Мы разные, но мы связаны.

***

Когда Акутагава вышел из душного, пропахшего сигаретами помещения, мир встретил его тяжёлым, хмурым небом. Казалось, что само небо решило излить на город всю накопившуюся за лето усталость: первые крупные капли ударили в плечи, в волосы, в тёмное пальто, и мгновенно превратились в тонкие струйки воды, стекающие по ткани. Воздух наполнился сыростью, тяжёлым запахом мокрого асфальта и глухим гулом грома, что сотрясал землю где-то вдалеке. Рюноске замедлил шаг. Гулкие удары грозы резали слух, и каждый раскат отдавался в висках, усиливая и без того мучительную головную боль. В груди неприятно кольнуло. Ему было ясно: тело на пределе. Три часа сна за последние сутки, непрерывные поиски, бесконечные допросы, следы, которые оказывались ложными… Всё это разрушало его быстрее, чем он хотел бы признать. И всё же Акутагава упрямо гнал прочь мысли о слабости. Он мог бы позволить себе на секунду признать очевидное: в таком режиме он скорее загнётся, чем найдёт хоть какую-то зацепку об «Агнцах». Но признание этого было бы равносильно поражению. А поражение он не мог позволить себе даже во сне. И всё же, какой бы сильной ни была его воля, избавиться от назойливой мысли о разочаровании наставника не удавалось. Дазай-сан… его взгляд, полный ленивой насмешки, короткие замечания, что ранили острее ножа, манера бросать слова равносильные приговору. Всё это жгло, гнало вперёд, давило с такой силой, что Рюноске втайне сам от себя трясся — не от холода, а от страха. Он знал: наставник не простит слабости. Никогда. Если он не принесёт ничего стоящего, то наказание последует мгновенно. Его сомнут, размажут по асфальту, сотрут в пыль быстрее, чем он успеет открыть рот и выдавить хоть какое-то слово оправдания. Акутагава не называл это одержимостью. Для него это было иначе: отчаянная, болезненная зависимость от чьего-то признания, от тени холодного, но неизменно манящего одобрения. Он бился, словно в агонии, стоит лишь подумать, что однажды его может постичь судьба отвергнутого. Сердце сжималось, дыхание сбивалось, и страх захлёстывал, холодя каждую жилку — ведь он понимал: без помощи Дазай-сана он, возможно, не справится. И всё же продолжал искать. Рыжий ублюдок. Прошёл месяц с того дня, как Гин обмолвилась о возможной связи Эйса и Ольракет. Целый месяц, полный бессонных ночей и лихорадочных поисков. И всё, что он имел спустя это время — пустота. Абсолютный ноль. Две недели он шёл по этому следу. Две бесконечно долгие недели, и результат оказался ничтожным. И вчерашний разговор с Имадой стал последним ударом. Этот человек, опытный информатор, на которого Акутагава возлагал надежды, встретил его спокойным, почти скучающим взглядом и сообщил: обо всём уже известно. Дазай-сан был здесь раньше. Он лично всё рассказал, объяснил, расставил акценты. Для Акутагавы же это означало только одно: если он попытается просить помощи у Имады, вся его слабость немедленно станет достоянием наставника. И тогда… всё будет кончено. Акутагава медленно выдохнул. Дождь усиливался, струи стекали по лицу, смешиваясь с потом и почти заслоняя взгляд. С правой стороны, сквозь пелену дождя, мелькнула неясная тень, быстро приближавшаяся к нему. Рюноске резко обернулся. Сквозь серую пелену он различил фигуру — и в следующее мгновение перед ним предстал Тачихара. Его одежда была мокрая до последней нитки, волосы, медные и тяжёлые от дождя, прилипали к лицу и шее, придавая ему слегка взъерошенный, дикий вид. — Дарова, — легко бросил он. — Ты чё тут делаешь? Акутагава, привычно нахмурив брови, сделал шаг назад, желая увеличить расстояние между ними хотя бы на пару шагов. — Тебе-то какая разница? Тачихара фыркнул, не впечатлённый таким приёмом, и сделал шаг вперёд. Вода заструилась по его плащу, а сапоги с хлюпаньем врезались в лужи. — Придурок, да ты кашляешь уже неделю, еле на ногах держишься и всё равно таскаешься под этим проклятым дождём, — с раздражением начал он, но Рюноске даже не дослушал. Его лицо оставалось закрытым, а шаги уверенными. Он развернулся и двинулся дальше, игнорируя его голос. — Эй! — окликнул Тачихара. — Отвали, — бросил Акутагава, не оборачиваясь. — И без тебя дел выше головы. Мичизу не сдавался. Его шаги стали увереннее, и вскоре он снова оказался рядом. — Да ты мокрый насквозь, как дворовая псина! — сказал он, в голосе сквозила досада. — Заткнись, — отрезал Рюноске с раздражением. — Исчезни с глаз моих. — Нет, — возразили ему в ответ. — Я не уйду! Словно в ответ на его упрямство, плащ Акутагавы ожил: тёмное полотно дрогнуло, и из глубины, как из самой тьмы, вырвался Расёмон. Он с яростным рыком метнулся к Тачихаре, лапой рассекая воздух угрожающе близко от его лица. Любой другой уже давно отпрыгнул бы назад, но Мичизу, будто привыкший к безрассудным выходкам коллеги, увернулся ловко, шагнув в сторону, и продолжил идти рядом, не проявив и тени страха. — Я ведь помочь хочу, — сказал он неожиданно мягче, и это заставило Акутагаву остановиться. Он резко повернул голову, вглядываясь в глаза Тачихары. Те были открытыми, уверенными, без насмешки и лишней издёвки. — Что? — Я говорю, что хочу помочь, — повторил тот спокойно, чуть понизив голос. — Ты целый месяц как тень ходишь. Как мумия, честное слово. И поверь, я догадываюсь, с чем это связано. Акутагава сжал губы, отводя взгляд. — И с чем же? — в его голосе прозвучала холодная недоверчивость. Тачихара шагнул ближе, понизив голос до шёпота, так что его слова почти тонули в шуме дождя. — «Агнцы». Рюноске замер. — Ты ошибся, — отрезал он, намереваясь обойти его и двинуться дальше. Но путь оказался перекрыт: Тачихара встал прямо перед ним, не позволяя пройти. — Не ошибся, — упрямо сказал он. — Дазай-сан наверняка запряг тебя искать их, и я знаю, что ты охотишься за их Главой. И да, — он сделал паузу, глядя прямо в глаза, — поверь, я могу тебе помочь. Акутагава нахмурился, моргнув тяжёлыми, чуть помутнёнными от усталости глазами. «Откуда он узнал? Кто ему сказал?» В голову сразу пришла единственная мысль. — Это тебе Гин сказала? — холодно спросил он. — Нет! — слишком быстро ответил тот, и лицо его в тот же миг вспыхнуло румянцем. Не сложно было догадаться, что он соврал. Ибо вряд ли он где-нибудь узнал про это кроме его сестры, которая в последнее время уж слишком сильно сдружилась с этим выскочкой. Неужели Гин настолько глупа, чтобы рассказывать такую информацию? Акутагава почувствовал, как зубы стиснулись сами собой. Он шагнул вперёд, схватив Тачихару за ворот плаща и резко притянув к себе. — Ты ошибаешься, — процедил он сквозь зубы. — Забудь всё, что сказал. Мичизу, не смутившись, только фыркнул. Его рука резко сжала запястье Рюноске, и в следующую секунду он с силой оттолкнул его прочь. Толчок вышел настолько сильным, что мафиози едва не потерял равновесие, качнувшись на месте. — Гин попросила меня тебе помочь, — твёрдо произнёс он. — И я согласился. Так что теперь ты от меня не отвертишься. — Я сказал, мне помощь не нужна, — сухо и жёстко бросил Акутагава, стиснув зубы так, что это почти прозвучало рыком. — Ага, конечно, — Тачихара демонстративно цокнул языком и прищурился. — По тебе видно. Акутагава даже не сдвинулся с места. Он стоял, словно вбитый в мокрый асфальт кол, с каменным лицом и усталым, но по-прежнему угрюмым взглядом. — Если бы ты хоть раз в жизни догадался обратиться за помощью к кому-нибудь, — продолжил Мичизу, не теряя уверенности, — тебе бы не пришлось месяц носиться привидением, и дохнуть на ходу. Ты бы уже давно вышел на нормальный след, а не гонялся за воздухом, — он усмехнулся, поймав едва заметный, неуверенный взгляд Акутагавы. — Знаешь, люди обычно работают в командах. Они… как это называется? Коммуницируют. Делятся информацией. Поддерживают друг друга. А ты… как всегда. Чёрный плащ Акутагавы опасно дрогнул. Словно чутко отзываясь на настроение хозяина, Расёмон зашевелился в глубине ткани, готовый сорваться в любой миг. Но Тачихара, заметив это движение, миролюбиво поднял руки. — Ладно, всё, не психуй, — сказал он примирительно. — Давай просто так: скажи сейчас, что мы работаем вместе, и я расскажу тебе всё, что знаю. Мафиози резко скрипнул зубами и метнулся вперёд, намереваясь схватить его за ворот, но Мичизу легко увернулся, словно это была простая игра. — Издеваешься?! — Нет, — отрезал Тачихара и нагло улыбнулся. — Просто скажи это. — Я тебя прямо здесь урою! — прорычал Акутагава, замахиваясь кулаком. Его рука с силой рассекла воздух, но попала лишь в пустоту: Мичизу снова успел отскочить. Зато в следующий миг парень сам пошёл в наступление: его колено с оглушительной силой врезалось в живот Акутагавы. Из груди Рюноске вырвался хриплый, сдавленный звук, он согнулся, хватая ртом воздух. — Молодые люди! — внезапно раздался сбоку высокий визгливый голос. Оба обернулись одновременно. Неподалёку стояла старушка с зонтиком в руках, одетая в причудливый цветастый сарафан и кружевной белый платочек. На её сморщенном лице читалось неподдельное негодование. Она, как строгая школьная учительница, грозно смотрела на обоих. — Вы что, совсем совесть потеряли?! — голос её резал воздух громче, чем гроза над головами. — День на дворе, люди мимо ходят, а вы тут драку устроили! Я сейчас полицию вызову! И она, не унимаясь, пошла к ним ближе, размахивая зонтиком, словно боевым оружием. Акутагава замер, не зная, как реагировать. Для него вмешательство чужих людей в его дела всегда было чем-то абсурдным и неприятным. Но Тачихара среагировал мгновенно: неловко переминаясь с ноги на ногу, он тут же согнулся в низком поклоне. — Извините нас! — поспешно заговорил он, стараясь перекричать дождь и крик. — Мы просто дурачимся! Простите, пожалуйста, мы сейчас уйдём! — Уходите немедленно! — не унималась старушка, размахивая зонтиком, как булавой. — Молодёжь совсем распоясалась, никакого уважения! Мичизу, не давая Акутагаве опомниться, схватил его за руку и потащил прочь. Они пересекли улицу, забежали под навес круглосуточного магазина и только там остановились. Одежда, волосы и даже ботинки были совсем мокрыми. — Видишь? — выдохнул Тачихара, всё ещё не отпуская его руки. — Это всё из-за тебя, упрямый баран! — Это ты увязался за мной, — сухо отозвался Акутагава, устало моргнув тяжёлыми глазами. Тачихара прищурился, вглядываясь в его осунувшееся лицо. Рюноске и вправду выглядел, словно больной. Глаза — красные, под ними тени, губы бледные. Он едва держался на ногах. — Боже, — наконец выдохнул Мичизу. — Я не могу поверить, что ты настолько над собой издеваешься… И всё из-за этих «сироток». Но внезапно Рюноске замер. Его словно окатило ледяной водой одновременно с кипятком так, что мышцы вмиг все сварились и окаменели. Его тёмный и так помутнённый от усталости взгляд стал ещё стекляннее, выдавая полное погружение в мысли. Тачихара заметил перемену и осёкся. — Эй… — пробормотал он, но ответа не последовало. Акутагава рвано вдохнул. Сиротки. Мысль ударила в голову неожиданно, но с такой силой, что он замер, словно осознал нечто важное. Почему он раньше не связал очевидные факты? «Агнцы»… их возраст, манера держаться. Они вполне могли быть детьми из приютов. Сиротами. Теми, кого когда-то бросили или списали со счетов. Имена, что он выудил в баре, возможно, могут быть именами с приютов, детских домов или лечебниц. Сбежавших оттуда детей. Акутагава сжал кулаки. Он почувствовал, как в груди поднимается знакомая горечь. Снова слеп. Снова не видел очевидного. Дазай-сан был прав. Он безнадёжен. — Чёрт, — выдохнул он, глухо и отчаянно. — Что? — Тачихара наклонился к нему. — Тебе плохо? — Сиротки, — проговорил Акутагава, словно самому себе. — Чёртовы сиротки… — И? — Мичизу вопросительно поднял бровь. А после, спустя пару мгновений, громко засмеялся. — Подожди, ты серьёзно только сейчас понял, что они сироты?! Акутагава отмер, с яростью врезав кулаком ему в плечо. — Заткнись! — Боже, Акутагава, — не унимался тот, смеясь, — теперь мы точно команда! — Нет! — огрызнулся Рюноске. — Я твой напарник! — с торжеством провозгласил Тачихара. — Боже, нет!

***

Чуя недовольно фыркнул, когда ему дали очередной пакет с шмотками. — Юан, ты задолбала меня уже! — взмолился он, чувствуя, как у него уже отваливаются руки от количества сумок с покупками. — Давай помалкивай! — хохотнула розоволосая, толкая плечом Шелли, когда она ей что-то шепнула на ухо. Чуя недовольно рыкнул им вслед, молясь всем богам, чтобы они избавили его от этой напасти. Ходить по магазинам это, конечно, очень весело, но таскать миллион пакетов за двумя безбашенными женщинами — верх наглости. — Я что вам… осёл погрузочный?! — Нет, ты помогаешь мне и моей лучшей подружке, — промурчала Шелли, улыбаясь. Накахара лишь фыркнул. Да избавит всех людей от таких лучших подруг, которые не стесняются спать с любимым человеком своей же подруги. И она, даже не чувствуя никакого угрызения совести, в очередной раз захохотала, услышав шутку от Юан. Лицемерие да и только. Блевать хочется. Он закашлялся, вглядываясь в рядом шагающего Казуки, который с самого начала их прогулки беспрерывно трещал по телефону со своей сестрой. Он говорил ей всё: начиная с того, что покушал, и заканчивая абсолютно всеми сплетнями, которые хоть как-то касались его уха. А Ли в ответ отвечала с таким же удовольствием, делясь деталями уже своей слегка скучноватой, больничной жизни. Видя их, Чуя всегда невольно задумывался: как у них получается так легко болтать? Как будто мир вокруг не рушился и не давил тяжестью на плечи. Как будто им не нужно было думать о своём будущем и бояться за друг друга, если что-то пойдёт не так. Они не терзали себя сомнениями, не продумывали миллион планов отступления, возможных событий, не задумывались о том, что они будут делать через несколько лет. Не думали о накоплениях, о жилье, друг о друге. Им просто будто хватало именно сейчас, и больше ничего не волновало. Чуе казалось, что это удел слабых и глупых людей. Не иметь чёткого плана на размытое будущее это как будто в тебя вонзились тысячи иголок и разом выдернули наружу — настолько плохо и страшно подумать. И если Чуя из-за этого мог не спать неделями, то при аккуратном вопросе к своему окружению насчёт этого он получал лишь: «Поживём — увидим». Что за бестолковость. Его мысли всегда вели во тьму. Кто бы ни пытался этому препятствовать, всё бесполезно. Он не мог, как прежде, находить в себе силы бороться. Неясно даже с чем и ради чего. Всё его существование крутилось вокруг одного: выживания. Постоянная борьба с нищетой, ради каких-то жалких обрывков денег, ради того, чтобы снова услышать за спиной осуждающий шёпот. Он старался не только ради себя, но и для других. Однако, если к другим у него было более безразличное отношение, то к Мако… Доктор был вовсе иным, не тем, что можно было сравнить со словом «друг». Вероятно, это просто привязанность к человеку, который первый в жизни Накахары оказал ему бескорыстную помощь. Приютил, кормил, одевал, порой, даже пересиливая свой «старпёрский» характер, ходил с ним на прогулки и на другой разный бред. Как всё сложно. Голова болит. Чуя сдавленно вздохнул, перекладывая все сумки в одну руку. Плечо пронзила боль, но он её проигнорировал. Второй рукой парень вытянул старенький телефон с разбитым стеклом, привычно скользнув пальцем по экрану, и набрал номер. Послышались гудки, которые он слышал за день уже порядка восьми раз. Обычно Мако отвечал быстро. Почти сразу. Всегда. Но теперь… Что-то явно произошло, и именно это с самого утра било по «крыше» Чуи сильнее прежнего. И одной мысли о том, что с ним что-то случилось, было достаточно. Паника поднималась изнутри, как вода, заполняющая лёгкие. А что если?.. Что если с ним что-то произошло? Если Портовая мафия добралась до него? В голове, будто ударив со всей силы по барабану, грохнула одно имя, которое когда-то поведал ему странный иностранец. Осаму Дазай. Почему он настолько запомнил это имя? Оно врезалось в память, как клеймо на кожу, и не отпускало ни на одну секунду. Интуиция подсказывала, что эта фигура будет важна в его судьбе. А интуиции он верил. — Казуки, — позвал он парня, наконец вырвав того из телефонного разговора. — А? — парень обернулся, удивлённо подняв брови. — Держи, — Чуя без предупреждения перекинул на него все пакеты. Казуки едва не рухнул под их весом, пошатнулся и глухо застонал. — Чуя-я-я! Они же тяжёлые, я сейчас тресну пополам! — простонал он, качаясь под тяжестью сумок. — Тогда помогите ему, — холодно бросил Накахара, глядя на Юан и Шелли. — Ой, ну чего ты сразу такой суровый? — Юан, улыбаясь, подошла ближе. — Побудь с нами ещё немного, ладно? Ну хоть чуть-чуть. Ты всегда куда-то убегаешь. Не будь как Ширасэ, а? — она постаралась состроить жалобное личико, но выглядела при этом так же хитро, как всегда. Чуя нервно дёрнул плечом и резко выдернул руку, когда Юан попыталась удержать его за локоть. — У меня дела, — повторил он твёрдо, уже не желая больше ничего объяснять. — Где Кайто? — Ммм… не знаю. — Юан закусила губу, задумалась. — Наверное, с Мако опять сидят в баре. Ну… в этом, как его… Я не помню название, но он на углу, там ещё ступеньки такие вниз… Шелли почему-то захихикала. Скорее от выражения лица подруги, которая вмиг мечтательно вздохнула при упоминании Кайто. Мерзость. — Я понял, — коротко кивнул Чуя. Его пальцы чуть сильнее сжали плечо Юан, а потом он отпустил её и, похлопав по плечу, шагнул в сторону. — Увидимся. — Но, Чуя! — не унималась девушка, — Тебе нужно развеяться. Ты уже столько дней сидишь безвылазно. Я тебя не узнаю, — она закусила губу, — Ты раньше был такой весёлый, вечно игривый… А сейчас? Накахара покачал головой, нетерпеливо цыкнув языком. — Юан. — Что опять?! Ты сказал мне, что тебе уже легче! — Увидимся, — спустя пару секунд молчания ответил он и просто отвернулся, стремительно отдаляясь от них. Казуки лишь раздражённо провёл его взглядом, пока Шелли попыталась привлечь их внимание, хлопнув в ладоши. Однако Накахара не обернулся на притворно-грустную гримасу Юан и на раздражённый взгляд Казуки. В тот момент ему было абсолютно безразлично, что они думают о его внезапной вспышке гнева и так называемом «сучьем» характере. Он даже не стал задумываться о том, какие оправдания придётся придумывать позже за свой резкий уход с общей прогулки. Все эти мысли казались ему мелкими и незначительными на фоне того холодного беспокойства, что сжимало его грудь. Когда Юан обмолвилась о баре на углу, в памяти Чуи мгновенно всплыл нужный образ. Он прекрасно знал, о каком именно заведении шла речь. Несмотря на то что у Мако была склонность к меланхолии и он часто искал утешения на дне стакана в разных подобных местах, именно этот бар, спрятанный в подвале старого здания, имел для него особое значение. Доктор приходил сюда после особенно тяжёлых дней, привлечённый демократичными ценами на крепкий алкоголь. Его главной целью в такие вечера было напиться до полного забытья, стерев груз проблем и усталости, забывая об опасности этого района. Кто-то должен был думать о его безопасности, поэтому Чуя просто не мог позволить ему остаться там. Район, приютивший это заведение, имел дурную славу; тени в его переулках таили в себе неясную угрозу, вечные драки, барыги, проститутки, за которых разбивали друг другу морды, и прочие нечистоты, о которых и речи не могло идти. Ступая по брусчатке, покрытой тонкой плёнкой влаги от недавно прошедшего дождя, Накахара настороженно озирался по сторонам. Его взгляд скользнул по группе подозрительных личностей, сбившихся в кучу у соседнего подъезда. Их громкий, бессвязный говор и неестественная оживлённость выдавали в них пьяниц, но Чуя всё равно на мгновение замер, вглядываясь в сгущающиеся сумерки, пытаясь разглядеть в них что-то знакомое, глубоко в душе боясь, что кто-то из них окажется знакомым лицом. Но он обознался: это были лишь вусмерть бухие мужчины средних лет, выясняющие отношения посреди дороги. Чуя опустил голову, пряча лицо за капюшоном, стараясь абстрагироваться от хруста чьей-то конечности. Видимо, у них началась потасовка. Крики и вопли резали слух, и парень ускорил шаг, юркнув за знакомый угол постройки, около которой должен был находиться злополучный бар. Интересно, каков их жизненный путь? Изломана ли их судьба так же, как и у других? Через что они прошли? Что пережили? Сколько их? Почти все. Один сломан потерей, другой — обманом, третий — несбывшимся честолюбием, четвертый — тихой, неприметной жаждой того, что он сам не может назвать. Одни маскируют их золотом. Это называют опытом, мудростью, стоицизмом. Другие позволяют им кровоточить. И это называют раной, ношей, травмой. И смешно слышать от других мысли о зависти к чужой судьбе, ведь у него она наверняка лучше — по их словам. У Накахары Чуи была странная, почти болезненная склонность — размышлять о падших честью, о тех, кого жизнь пригнула к земле. Для него это было сродни интеллектуальной усладе: лакомиться сложной, интересной книгой, сюжет которой абсолютно нов и неизведан для мозга, давая пищу для долгих раздумий. Или же вглядываться в синюшное от побоев лицо уличной шлюхи и с холодным, аналитическим интересом крутить в голове винтики механизмов её судьбы, пытаясь понять, что именно она пережила. И ведь вряд ли просто так взглянув в её серые, тусклые, навсегда лишенные надежды глаза, можно сразу осознать, что её жизнь, быть может, куда страшнее и невыносимее самой смерти. А впрочем, кому в этом мире сейчас легко? Чуя увернулся от пьяного мужика, которого, когда он проходил мимо, потянуло в сторону парня. Выглядел он причём очень богато, но почему-то забыл себя в этом захудалом районе с банкой пива в руке. Когда неоновая вывеска блеснула в глаза, Накахара практически перешёл на бег, дабы быстрее войти внутрь. Но что-то снова пошло не так. — Эй, малец! Ты куда прёшь? — пробасило из темноты. — Куда надо, — отрезал Чуя, даже не оборачиваясь, машинально отшатнувшись от тяжёлой руки, которая намеревалась упасть ему на плечо с мнимой братской фамильярностью. Он рванул на себя тяжёлую дверь и буквально влился внутрь. Воздух барной залы ударил в лицо — густой, спёртый, сложный коктейль из пота, перегара, старой древесины и удушающе приторных мужских духов, которые пытались перебить всё остальное, но лишь усугубляли общую тошнотворность. Людей, к слову, было непривычно мало. Они были словно размазаны по углам, одинокие фигуры, застывшие у столиков, уткнувшись лбами в столешницы, в немых разговорах со своим горем и стеклянными двойниками в стаканах. У барной стойки на высоком табурете сидела знакомая фигура. Чуя облегчённо вздохнул, когда подошёл ближе. Ничем не примечательная, сгорбившаяся над столом фигура с растрёпанными волосами и стаканом с алкоголем в руке не двигалась и не подавала особых признаков сознания, из-за чего парень поспешил поскорее притронуться к ней ладонью, чтобы ощутить родное, приятное тепло в пальцах. Мужчина вздрогнул, но не поменял позу, застыв в какой-то неясной агонии. Лёгкий, непринуждённый джаз сегодня играл почему-то уж слишком на грустной ноте. — Мако-сан, — не сдержавшись от игнорирования, окликнул доктора Накахара, снова коснувшись ладонью его руки и мягко забирая из неё стакан. Он не ответил сразу. Лишь медленно поднял голову, и взгляд его, мёртвый, тяжёлый, будто прожигающий до костей, уткнулся в парня с явным недоумением и раздражением от чужого незваного присутствия. Его губы поджались, и на мгновение между ними повисла тишина. И только потом Мако горько улыбнулся. — Вот и ты… — охрипшим, сиплым голосом произнёс он. — Искал меня, глупый мальчишка? На пару секунд Чуя завис, будучи ошеломлённым внешним видом доктора. Он был крайне неопрятен. Обычно белёсая рубашка с аккуратно завязанным галстуком теперь была перекошена и расстёгнута наполовину пуговиц, рукав запачкан грязью, а на воротнике виднелись пятна крови. Лицо, видимо из-за алкогольного отравления, приобрело серо-зеленоватый оттенок, губы — искусанные, потрескавшиеся, а мешки под глазами, неизменный атрибут внешности Мако, набухли и потемнели ещё сильнее. Он выглядел как полный разгром, почти так же, как выглядел иногда Чуя в моменты своего бурного пубертатного периода, связанного с вечными пьянками, депрессиями и зависимостями. Нет, Мако не должен так выглядеть. Это не он, это сон. У Чуи всегда был образ идеального Мако-сана: собранный, воспитанный, привлекательный и умный. А главное рассудительный и всегда готовый помочь даже в те моменты, в которых Накахара был совсем не прав. Мако давал советы, не спрашивая подробностей, но и не вычитывая слишком сильно, ведь всё же он себя никаким родителем Чуи не считал и ответственность за воспитание мальчика не брал. Накахара боготворил его, хвастался, рассказывал всем в округе, какой у него друг, товарищ и близкий человек, что с ним он ничего не боится и именно Мако — его несокрушимая опора. Опора… — Вы… — он запнулся, чувствуя, как онемел язык, — вы не отвечали на звонки, и я… — Возвращайся, откуда пришёл, — не дав договорить, перебил он устало, махнув рукой. — Здесь тебе нечего делать. Чуя замер, вглядываясь, как рука доктора потянулась к стакану, и не смог преодолеть порыв выхватить его. — Идёмте домой, — твёрдо сказал он, стараясь не смотреть ему в глаза. — Нет у меня дома! — внезапно рявкнул Мако, грубо оттолкнув от себя рыжего. Парень заметно пошатнулся, чуть не зацепив ногой соседний стул, но злость его, откуда-то взявшаяся, почему-то нарастала всё больше и больше. И он не мог понять, из-за чего. Из-за чужой слабости? — Мако-сан… я прошу вас… — Слышал?! — его ладонь грохнула о деревянную стойку так, что звякнули стаканы. — Я сказал: проваливай! Злой, тяжёлый взгляд хлестнул Чую по лицу. И тут же растаял. Мако заметил, как парень вздрогнул, инстинктивно прикрывшись рукой, ожидая удара со стороны. Но когда Чуя понял собственный постыдный жест, он мигом попытался скрыть руки за спиной, однако доктор уже всё увидел. Его взгляд, охваченный секундным гневом, смягчился и потускнел. Отворачиваясь, он покачал головой. — Извини. — Вам незачем извиняться, Мако-сан, — сразу же выдохнул Накахара. — Нет, послушай. Ты, наверное, думаешь, что я сошёл с ума: бухой в стельку и ничего не соображаю. Но я всё… — он взмахнул рукой, — понимаю. — Я-я… — Ты только подумай, Чуя, подумай, насколько жалко я сейчас выгляжу. Я видел твой взгляд, Чуя, я видел его. Ты скажешь: «Не-ет, я так не думал». Но кого ты обманываешь? Я знаю тебя, как все свои… — он взглянул на руку и замер на секунду, будто подсчитывая пальцы, — пять пальцев. — Вы просто пьяны, и вам надо поспать, — спокойно объяснил Чуя, но доктор его и слушать не собирался. Он лишь тяжело вздохнул, будто разговаривал с тем, с кем в жизни бы не заговорил, и продолжил: — Я был одним из лучших хирургов страны, представляешь? У меня была престижная частная больница, квартиры, машины. Любимая женщина и моя крохотка доченька… А теперь взгляни на меня и скажи, что я правда был таким раньше. Он резко схватил Чую за руку, впившись в неё пальцами. — Смотри. Ну же, смотри! Чуя смотрел. — Скажи, что я не опустился на самое дно. Ну? Скажешь? — в голосе звенела боль. — Нет. Не скажешь. Потому что это будет ложь. — Не говорите так. — Глупый мальчишка, — голос стал резче. — Ты ничего не понимаешь и не поймёшь меня. Ты родился и вырос в хаосе, среди крови, грязи и нищеты. Для тебя нет другой жизни, кроме той, что ты имеешь, — внезапно он решил встать со стула. — Я не из этой категории людей, как ты. Я с высшей, — мужчина покачнулся. — Я никогда не задумывался о выживании, но теперь это единственное, о чём мне стоит думать. Это не жизнь, Чуя. Это не моя жизнь. У меня её отобрали! Мако снова покачнулся и, когда рыжеволосый протянул ему руку, снова оттолкнул его с большой силой. — Мако-сан… пожалуйста… — И ты, — он ткнул пальцем прямо в него, — вечно таскаешься за мной, как верный пёс. Охраняешь, прикрываешь, деньги приносишь, хоть я и просил этого не делать. Я не заслужил. Понимаешь? Не заслужил! Это не моя жизнь! Слова доктора резанули Чую глубоко по сердцу. В груди что-то точно болезненно сжалось, а в горле засаднило невысказанной злобой. Все слова о высших классах людей, о низших, о природе Чуи и его судьбе совсем не задели парня, но то, что Мако посмел сказать, что не заслужил благодарности за спасение в ответ… В нём закипела злость: захотелось кричать, спорить и доказать, что всё сказанное — это ложь. — Как вы можете так говорить?! — голос сорвался, и он всё же ухватил доктора за руку, не давая ему завалиться. — Вы вытащили меня из ада. Дали крышу, еду, терпели мои выходки, учили… Вы спасли меня. — Ты глупый мальчишка. Я не спасал тебя. Я просто дал крышу над головой и временное пристанище. — А что это, если не спасение?! — искренне возмутился он. — Спасение… — мужчина будто пробовал это слово на вкус. — Это было вытащить тебя из этого дерьма. А я только втянул глубже. Настолько глубоко, что теперь тобой заинтересовалась сама Портовая мафия. — Это я виноват. Не вы, — тихо возразил он. Мако заметил, как Чуя стал тише, и снова улыбнулся. — Когда ты умолял меня уехать с тобой отсюда — мне стоило уехать с тобой, — он мечтательно закрыл глаза, дотягиваясь до отобранного стакана, пользуясь чужой беспомощностью, и всё же выпивая его до дна. — Тогда, может быть, всё было по-другому… Чуя закусил губу, чувствуя во рту привкус металла. Нет, он несёт чушь. Всё это ложь. Пьяная ложь. Он пудрит ему мозги. Мако — лучший человек в его жизни, его идеал, опора и надежда. Виноват только он сам, Накахара Чуя. Не доктор. Виновата жизнь. Виноват чёртов Верлен, от которого не сходят кошмары до сих пор, виноваты родители, посмевшие покинуть его так рано, глупая судьба, что раньше казалась золотой ложкой во рту, а обернулась настоящим адом во плоти: жестокой и беспощадной. Мако — единственный, кто не был окрашен в алый в окружении Чуи. Он был другим. Он был… его близким. Чуя готов на всё, лишь бы избавить его от этого тяжёлого чувства. Тишина давила, сжирала изнутри. Чуя шагнул ближе и прижался к нему плечом. — Нет… это не так. — Глупый мальчишка. — Глупость… глупость… — Ты так ничего и не понял… Чуя не хочет понимать. — Не смейте так говорить! — голос его дрогнул. — Вы… вы для меня ориентир. Я люблю вас, уважаю… Никто вас не винит! Вы столько добра сделали для меня… — Добра? — мужчина улыбнулся как-то устало, почти с нежностью. — Чуя, приютить тебя и накормить — это самое малое, что мог сделать любой человек. — Но вы таскались со мной столько лет… — Я эксплуатировал тебя и твою способность годами, заставляя делать грязную работу бесплатно. — Нет! — в голосе Чуи прорвалась злость, он сжал кулак и ударил им в грудь доктора. — Хватит! Я сам решу, что вы для меня значите! Он пожал плечами, грустно буравя взглядом пустой стакан. — Для меня вы всегда будете опорой, — Чуя выдохнул, почти задыхаясь от нахлынувших чувств. — И я не позволю вам ненавидеть себя за то, за что я всю жизнь буду благодарен. Жизнь жестока, да… но это не значит, что её нужно прожигать в отчаянии. Я борюсь, и вы боритесь рядом со мной, Мако-сан. Я всегда буду рядом с вами… прошу вас — будьте рядом и со мной. Доктор безразлично кивнул головой. — Вы… — Чуя сглотнул, глядя ему прямо в глаза. — Вы — мой смысл бороться. Не отнимайте его у меня… прошу. Мако замер. Даже со стороны можно было заметить, как у него заиграли желваки и поджались губы в раздумьях. Он резко отвёл взгляд, прикрыл глаза ладонью, будто хотел спрятаться. Сутулился всё ниже и ниже, пока плечи ходили неровно, — дыхание стало прерывистым. — Ты меня простишь, Чуя? Слёзы, горячие, некрасивые, потекли по его щекам, прорезая следы усталости и алкоголя. Он пытался спрятаться, отвернуться, но руки дрожали, дыхание сбивалось — и наконец он позволил этому вырваться наружу. Чуя стоял, загнанно вслушиваясь в чужие рыдания.

***

Домой они вернулись только под утро. Пьяного, рыдающего во всю глотку мужчину, который на всю улицу орал неразборчивые проклятия, затянуть хотя бы до такси оказалось почти невозможным. Чуя чувствовал себя так, будто тащил на плечах не человека, а целую гору — тяжёлую, неповоротливую, бесполезно сопротивляющуюся. Всё это время он был словно в прострации. Слова, слетавшие с губ доктора, резкие и злые, будто сквозь ржавое железо, он слышал как сквозь толщу воды. Они доходили до него, но не оседали в памяти. Мозг не фиксировал их смысл, не мог удержать даже двух фраз подряд. Внутри всё гудело пустотой, и Чуя тянул, тянул, как будто выполнял давно заученное движение, не имеющее отношения к мыслям. Когда такси наконец подъехало, обида и жалобы Мако переросли в ярость. Чуя успел поймать на себе несколько тяжёлых ударов в челюсть и грудь, прежде чем смог скрутить мужчину, успокоить его и запихнуть в машину. Тот, отдав последние остатки сил вспышке гнева, провалился в сон на заднем сиденье. Позже, когда добрались до дома, доктор снова очнулся, начал буянить, но у Чуи не осталось ни сил, ни терпения. Он просто поднял его, позволив себе использовать способность, и внёс в дом, не заботясь, что кто-то, возможно, мог увидеть. Сейчас уже семь утра. Чуя не смог сомкнуть глаз. В груди клубилось чувство, которое он не мог ни назвать, ни проглотить. Что-то между тоской, страхом и неотступной болью — оно терзало его, будто живое, сродни неконтролируемой способности. Только сейчас боль казалась не яростным огнём, как при Арахабаки, а тихим, давящим фоном, не дающим дышать. Где-то глубоко внутри закручивалась паника, и в горле стоял огромный, непроходимый ком. Он пробовал заставить себя хотя бы прошептать «успокойся» — но рот не открывался. Чуя искренне желал, чтобы всё это оказалось ночным кошмаром. Чтобы он проснулся в своей комнате, в беззвучной тишине, и весь этот бред оказался сном. Но реальность давила со всех сторон, и в ней не было выхода. Жизнь, казалось, ненавидела его. Все эти события, навалившиеся одно за другим, беспощадно терзали его психику, не оставляя и крупицы времени на передышку. И поверх всего — это удушающее, тошнотворное чувство собственной ничтожной беспомощности перед яростью Портовой мафии… и перед одним-единственным именем, которое подобно занозе сидело в сознании, отказываясь покидать его мысли. Осаму Дазай. Мако-сан лежал неподвижно, временами лишь тяжело переворачиваясь и сдавленно вздыхая. В узкой полоске света из приоткрытой двери виднелось его лицо — бледное, усталое, с отросшей щетиной и тёмными провалами под веками, что дрожали в тревожных снах. Чуя стиснул зубы и отвернулся. Всё, что он так упорно возводил, начало рушиться на глазах. Пальцы сами сжались в кулаки, ногти впились в кожу до боли. Хотелось заорать так, чтобы содрогнулся весь мир. Хотелось выплеснуть наружу гнев и отчаяние, выжечь их из себя… и потом исчезнуть из этого проклятого города навсегда. — Ты ведь даже не признал меня, — глухо прошептал Чуя в темноту, взглядом упрямо упираясь в пустоту, — думаешь, я слепой дурак, который ничего не понимает… — ладонь нервно скользнула по взъерошенным рыжим прядям. — А я всё и так знаю. Как будто что-то мешало мне просто так любить и ценить тебя из-за детских мечт. С усилием, раздражённым движением он вытянул пачку сигарет из кармана брюк — гравитация услужливо подбросила её в ладонь. Чуя щёлкнул пальцами, покатывая её между пальцами, и усмехнулся хрипло, почти зло: — Плевать. Это не тебе решать.