что мужчина был готов днями и ночами сидеть над их поиском, что в итоге поспособствовало бы поимке, но Огай, как всегда, имел другие планы. Настроение Босса не предугадать, а понимать его Дазай не имел никакого желания. Если бы ему дали свободу действий и время — рыжий ублюдок давно бы был в его руках. Но как только Дазай понял истинную причину, по которой Мори столь резко изменил курс и отвёл силы от Агнцев, весь гнев, бурлящий в груди, моментально угас. Смерть Небожителей. Сама эта фраза отдавалась ледяным эхом где-то в глубине сознания. Они были проклятием ещё с тех пор, как Мори впервые ступил на трон Портовой мафии. Постоянная угроза, висящая над организацией, как лезвие гильотины. Иностранные террористы, лишённые идеологии и морали, сотрудничали с кем угодно — будь то коррумпированные полицейские, военные, врачи или чиновники из самых высоких эшелонов власти. Деньги решали всё, и у них их было в избытке. Финансирование росло с пугающей скоростью, что делало сопротивление почти невозможным. Их любимая тактика была проста: охота на эсперов. Пойманных переправляли на теневые аукционы, как трофеи, где способности стоили дороже человеческой жизни. И всё же даже этого им оказалось мало — со временем они начали покушаться на чужое. Портовая мафия долгое время не вмешивалась, но ситуация изменилась, когда стали исчезать их люди. Потенциальные эсперы, которых Мори метил как будущее «ценное имущество», начали пропадать один за другим. Именно тогда и появился интерес — холодный, смертоносный интерес, означающий только одно: Пора уничтожить источник проблемы. Это было первое по-настоящему серьёзное задание в жизни Дазая. Тогда ему едва исполнилось шестнадцать — юный, дерзкий, ленивый до безобразия, с характером, который доводил до белого каления даже самых терпеливых. В глазах Мори он был всего лишь подчинённым с сомнительным темпераментом и пугающим влечением к саморазрушению. Больничная палата давно стала для него вторым домом, и сама мысль о работе в мафии вызывала у него либо зевок, либо насмешку. Выслеживать, шпионить, собирать информацию, вести переговоры, заключать сделки — скука смертная. Единственное, что действительно доставляло ему удовольствие, — это ломать и пытать. В этом он был искренен, почти по-детски увлечён. Остальное — не его. Чтобы хоть как-то пробудить в ученике интерес, Мори пообещал ему место в Исполнительном комитете — а это значило свободу. Полномочия. Возможность делать, что хочется, и как хочется. Дазай согласился. Лучше бы не соглашался. События четырёхлетней давности навсегда оставили след в его памяти. Яркий, болезненный, как ожог. — Чёртов Фёдор Достоевский, — процедил он сквозь зубы, медленно вращая в пальцах чёрную ручку. Память вновь и вновь возвращала его к одному поступку — тому самому, что разрушил последнюю ниточку между ним и тем, кто когда-то был другом. И, как бы он ни пытался отмахнуться, где-то глубоко внутри вспыхивали два чувства, почти забытые — стыд и сожаление. Когда-то давно они были ему чужды, но теперь в определённые минуты всё-таки просачивались сквозь равнодушие. Делла. Лицо мимолётно помрачнело. Он коротко выдохнул и с раздражением хлопнул себя по щекам, отгоняя наваждение. Неважно. Было — и прошло. Ты мертва. Мертва, Делла. Это не моя вина. Он вернулся к столу, тяжело опустился на край стула и вновь склонился над отчётом. Согласно сведениям Имады, их главного информатора, появление Фёдора и его последователей в Йокогаме пришлось на весну. Всю тёплую пору они затаились, как пауки в центре сети, и только к лету их торговая паутина начала разворачиваться. Подозрительно тихо и быстро. Это настораживало. Дазай сверился с тем, что знал. Активность совпадала с бурным ростом другой банды — Агнцев. Он знал их досье наизусть, как молитву, повторяемую перед сном. Хоть группировка и зародилась ещё зимой, сразу после новогодних праздников, подобное совпадение не могло быть случайным. Возможно, между ними и Фёдором существовала скрытая связь. И если удастся докопаться до одного — второй тоже даст трещину. Рыжий мальчишка уже успел наделать много шума в преступных кругах города, громко заявив о себе. Было бы не удивительно, если бы Фёдор, как падальщик, не заинтересовался дерзким Агнцем. Но если это действительно так — Дазай обязан помешать. Потому что если Фёдор доберётся до него первым, рыжего спрячут. Закроют. И тогда достать Главу будет почти невозможно. В отчёте значилось, что деятельность «Смерти Небожителей» пересекалась с недавними всплесками активности токийского подполья — уж слишком щедро за последние месяцы потекли туда финансовые потоки. Однако этот пункт был немедленно вычеркнут. Лишь несколько человек знали о существовании «Агнцев» и об их возможной связи с этой аномалией. Имада в этот список не входил. Дазай откинулся на спинку кресла, устало прикрывая глаза. Он чувствовал, как сквозняк, проходящий по полу из щелей в стенах, раздувает подол его плаща. Хотелось курить. Раздался стук в дверь. Он неохотно повернул голову, уже предугадывая, кто стоит по ту сторону, и вяло мотнул головой. — Входите. Однако вместо ожидаемого Акутагавы, в кабинет вошла женщина. На ней был деловой костюм: безупречно белая рубашка, выглаженная до блеска, расстёгнутая на три пуговицы в районе груди; узкая чёрная юбка и высокие каблуки. Плавно ступая на лакированных шпильках, она, как бы машинально, пригладила задравшийся край юбки и, прижимая к себе кипу бумаг и кружку с горячим кофе, приблизилась к столу. Её глаза — тёмные, как пуговки, чуть сощурились в мягкой, выученной улыбке, когда она поймала на себе взгляд Дазая. — Добрый вечер, Дазай-сан, — приветливо произнесла она, кокетливо поправив выбившуюся из причёски прядь. — Добрый, Ясуи-сан, — он скользнул взглядом вниз, на её юбку, которую она, заметив его внимание, подтянула ещё выше, будто нарочно выставляя напоказ нежную линию бедра и даже выше. — Это что? — кивком он указал на принесённые ею документы. Она деликатно положила бумаги на стол. — Хироцу-сан попросил передать это вам. Он сказал, что это касается сегодняшней транспортировки груза 7А789, — Ясуи прикусила губу, но её жест остался незамеченным. — Хорошо. Дазай придвинулся ближе, чтобы рассмотреть документы. Женщина осталась стоять рядом, ожидая. — Где Акутагава? Ты его нашла? — Нет, Дазай-сан. К сожалению, я не смогла его найти. Возможно, он занят каким-то срочным поручением. Он замер, вглядываясь в одну точку. — Он тебе говорил? — …Я предположила, — неловко вымолвила она, выдав себя нервным смешком. — Гин-чан где? При этом обращении на её лице едва заметно дрогнули брови. Казалось, она хотела что-то возразить, но сдержалась. — Заболела. Коё-сан разрешила ей взять выходной. — Ясно, — пробормотал он, делая глоток из принесённой кружки, и снова уткнулся в отчёт. Ясуи стояла рядом, колеблясь. Её губы то приоткрывались, то сжимались, будто она собиралась задать вопрос, но что-то удерживало. Наконец, он поднял взгляд. Его лицо было бесстрастным, холодным, как лист стекла. — Ты можешь идти. — Дазай-сама! — голос её вдруг повысился, нарушив обычно сдержанную манеру. Она шагнула ближе и робко коснулась его предплечья. Щёки Ясуи заметно порозовели. Осаму перевёл на неё взгляд, не выказывая ни раздражения, ни интереса. — Я… я-я… не хотите ли вы провести со мной в-время? — её голос предательски дрогнул. Она смущённо заиграла с локоном, обвивая его пальцами. Девушка приблизилась, чуть ближе, чем позволяли рамки приличия. Её тонкие пальцы скользнули по его руке, перебравшись с запястья к ладони, осторожно касаясь бинтов ногтями. Не встретив сопротивления, она позволила себе больше — рука переместилась на плечо мужчины, затем чуть выше, приоткрывая ткань и касаясь его ключицы. Взгляд Дазая потемнел. Они давно работали в некой неформальной гармонии: Ясуи была незаменимой секретаршей, остроумным помощником, ловким посредником, а в моменты — и любовницей. Она знала, как влиться в любой его каприз, как уловить перемену в голосе, как угодить. Ради него она отказывалась от многого, жертвовала личным временем, пренебрегала собой. Порой даже — устраивала сцены ревности. Один раз подралась с другой девушкой. Этот эпизод едва не стоил ей работы, но Дазай замял дело. Она решила — это был жест влюблённости. Он же просто не хотел терять удобный источник эмоционального сброса. Но сегодня ему было не до неё. Почему-то в голове стоял образ рыжего оборванца с голубыми глазами и смешными веснушками. — Ты можешь идти, — холодно бросил он, стряхивая её руку с плеча. Ясуи сникла, но покорно кивнула, скрывая обиду. Повернулась, направилась к двери, на ходу поправляя юбку и снова став почти невидимой. Дверь за ней мягко захлопнулась, оставив Дазая в одиночестве.