Мы разные, но мы связаны.

***

Настроение с самого утра у парней было ужасным. Этот день был полностью поглощён поисками, и Тачихара, который привык обычно вставать ближе к обеду, мерзко выл и жаловался на усталость в теле, время от времени уворачиваясь от пинков Акутагавы, который свою злость выразить по-другому никак не мог. За все пять часов непрерывных поездок они обошли лишь восемь детских приютов в округе. Была в этом какая-то изощрённая, циничная насмешка судьбы. Они, слуги Портовой мафии, люди, чьи профессии были немыслимы без насилия, кто видел смерть в самых её неприглядных проявлениях, чьи руки, пусть и не буквально, были замараны в чужой крови по локоть, — они с трудом выдерживали это путешествие по аду сиротства. Видеть столько беспризорных детей, столько исковерканных, не успевших даже распуститься судеб, было пыткой. Взгляды этих детей, полые, слишком взрослые для своих лет, били больнее любого пулемёта. Тачихара молча смотрел в окно машины на проплывающие мимо унылые пейзажи промышленной окраины Йокогамы, и каждый новый поворот к очередному приюту лишь усугублял тяжесть на душе. Рядом, застывший у своего окна, Акутагава был красноречивее любой тирады своим ледяным, абсолютным молчанием, однако держался он более собранно, чем его напарник. Следующий приют, притаившийся на самом отшибе, у подножия холма вблизи безлюдной Оппама-станции, снаружи выглядел особенно захудало и неприветливо. Он походил не на учреждение, а на большую, проигравшую борьбу со временем развалину. Двухэтажное здание из потемневшего от копоти и влаги дерева, с облупившейся штукатуркой, кое-где зияющей кирпичной кладкой и кривыми, заклеенными жёлтой газетой окнами; прогнившая веранда покосилась набок, а обшарпанная входная дверь, когда-то выкрашенная в зелёный цвет, теперь была покрыта слоем грязи и безымянных надписей. Казалось, сама атмосфера здесь была гуще, тяжелее, пропитана запахом бедности и отчаяния. Но, как это часто бывает с убогими местами, внутри он оказался обманчиво большим, лабиринтообразным, словно чрево какого-то доисторического, больного существа, проглотившего слишком много несчастий. — Пошли, — скомандовал Акутагава, наконец собравшись с мыслями и открывая дверь машины. Выходя из глухо урчащей, лакированной машины, они побрели ко входу. Мичизу недовольно вздыхал, хмурясь при виде настолько ужасного здания. У входа их уже поджидала, пошатываясь, не слишком опрятная старушка-смотрительница. Её седые, жидкие волосы были собраны в неопрятный пучок, с которого торчали во все стороны прядки. На ней болталось какое-то бесформенное платье цвета грязи, а от её фигуры, от одежды, даже, казалось, от самого её дыхания тянуло сладковато-прелым, тошнотворным перегаром. — Добрый день, — как всегда взяв на себя ношу переговоров, тихо пробурмотал Тачихара, шкребнув ботинком камень. Она взглянула на него и сощурилась. — Добрый. А вы к кому? У нас не записаны никакие посетители, и… отчётность сдана. — Мы представители благотворительного фонда «Кабояши». У нас была предварительная договорённость с господином директором о встрече. Будьте добры, проводите нас к нему, — идеально ровным тоном прочеканил Мичизу, выдавливая из себя подобие улыбки. — Благотворительный фонд? Тут? — старуха склонила голову. — Вы что-то перепутали, молодые люди… — Послушайте, у нас назначена встреча. Вас, наверное, не оповестили… — Нет. Мне всегда обо всём говорят, — возмутилась она. — Знаете, сколько сюда непонятных людей ходят и непонятно для чего… — она угрожающе вскинула кулак. — Я один раз так пустила благотворительный фонд! До сих пор в кошмарах снится! Уходите или звоните директору сейчас! Акутагава вскипел. Он двинулся вперёд, хватая её за руку и сильно сжимая: — Наш разговор с заведующим не терпит промедления. Иди и веди нас сейчас же. Женщина с испугом отпрянула от него. Мичизу, поймав взгляд Рюноске, неодобрительно ударил его плечом. Старуха же что-то невнятно пробормотала, не глядя им в глаза, кивнула своей старческой, трясущейся головой и, пошатываясь, развернулась, жестом приглашая следовать за собой. К слову, внутри это здание выглядело не лучше. Воздух внутри был густым, спёртым и влажным. Пахло едкой хлоркой, древесиной и затхлым, непроветренным помещением. Но хуже запаха был гам. Дети резвились, бегали, визжали, как настоящие животные. Длинные, тёмные коридоры с обшарпанными стенами, по которым когда-то бежали весёлые бордюры, а теперь лишь пятна плесени и чёрточки граффити, оглашались этим адским концертом. Дети, десятки детей, носились туда-сюда, как стая диких, затравленных животных. Их босые или в стоптанных башмаках не по размеру ноги шлёпали по холодному, липкому линолеуму. Некоторые из них, конечно, затихли, с удивлением своими большими глазками вглядываясь в две опрятные фигуры с опущенными головами, которые будто боялись взглянуть на них. Но Акутагава, хватая Мичизу за руку, ибо тот шёл слишком быстро и старуха не поспевала за ним, мельком всё же решился оглядеть деток. Они не играли в игрушки. Игрушек здесь, видимо, не было в принципе. Их игры были жутковатой пародией на нормальное детство. Дети дрались, царапались и кусались за какой-то выцветший, грязный шарф, давно превратившийся в бесформенный сверток тряпья. С визгом, в котором было больше ярости, чем веселья, они таскали друг у друга обрывок грязной верёвки, превратившейся в приз кровавой схватки. Кто-то сидел в углу и с сосредоточенным, не по-детски серьёзным видом катал по полу запыленный булыжник, представляя его гоночной машиной или, может быть, головой врага. Другие просто бегали по кругу, натыкаясь на стены и друг на друга, оглушая себя и всех вокруг истошными, бессмысленными криками. Рюноске вздохнул и опустил взгляд, последовав примеру Мичизу. — Долго ещё? — раздражённо пробурмотал Тачихара. Старуха, кряхтя и бормоча себе под нос что-то неразборчивое, провела их мимо этого безумия к скрипучей, неустойчивой лестнице, ведущей на второй этаж. Ступени прогибались под ногами с жалобным стоном. Наверху было тише, но не чище. Воздух здесь был таким же спёртым, но уже с примесью запаха старой бумаги и пыли. — Се-ейча-ас… — она толкнула одну из многочисленных одинаковых дверей и впустила их в кабинет «Временного заведующего». Комната здесь выглядела будто из другого мира: обжитая, с недешёвым ковром и большим столом, заваленным кипами пожелтевших бумаг. За столом сидел грузный мужчина с багровым, одутловатым лицом, на котором читались все пороки разом: лень, чревоугодие, злоба и хроническое недовольство. Жилет на его объёмистом животе был расстёгнут, галстук ослаблен. Он что-то сердито, с матерной бранью, бубнил в телефонную трубку, тыкая коротким, грязным пальцем в какие-то бумаги. Увидев вошедших без стука, он на мгновение замер, его маленькие, свиные глазки сузились от раздражения, а затем он с силой швырнул трубку на рычаг, не попрощавшись. — Здравствуйте, — дождавшись, пока старуха выйдет из кабинета и закроет дверь, сказал Мичизу. — Кто такие? — его голос прозвучал низко и хрипло, как скрежет железа по ржавчине. — Отчётность сдана, проверок не ждём. С благотворителями разговариваем только по вторникам. Он сделал раздражённый, сметающий взмах рукой, словно отмахиваясь от назойливых мух, и его взгляд уже вернулся к бумагам, демонстративно игнорируя незваных гостей. Тачихара, сохраняя ледяное спокойствие, сделал шаг вперёд. Его улыбка была идеально вежливой, отстраненной маской. — У нас есть дело. — А у меня нет. Мичизу беспомощно обернулся на Рюноске. По лицу тёмноволосого много чего можно было понять. Он подошёл ближе, хрустнув костяшками. — Вы, наверное, не поняли, кто мы. — Нет, это вы наверное не поняли, что врываться к людям без предупреждения нельзя! — мужчина взревел, с силой ударив кулаком по столу, отчего все бумаги на нём подпрыгнули. Акутагава даже не дёрнулся, но нервы сдали. Он бесцеремонно обошёл стол, выхватывая пистолет из-под плаща. Произошла мгновенная, почти магическая трансформация. Агрессивный пыл, только что готовый выплеснуться через край, иссяк, словно его спустили через невидимый клапан. Багровость на лице мужчины сменилась на жадную, болезненную бледность. Его маленькие глазки, ещё секунду назад полные злобы, теперь прилипли к оружию с гипнотической силой. Он замер, его тяжёлое дыхание стало глухим и прерывистым. — Портовая мафия пожаловала, сэр. Или вы сотрудничаете с нами, или… чёрт. Вы обязаны сотрудничать, у вас другого выхода нет. Акутагава закатил глаза от речи Мичизу. — Что?! — возмутился рыжий. — Научись угрожать, балбес. — Что тебе не понравилось?! Директор громко сглотнул слюну и подавился ей. Благодаря кашлю двое мафиози снова обратили на него внимание. Рюноске подошёл к документам на столе ближе. — Кабуто Момори, так вы ответите? — вычитывая имя директора, спросил парень. — Да, без проблем, — он побледнел, — Ч-что вы хотите узнать? Что нужно? Я вам пом-могу, как смогу… знаете. — Мы ищем детей из этого приюта. У меня есть имена, но мне нужна полная их информация и фотография. Директор покачал головой, смахивая пот со лба. — Извините, у нас нет такой информации. — Есть. Быстрее, — для убедительности Рюноске покачал оружием. Кабуто кивнул и, осторожно вставая с кресла, побрёл к полке, вытаскивая оттуда огромную папку с досье на каждого ребёнка в этом приюте. За ней он вынул второе и третье. Три огромных папки упали на стол с внушительным весом. — В-вы говорите, а я буду по а-алфавиту искать. — Он мимолётно поднял взгляд на мафиози. — Ширасэ. Имя было такое у вас? Директор какое-то время листал журнал и отрицательно помотал головой. — Кайто Гиббс? — Н-нет, первый раз слышу. — Юан? Директор замер, проводя пальцем по строкам, чтобы не сбиться. — Да… да, была. Хицудзи — её фамилия. — Юан Хицудзи? Покажи. Директор отодвинулся, дав двоим парням заглянуть в журнал. И правда, там были чётко вписаны имя и фамилия этой розоволосой девушки. И характеристика. Акутагава вынул из кармана пальто блокнот и ручку. Низкая, с тёмными от природы волосами. Сейчас ей должно быть восемнадцать лет. Информации мало, но для отчёта хватало. Где-то глубоко в душе у Акутагавы стало лучше. — Есть досье на неё? Нужно фото. — К сожалению, её удочерили и досье забрали с собой… понимаете… у нас такая политика. — Удочерил кто? — Не написано… н-наверное забыл… забыли вп-писать. Тачихара недовольно рыкнул. — Забыл написать, кто её удочерил? Я тебе морду раскрашу так, чтобы не забывал, понял? — Тачихара! Замолкни. Он отвернулся, стараясь не смотреть на коллегу. — Шелли? Директор зашуршал, открывая второй и третий журнал. Но ничего отыскать не смог. — Нет… нет такой. — Хиро. Липкая, давящая тишина в кабинете временного заведующего была нарушена лишь шелестом пожелтевших страниц и тяжёлым, прерывистым дыханием Кабуто Момори. Его толстые, потные пальцы, похожие на сосиски, медленно, с неохотой перелистывали журнал регистрации воспитанников. Воздух в комнате стал густым от страха и напряжения, которое сочилось от директора, и холодной, неумолимой уверенности, что исходила от двух визитеров. — О-о-оякава. — Дай сюда, — в нетерпении ответил Рюноске, выхватывая из его рук журнал, — Почему он не отмечен? — Сб-бежал, — с неохотой пробубнел мужчина. — Куда сбежал? Куда?! Вы чё, ахерели все? Вы его искали? — не унимался Мичизу, чувствуя, как скрипят от злости его зубы. — Ну, вообще-то, да… — сипло проговорил Момори, проводя пальцем по строчке. — Формально… да, они числятся. Арата Мифунэ… Хиро Оякава… — Он нервно облизал губы, стараясь не смотреть в глаза ни Тачихаре, ни, тем более, Акутагаве, чей взгляд, казалось, прожигал его насквозь. — Но вы должны понимать, дети есть дети… они часто сбегают… это такое неблагополучное учреждение… Мы, конечно, подавали в полицию, но… Он пытался развести руками, изобразить беспомощность, но жест получился жалким. Директор искал оправдания, пытался свалить вину на систему, на нерадивых воспитателей, на что угодно, лишь бы отвести от себя подозрения в откровенном разгильдяйстве и безразличии. — Но заняться этим толком никто не удосужился, — холодно, без всякой интонации, констатировал Акутагава, оборвав его лепет на полуслове. — Достаточно. Требую фото всех детей, которые пропали из этого приюта за последний год. Всех. Немедленно. Момори, почуяв, что разговор переходит в практическую плоскость, где можно уже не оправдываться, а просто выполнять приказы, засуетился. Он заковылял к старому сейфу, с трудом подобрав код, и извлёк оттуда папку с фотографиями. Снимки были ужасного качества, распечатанные на дешёвой бумаге, но на них были видны детские лица. Среди стопки Акутагава быстро отобрал два: мальчик с тёмными, серьёзными глазами — Мифунэ Арата, и второй, более светловолосый и улыбчивый — Хиро Оякава. Фотографии Юан Хицудзи, как и предполагалось, там не оказалось. Но теперь у них были имена. Фамилии. Зацепка. Уголки губ Акутагавы дрогнули в едва заметном подобии улыбки, в его глазах вспыхнул знакомый Тачихаре охотничий азарт. Хоть ему от такой важной улики и стало легче, в этом месте радоваться было невозможно. — Я-я надеюсь, я вам помог. — Сука, в тюрьме тебе гнить, — выплюнул Мичизу, пиная обувью стол. От директора теперь исходил такой мощный запах стресса, что он почти вытеснял собой вонь перегара. Он был похож на загнанного зверя, который только что избежал пули, но всё ещё слышал её свист у виска. Рюноске, сохраняя маску безупречного холода, слегка склонил голову: — О нашем разговоре не должен никто знать. Директор закивал. — Е-естественно, клянусь… ничего не скажу! — Отлично, до встречи, — тёмноволосый схватил коллегу за локоть и повёл его к выходу. Тачихара не упирался. Они вышли в коридор, и тяжёлая дверь захлопнулась за их спинами с глухим, окончательным стуком. Тишина в коридоре, нарушаемая лишь отдалённым эхом детских криков, показалась благословенной. Они молча двинулись вперёд, их шаги отдавались эхом по пустому, мрачному переходу. Но Тачихара разрушил тишину. — Что дальше? — Наша зацепка это Хиро Оякава. По досье было видно, что пропал он относительно недавно, а значит, вряд ли будет кем-то важным в их шайке овечек, — Акутагава оглянулся, — Сдадим его фото ищейкам. — Ты не расскажешь Дазай-сану? — Мичизу удивлённо взглянул на него, — Это и так достаточно ценная информация, но если мы упустим шанс словить пацана, то мы снова в говне. — Ты ничего никому не скажешь, — пригрозил ему Рюноске, и коллеге пришлось лишь горестно вздохнуть. Лабиринт старых, обшарпанных коридоров приюта оказался коварным и запутанным для чужаков. Вместо того, чтобы выйти к главному выходу, они свернули не в ту сторону и зашли в глухой тупик. Акутагава опомнился поздно, а на Мичизу он давно никаких ставок не ставил — у этого парня была просто ужасная память на местность. Помещение, в которое они зашли, было нечто среднее между крошечным холлом, кладовкой и проходом куда-то дальше. Слева зияла тёмным, зловонным провалом дверь в уборную, откуда тянуло запахом хлорки, смешанным с гораздо менее приятными ароматами. Справа уходила вверх узкая, крутая лестница, ведущая, судя по табличке, на третий этаж, в жилые помещения. Пространство было залито тусклым светом одной-единственной лампочки под потолком, которая мигала с раздражающей непредсказуемостью, отбрасывая прыгающие, нервные тени. А в конце в самом центре заброшенного уголка на холодном, грязном кафельном полу сидел мальчик. Оба мафиози остановились. Он был на коленях, согнувшись в три погибели. Худенькая спина вздрагивала от беззвучных рыданий, которые он, казалось, пытался подавить всеми силами. В его руках, маленьких и испачканных грязью, была скомканная, чёрная тряпка. Рядом стояла пластиковая миска с мутной, грязной водой. Он снова и снова окунал тряпку в воду, отжимал её дрожащими пальцами и водил по полу, пытаясь оттереть какую-то застарелую, въевшуюся грязь. Однако усилия были тщетны — он лишь размазывал серую жижу по кафелю, добавляя новые разводы к старым. Но больше всего поражало не это. Его лицо, вернее, то, что можно было разглядеть, было испещрено синяками. Свежий, багрово-синий фингал под левым глазом, ссадина на щеке, запекшаяся кровь в уголке рта. Он был слишком бледен, как полотно, а его светлые, белые волосы были мокрыми от пота и слёз, падая на лоб тяжёлыми прядями. Весь его вид кричал о боли, унижении и абсолютной, животной покорности. Тачихара замер на месте, его сердце сжалось в ледяной ком. Разум отказывался верить в то, что он видит. Это было слишком примитивно, слишком жестоко и так… ненужно. Он видел последствия выстрелов, видел результаты пыток, видел смерть. Но эта картина — избитый ребёнок, моющий в одиночестве пол в тёмном углу, — ударила по нему с неожиданной силой. Инстинкт, более человечный, чем все законы мафии, заставил его броситься вперёд. Он мягко, почти бесшумно подошёл и присел на корточки перед мальчиком, стараясь оказаться с ним на одном уровне, чтобы не давить ростом. — Эй, малец, — его голос, обычно такой твёрдый и уверенный, теперь звучал тихо и сдержанно, чтобы не испугать. — Что случилось? Что это с тобой? Кто это сделал? Мальчик вздрогнул так сильно, что опрокинул миску с водой. Грязная жидкость растеклась по полу, тут же впитавшись в его и без того мокрые штанины. Он медленно, с невероятным усилием поднял голову. И Тачихара увидел его глаза. Вряд ли их можно было назвать обычными. Это были огромные, широко распахнутые глаза цвета жидкого мёда, янтарные, с золотистыми искорками, но полными слёз. Длинные ресницы слиплись, а взгляд из-за красных глаз казался сильнее взора затравленного, безнадёжного зверька. — Я… — по его виду было понятно, что мальчик не знал, что ему стоит ответить, — Извините, мне нельзя разговаривать. — Он опустил голову, словно ожидая, что его ударят просто за то, что он осмелился говорить — Слушай, тебя никто не тронет, не посмеет, — как можно ласковее пробурмотал он, поворачиваясь в сторону Акутагавы в поиске поддержки. Но тот стоял в стороне, со странным бликом в глазах, вглядываясь в лужу грязной воды, — Видишь его? — он указал пальцем на тёмноволосого, — Он такой сильный, что не даст никому тебя в обиду, да, Акутагава? Рюноске словно отмер, слегка дёрнувшись, и кивнул головой. — Видишь? Не тронет. — Я… я заслужил, — прошептал мальчик, и его голосок сорвался на высокой, визгливой ноте. Он тут же сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Это моя вина. Я разбил тарелку на кухне. Во время уборки. Мне нужно отмыть пол… во всем этом коридоре… до самого конца… Иначе… Его тон был абсолютно плоским, лишённым всякой надежды. Он не жаловался. Он просто констатировал факт своего наказания, как нечто неизбежное, закон природы. — Как тебя зовут? — спросил Тачихара. — Ацуши… — прошепелявил мальчик, почти не разжимая губ. — Ацуши Накаджима. В этот момент сзади раздался резкий, прерывистый, презрительный звук. Акутагава фыркнул. — Тачихара, пошли, у нас куча дел. — Рюноске, замолчи, — резко, не оборачиваясь, бросил ему Тачихара. — Взгляни на него. Он полуживой. — Здесь половина детей таких же. И что нам теперь, каждого жалеть? Мичизу встал, вглядываясь ему в глаза. — Если тебе никто не помогал, это не значит, что ты должен следовать этому примеру. Это сработало. Акутагава заткнулся, вытаращив глаза от гнева, обиды и чего-то иного, что прочитать было невозможно. Через несколько секунд Рюноске, сдавшись, с раздражением отвёл глаза к потолку, демонстративно показывая, что устраняется от этой «сентиментальной чуши». Он фыркнул ещё раз, уже скорее с досадой, и отвернулся, делая вид, что его крайне интересует табличка на стене о правилах пожарной безопасности. Тачихара, выиграв эту безмолвную дуэль, снова повернулся к Ацуши. Его лицо сразу смягчилось. — Вставай, — сказал он тихо, но твердо. — Пойдёшь с нами. Ацуши посмотрел на него с немым вопросом и страхом. Его взгляд перебежал на мрачную фигуру Акутагавы, стоящую поодаль, затем снова на Тачихару. В глазах читалась борьба: привычный ужас перед непослушанием и крошечная, робкая искра надежды, зажжённая словами незнакомца. В конце концов, доверие, вызванное мягкостью Тачихары, перевесило животный страх. Он нехотя, медленно, словно его кости болели, поднялся на дрожащие ноги, покорно опустив голову. — Идём, — сказал Тачихара и тронулся в обратную сторону, к выходу. Накаджима, не говоря ни слова, пошел за ним, стараясь идти бесшумно, почти на цыпочках. Переход из мрачного, пропитанного отчаянием приюта в уютное кафе «Миу-Миу» был подобен путешествию в другую вселенную. Дверь с колокольчиком мягко прозвенела, закрывая за их спинами не просто улицу, а, казалось, весь тот грубый и жестокий мир, из которого они только что вырвались. Воздух здесь был густым и тёплым, наполненным ароматами свежесваренного кофе, сладкой выпечки, ванили и чего-то неуловимо домашнего, уютного. Мягкий, приглушенный свет от абажуров в виде луны и звёзд падал на столики из светлого дерева, а по всему пространству, на полках, подоконниках и даже на специальных кошачьих лежанках под потолком, лениво бродили, спали или вылизывали лапы пушистые обитатели заведения — коты всех мастей и размеров. Их мурлыканье, едва слышное под негромкую, меланхоличную музыку, создавало гипнотический, умиротворяющий фон. Для Ацуши это место показалось раем, сошедшим со страниц украденной когда-то в приюте яркой книжки. Он замер на пороге, его глаза, ещё распухшие от слёз, теперь широко раскрылись от изумления. Он, казалось, боялся сделать шаг, чтобы не разрушить эту хрупкую, прекрасную иллюзию. Растерянный взгляд скользил по кошкам, по гирляндам, по красивым тарелкам с пирожными в витрине, и в его позе читался полный, обездвиживающий шок. Тачихара мягко подтолкнул его к свободному столику в углу, под полкой, где свернулся калачиком огромный рыжий кот. — Садись, — сказал он, — Заказывай, что хочешь. — Всё? — Да. Ацуши молча опустился на стул, подобрав под себя ноги, и открыл меню, с восторгом вглядываясь в яркие картинки сладостей. Дораяки, тайяки, меллонпан, разноцветные моти, дайфуку — всё казалось таким вкусным и нереальным, что он не прекращал довольно облизываться. Пока мальчик, погружённый в мучительный и сладкий выбор, тихо бормотал что-то себе под нос, Акутагава откинулся на спинку своего стула. Его чёрная, строгая фигура с бледным, отрешённым лицом, честно говоря, совсем не вписывались в этом мягком, пастельном мире. Но котики здесь и правда были милые. Один, серый с коричневым пятном на спинке, тёрся об него с самого захода в кафе, и Рюноске не смог пересилить себя, чтобы проигнорировать животное. Аккуратно поднимая животное на руки, он посадил кота на колени, вглядываясь в довольное лицо Тачихары. — Я тебя ненавижу, — процедил ему Рюноске, но в ответ получил лишь широкую улыбку. — Сиди молча. Он достал телефон, и экран осветил его лицо холодным синим светом. Тёмноволосый снова уставился на фотографии улыбающееся лицо Хиро Оякавы, словно пытаясь силой воли вытянуть из изображения нужную информацию. Не отрывая взгляда от экрана, он тихо, так, чтобы его не услышал Ацуши, произнёс, обращаясь к Тачихаре: — Ну и что, гений милосердия, каков твой гениальный план? Мы его накормим, умилимся, погладим по головке и потом отпустим с миром? Или пристроим в какую-нибудь благостную семью из рекламного проспекта? Или, может, сдадим в архив Портовой мафии, как потерянную вещь? Тачихара, наблюдавший за тем, как Ацуши с жадностью рассматривает меню, на мгновение отвлёкся. Первая, необдуманная мысль, рождённая странной смесью жалости и специфического мафиозного разума, сорвалась с его языка: — Ну… он же один, несчастный. Может, ему будет лучше у нас? В организации… Смотри, он уже привык к жёстким условиям. Выносливый. Однако он тут же замолчал, сам ошеломлённый чудовищностью и глупостью только что сказанного. Он представил этого худенького, дрожащего мальчика с глазами полными слёз, в жестоком, циничном мире мафии. Представил, как на него кричат, как его могут ударить за малейшую оплошность, как его чистая, детская душа будет растоптана и перемолота в пыль этим беспощадным механизмом. «Ему в Мафии будет плохо», — с жестокой ясностью подумал Тачихара. Акутагава даже не удостоил его взглядом. Он лишь снова издал тот самый, короткий, презрительный звук, нечто среднее между фырканьем и усмешкой. Он продолжил разглядывать фото, листая их с невозмутимым видом, будто не слыша этого наивного бреда. Но Тачихару эта демонстративная отстранённость задела за живое. Внезапным, резким движением он выдернул телефон из руки Акутагавы. Тот вздрогнул от неожиданности, и его глаза, наконец, метнули в Мичизу молниеносный, ядовитый взгляд, полный обещающей расплату ярости. Но Тачихара уже игнорировал его. Быстрыми движениями он нашел на экране фото улыбающегося Хиро, развернул аппарат и поставил его на стол перед Ацуши, который как раз поднял на него вопрошающий взгляд, готовый, наконец, сделать заказ. — Послушай, Ацуши, — сказал Тачихара, стараясь, чтобы его голос звучал спокойно и ободряюще. — Ты знаешь этого мальчика? Хиро Оякава? Эффект был мгновенным. Весь румянец, который только начал проступать на щеках Ацуши от тепла, мгновенно спал. Он снова стал мертвенно-бледным. Его глаза, только что сиявшие от восторга, снова наполнились страхом. Мальчик неуверенно заёрзал на стуле, а его пальцы сцепились в тугой узел на коленях. Он потупил взгляд, избегая смотреть на фото. — А… а зачем вам? — прошептал Ацуши, и его голос снова стал тонким и испуганным. Его взгляд скользнул в сторону Акутагавы, ищущий подсказки, угрозы, чего угодно. Оба мафиози обернулись друг на друг, чётко осознавая: он знает. Первым сдался Акутагава. — Да потому что если ты сейчас же не перестанешь хныкать и не начнёшь говорить, — прошипел он, наклоняясь через стол к Ацуши так близко, что тот вжался в спинку стула, — мы немедленно отведём тебя обратно к твоему милому директору и лично расскажем, как ты сбежал, нажаловался посторонним и ещё, может, что-то украл! И посмотрим, как ты будешь отмывать полы тогда! Лицо Ацуши исказилось от чистого, неподдельного ужаса. — Рюноске, хватит! Немедленно успокойся! — крикнул Тачихара. Кот, сидевший на ногах Акутагавы, испуганно спрыгнул и убежал. Официантка за стойкой, милая девушка со светлыми волосами, встревоженно обернулась. Парочка у окна перестала есть, уставившись на них. Ацуши, видя эту вспышку ярости между взрослыми, казалось, готов был провалиться сквозь землю. Тачихара, глубоко вздохнув и с трудом сдерживая ярость, снова присел рядом с ним. Он положил руку на его худенькое, напряжённое плечо. — Прости. Прости его, — сказал он тихо, но очень внятно. — Это… это такая неудачная, глупая шутка у него. У него прям очень ужасное чувство юмора, понимаешь? Это всё шутка. Мы ничего плохого тебе не сделаем, верно, Акутагава? Он бросил гневный взгляд на коллегу, и тот вымученно закатил глаза и кивнул в подтверждение его словам. — Я… я не хочу возвращаться, — выдавил он наконец, всхлипывая. — Пожалуйста, не отводите меня назад. Я… я расскажу про Хиро. Он… он часто хвастался. Мне всегда было так завидно… — Да не отведём мы тебя никуда, угомонись, — цыкнул Рюноске, но на него снова гневно взглянули. — Хиро… — он опустил взгляд, — Он всегда хвастался, что у него очень крутые друзья. К нему… и к его другу Юмэ… часто приходил один доктор. Добрый. По имени Кайто. Он приносил лекарства, мази, леденцы от горла… лечил нас, если мы заболевали. Он никогда не кричал. И всегда улыбался. Акутагава замер. Кайто Гиббс. Ацуши продолжил: — Хиро всем рассказывал, что доктор Кайто очень крутой и состоит в какой-то суперской, супер-богатой и сильной банде. Он всем об этом трезвонил, хвастался, что он с ним дружит. А его друг, Юмэ, с ним всё время из-за этого ругался, шипел на него, чтобы он помалкивал и не высовывался. Говорил, что это опасно. — В какие дни этот Кайто приходит в приют? — По понедельникам, — сразу же, не задумываясь, ответил Ацуши, почувствовав смену атмосферы. — Он всегда приходит в понедельник, после обеда. Осматривает тех, кто заболел за неделю, привозит новые лекарства. Иногда привозит фрукты или сладости. Тачихара широко, по-настоящему улыбнулся. Вся напряженность ушла из его позы. Он потрепал Ацуши по волосам, на этот раз более бодро. — Молодец. Очень большой молодец, Ацуши. Ты большой умница. Теперь ешь, сколько влезет, всё за наш счет. Заказывай всё, что хочешь. — Всё, что хочу? — Да. Мичизу встретился взглядом с Акутагавой и едва заметно кивнул в сторону дальнего угла зала, около кофемашины. Оба парня встали и отошли, оставив Ацуши наедине с меню и подошедшей официанткой. Мальчик, всё ещё немного дрожа, но уже заметно посветлевший, робко указал на картинку с раменом и на огромный кусок чизкейка в витрине. Возле стойки с шипящим аппаратом Тачихара первым нарушил молчание. — Слышал? — Да, — Акутагава кивнул, — этот человек, доктор, наверняка вербует детей для банды. Вряд ли человек с докторским образованием будет иметь посредственное участие в банде. — Он точно важная шишка, — кивнул он. — Понедельник. — Нужно его ловить. Акутагава молча кивнул, его пальцы нервно барабанили по стойке. — Без Дазай-сана не обойтись, — предупредил его парень, но его остановили жестом. — Я знаю. Но… ладно, забей. — Боишься что ли? Могу я сказать. — Нет! — шикнул на него Рюноске, — Только не ты. Тачихара обиженно фыркнул. — Ацуши будет наживкой. Его нельзя сейчас забирать. — Ты что, будешь использовать ребёнка? — возмутился Тачихара. — Придётся. Парень знает, как он выглядит, зная наставника, лучше оставить всё как есть. — Но ты же расскажешь Дазай-сану про Ацуши? — Расскажу, пошли уже. Они вернулись к столу, где Ацуши уже с жадностью уплетал огромную порцию рамена, почти закрывавшую его собой. Когда последняя ложка супа была съедена, а кусок чизкейка исчез, Ацуши посмотрел на них с выражением тихой, почти счастливой благодарности. И тогда Тачихара, выбрав момент, снова заговорил, на этот раз очень серьезно. — Слушай, Ацуши. Мы не можем забрать тебя с собой прямо сейчас. Понимаешь? Лицо мальчика сразу вытянулось, в глазах снова мелькнул страх. Но Тачихара поспешил продолжить: — Не потому что не хотим. Потому что так будет лучше и безопаснее для тебя. Если мы просто увезём тебя, то начнутся проблемы, полиция, вопросы, а мы хотим помочь тебе по-настоящему. Вытащить тебя оттуда навсегда, но для этого нужно немного времени. Нужно, чтобы все было сделано правильно. По закону. Он говорил уверенно, хотя слово «закон» резало ему слух. Но ребенку нужно было дать понятное и твёрдое объяснение. — Тебе придется вернуться в приют, — сказал Тачихара, и его голос стал очень мягким. — Всего на несколько дней. Максимум на неделю. Но это будет не то же самое. Ты теперь не один. Ты знаешь, что мы придем за тобой. Мы знаем о тебе. И тот, кто посмеет поднять на тебя руку снова, будет жестоко наказан. Обещаю тебе это. Ты понял? — Хорошо, — он кивнул. Он даже попытался улыбнуться. Это была крошечная, неуверенная улыбка, которая не дотянулась до глаз, всё ещё хранящих боль, но она была. — Спасибо вам за… всё. Тачихара снова потрепал его по волосам. Акутагава же, наблюдавший за этой сценой с привычным скепсисом, на этот раз ничего не сказал.

***

Дверь в кабинет Дазая Осаму была для Акутагавы всегда не просто препятствием из дерева и металла. Это был рубеж, порог в иное пространство, где законы привычного мира изгибались в причудливые узоры, подчиняясь непостижимой логике человека, сидящего по ту сторону. Воздух вокруг неё всегда казался чуть более разреженным, а свет в коридоре — чуть более тусклым, будто вся энергия и световое излучение поглощались этой массивной дубовой плитой. Рюноске замер на мгновение, его бледные пальцы сжались в кулаки, скрытые в карманах длинного чёрного пальто. Он сделал глубокий, беззвучный вдох, пытаясь собрать воедино все обрывки мыслей, все крупицы информации, которые он нёс в себе, как драгоценный, но опасный груз. Затем резким, отрывистым движением постучал костяшками пальцев по дереву. Дазай-сан его ждал, как будто предугадывал. Не успел парень разойтись с Тачихарой и прибыть в офис, его секретарша, Ясуи, сразу же оповестила о том, что наставник его ждёт в кабинете, причём очень срочно. И понятно, почему. — Войди, — раздался из-за двери голос. Он звучал непринуждённо, почти лениво, но в его глубине Акутагаве всегда чудилась стальная струна, готовая взвизгнуть в любой момент. Он толкнул дверь и переступил порог. Интерьер кабинета он выучил давно, оттого даже внимания не обращал на обстановку в помещении: она оставалась неизменной всегда. Зато настроение наставника, которое могло поменяться за пару секунд, настораживало больше. Сам Дазай сидел, развалившись в своём кресле, спиной к большому панорамному окну, за которым вечерний город зажигал свои бесчисленные огни, словно рассыпая по темноте драгоценные камни. Его лицо, обрамлённое тёмными волосами, было погружено в тень, и только глаза, почти чёрные и проницательные, светились в полумраке, словно глаза хищной ночной птицы. Он не смотрел на вошедшего, а разглядывал какую-то шахматную фигурку, которую ловко перекатывал по костяшкам пальцев одной руки. — Акутагава-кун, — произнёс он, наконец поднимая на него взгляд. Улыбка тронула его губы, но до глаз не дошла. — Ты так часто стал пропадать. Рюноске закрыл дверь за спиной, ощущая, как пространство кабинета смыкается вокруг него, словно ловушка. Он сделал несколько шагов вперёд и остановился по стойке «смирно» перед столом, опустив взгляд. — Да, Дазай-сан, вы дали мне поручение. — Хм, — наставник отложил шахматную фигурку и сложил руки на столе. Его игривость мгновенно испарилась, сменившись ледяной, сконцентрированной серьёзностью. — Да, я дал. Но твои отчёты последние две недели напоминают дневник унылого кладбищенского сторожа, а не агента Портовой мафии, которому я поручил расследование дела «Агнцев». — Я собирал данные и хотел выдать вам полную картину. — Ты тянешь резину. — Извините, Дазай-сан, — Акутагава почувствовал, как по его спине пробегает холодная испарина, — я разузнал имена некоторых членов Агнцев с точных источников. Например… — он подошёл к мужчине ближе и протянул папку. Дазай молча взял фотографии, бегло их изучил, не выразив ни малейшего удивления. Его лицо оставалось каменной маской. — Хиро Оякава. Девятнадцать лет. Родители погибли в авиакатастрофе, и его сдали в приют у Оппама-станции, где он познакомился с неким Кайто Гиббсом, местным там детским доктором. Также у него был друг Арата Мифунэ, но оба, по интересному стечению обстоятельств, после знакомства с доктором сбежали из приюта. А один из них, Хиро Оякава, оказался в баре, принадлежащем «Ольракет», на распространении нового наркотика. Мы… точнее, я… нашёл пацана из приюта, который готов сотрудничать и завести Кайто в ловушку, — он закашлялся, но позже продолжил: — Я слышал обрывки имён, таких как Юан Хицудзи и Ширасэ, поэтому пометил их в отчёте внизу, потому что кроме имён на них никакой информации нет. Он закончил. Его грудь вздымалась от волнения, от долгого монолога, от напряжения. Он стоял, ожидая реакции. Ожидая похвалы или, на худой конец, одобрения своего плана. Но тишина, которая воцарилась в кабинете, была тяжелее и гуще, чем любая буря. Дазай не двигался. Он просто смотрел на Акутагаву. Секунда тянулась за секундой, и с каждой из них уверенность Рюноске таяла, как лёд под палящим солнцем. Он видел, как пальцы наставника, всё ещё лежащие на фотографиях, дёрнулись в раздражении. — Агнцы сотрудничают с Ольракет? — спросил мужчина, переворачивая страницу досье как раз на ту страницу, где была помечена информация про Эйса. — Да. Я полагаю, что у них некие договорённости, благодаря которым им дали прикрытие от нас, и именно поэтому никакой информатор не мог ничего про них раскопать. Мадам Жазэль прятала их там, где искать никто бы не стал, — он сделал шаг вперёд, — Я также указал информацию про Эйса, его подделки документов и сотрудничество с Ольракет. Он сам искал Агнцев и наверняка хотел или сдать их, или придумать свой новый крысиный план. — Интересно, — протянул Дазай. — Вот только если бы ты сообщил мне об Эйсе раньше, ситуация с Небожителями выглядела бы куда менее плачевной. Акутагава непроизвольно отшатнулся. — Я боялся, что всё сорвётся с крючка… — Из-за меня? — Исполнитель плавно поднялся с кресла. — Нет, что вы… Дазай-сан… я просто… — Ты слишком самоуверенный, Акутагава, и играешь во взрослые игры. Помнишь, я тебе перед этим сказал, чтобы ты мне говорил про каждый свой шаг? Нет? А я помню. — Да, Дазай-сан. Я… я понимаю. Прошу прощения. Я… я лишь хотел… я хотел представить вам уже готовую, законченную информацию. Решение, а не проблему. — Хотел как лучше, — холодно парировал Дазай, снова принимаясь вертеть в пальцах шахматную фигурку. — Получилось как всегда. Акутагава, всё ещё ошеломлённый и придавленный, молча кивнул. Дазай, заметив это, фыркнул. — Не тускней. Всё же, ты неплохо поработал, — пробурчал он, глядя, как мгновенно заискрились от счастья чужие глаза, — Но твоя самоуверенность, не подкреплённая ничем, кроме амбиций, опять всё испортила… Ладно, слушай меня внимательно, поскольку твой мозг, похоже, не в состоянии генерировать ничего сложнее примитивных решений. Ты немедленно идёшь и готовишь группу. Берёшь Хироцу для подстраховки и скрытого наблюдения, и Тачихару. Он, как ни странно, умеет думать, прежде чем стрелять. Завтра я проверю, как ты справился, а послезавтра операция войдёт в исполнение. Мужчина вздохнул и, отвернувшись от ученика, заглянул в досье. — С Эйсом я разберусь сам. Иди отдыхай. Акутагава воодушевлённо поднял голову, в нетерпении дёрнув рукой, не в силах скрыть восторг. Его похвалили. Хоть и без слов, но это было одобрение. — Что встал? Ты не слышал? — Доброй ночи, Дазай-сан, — учтиво поклонившись, ответил Рюноске и поспешил удалиться. Он развернулся и вышел из кабинета, закрывая за собой дверь с тихим, почти бесшумным щелчком. Когда дверь закрылась, Дазай зарылся рукой в волосы, оттягивая пряди. Голова болела нещадно. Разбираться с этой новоприбывшей иностранной организацией не было сил, а новое известие, которое заставило его изрядно удивиться, придало сил. Он не ставил большие ставки на Акутагаву. Однако внезапная находка и достаточно важная информация приятно удивили его и даже заставили задуматься об ученике. Осаму откинулся на спинку кресла и внезапно улыбнулся. Хотя это было скорее не улыбкой, а оскалом. Все документы, связанные с делом «Смерть Небожителей», все отчёты и сводки, которые лежали перед ним на столе и требовали срочного внимания, были мгновенно забыты. Они словно потускнели, потеряли всякую значимость. Его разум, его азарт, вся его сущность были теперь захвачены новой игрой. Он чувствовал знакомое щекотание адреналина в кончиках пальцев, лёгкий, приятный холодок вдоль позвоночника. Пышные, огненно-рыжие волосы крутились в голове вместе с ярким, ослепительным голубым взглядом. Развязка близка.

***

Возвращение в коридор после того головокружительного вихря, что звался разговором с Жазэль, ощущалось Чуей подобно медленному, тягучему всплытию со дна тёмного омута на залитую неестественно ярким светом поверхность. Воздух за пределами её комнаты казался густым, спёртым, наполненным пылью и тишиной, которая была лишь обманчивой завесой, призванной скрыть бурлящую под ней жизнь. Он ощущал на языке привкус чужих слов — горьковатый и металлический, словно от прикушенной щеки, а в висках мерно, с тупой настойчивостью стучала усталость, накопившаяся за этот бесконечно долгий день. Он желал смерти этой ужасной истеричке по имени Жазэль каждый день и не мог вытерпеть, пока загадочный Фёдол Достопьевски прикончит её, как змею на месте. Она этого заслужила. Ни одного дня не обходилось в её присутствии без двусмысленных намёков, замечаний и навязчивых касаний. В один день мадам зашла слишком далеко — постаралась споить Накахару дешёвой водкой и облапать бёдра. Но, возможно, это сама интуиция подсказала парню не пить алкоголь. И это оказалось верным решением. После этого Чуя садился в её кабинете на достаточно большом расстоянии между ними и не соглашался ни на какой контакт, беспокоясь о том, что творится у этой женщины в голове. Он натянуто улыбался, врал, склонял покорно голову, в мыслях лишь о Мако, ведь если он не станет это делать, пострадают невиновные. «Потерпи», — твердил он себе, когда несчастные события с лихвой окунули рыжеволосого в абсолютный кошмар и армагеддон. Недавних приключений с Мако-саном ему хватило. Он сделал шаг, затем другой, опираясь ладонью о прохладную шероховатость стены, и позволил себе на мгновение закрыть глаза, пытаясь отрешиться от хаоса мыслей, роящихся в его голове. Именно в эту хрупкую секунду отрешения из-за одной из ближайших дверей, приоткрытой ровно настолько, чтобы выпускать наружу сгустки напряжённой энергии, до него донеслись первые приглушённые, но оттого не менее яростные звуки. Сначала это был невнятный гул — низкий мужской бас, прорезаемый визгливыми, истеричными всплесками женского голоса. Чуя вздохнул глубоко и устало, чувствуя, как по его спине пробегает знакомая волна раздражения, смешанного с желанием оказаться где угодно, но только не здесь. Он попытался было пройти мимо, сделать вид, что не слышит, что это его никоим образом не касается, однако ноги словно приросли к линолеуму. Парень замер, невольно прислушиваясь, и обрывки фраз начали складываться в чудовищную, отталкивающую картину. — …Ты бесчеловечный кусок дерьма! Это же твой ребёнок! Твоя кровь! — выкрикивал женский голос, звонкий, полный слёз и неподдельного ужаса. В нём слышалась молодая, детская хрипотца. — Я ношу его под сердцем, а ты… ты даже посмотреть на меня не хочешь! Ответный голос прозвучал резко, холодно, с откровенным, неприкрытым презрением. Его тембр был хорошо знаком Чуе. Это был Кайто. — Ты полетела головой, Юан. Никакого ребёнка. Мне он нахер не сдался и, поверь, тебе тоже! Накахара ощутил, как почва уходит у него из-под ног. Он непроизвольно отшатнулся, спиной наткнувшись на прохладную поверхность стены, и прислонился к ней, чувствуя, как слабеют его колени. Парень зажмурился, но это не помогало заглушить продолжающийся спор. — Как ты можешь?! — голос Юан взлетел до пронзительного визга. — Это же часть тебя! — Часть меня? — Кайто ядовито рассмеялся. — Милая, ты сама едва из пелёнок вылезла. Тебе восемнадцать, ты сидишь, как шлюха, сутками на своих веб-камерах за копейки и решила, что материнство — это то, что тебе нужно? Ты вообще думала о том, какое будущее ждёт этого ребёнка? Никакого! Ты хочешь похоронить и свою жизнь, и мою вместе с ней? Ты просто больная на голову! В этот момент дверь с силой распахнулась, выбросив в коридор вихрь из негативной энергии. На пороге возникла она — Юан. Худенькая, почти девочка, с растрёпанными розовыми волосами, падающими на лицо, искажённое гримасой безграничного страдания. Её глаза, огромные и светлые, были полны слёз, которые ручьями струились по бледным, исцарапанным от собственных ногтей щекам. Дыхание же сбивалось, грудь судорожно вздымалась под тонкой майкой. Её взгляд, помутневший от горя, метнулся по коридору и наткнулся на Чую. Она увидела его, замершего у стены, и в глазах вспыхнула искра какого-то отчаянного осознания. Парень просто смотрел в ответ. С рыданием, вырвавшимся из самой глубины её души, она бросилась к нему и впопыхах, с силой, вжалась в него, уткнувшись мокрым от слёз лицом в его плечо. Худое тело мелко и часто дрожало, а пальцы вцепились в его одежду с такой силой, будто она тонула, а он был единственной соломинкой. Горькие, солёные слёзы тут же проступили сквозь ткань его рубашки, обжигая кожу. Чуя застыл в полном ступоре. Его разум, и без того перегруженный предыдущим разговором, отказался обрабатывать происходящее. Он не знал, как реагировать. Руки безвольно повисли в воздухе, не решаясь ни обнять её, ни оттолкнуть. Он чувствовал хрупкость тела, её беззащитность, абсолютное, всепоглощающее горе, и это вызывало в нём тяжёлую, давящую жалость, смешанную с полной растерянностью. Но он просто стоял. И тогда из комнаты на пороге появился Кайто. Его лицо, искажённое злобой, холодно наблюдало за девушкой, пока рука невольно сжималась в кулак. — Вот, прекрасно, — его голос прозвучал резко и громко, нарушая тишину коридора, которую до этого нарушали лишь рыдания Юан. — Нашла себе плечо, чтобы поплакаться? Отлично. Может, он тебе и поможет с твоими глупостями. — Кайто… — начал Накахара, но его перебили. — Объясни ты этой дуре, Чуя, что это полный пиздец! Глупая шлюха, что показывает сиськи за пятьдесят йен, думает, что рожать ребёнка — это самое лучшее решение в её жизни! Ведь конечно! Она просто хочет испортить мне жизнь, приковать к себе! Его слова, холодные и острые, как осколки стекла, впивались в спину Юан. Девушка вздрогнула и, не отрываясь от плеча Чуи, крикнула в ответ: — Завались! Закрой рот! Ты безжалостная тварь, которая готова убить невинную жизнь! Но я никогда не убью собственного ребёнка! Никогда! Ты слышишь?! Кайто зарычал. Его внимание теперь было полностью приковано к Чуе, как к судье, который должен вынести вердикт. — Ты малолетняя наркоманка, шлюха и попрошайка! Подумай, сука, хоть раз, что случится с ребёнком, когда твою лавочку закроют! — Не смей меня так называть! — А кто ты?! Скажи мне, кто ты?! — Я была твоей девушкой! Ты меня бросил! — Ты тупорылая?! — он подошёл ближе, но остановился, заметив, как блеснули голубые глаза напротив. — Если ты хочешь разрушить свою жизнь, то не рушь мою! — Ты!.. — она оттолкнулась от Накахары, подходя к нему, размахивая руками. Раздался громкий шлепок. Щека Кайто покраснела. — Ты трахался с моей лучшей подругой за моей спиной! Ты спал с Шелли всё это время, пока я… — она задыхалась от слёз, — Лжец! Подлая, жалкая тварь! Вся твоя любовь — это гниль, одна сплошная гниль и ложь! Кайто, её Кайто, с лицом, искажённым не то злобой, не то страхом, отступил на шаг. Его обычно такие тёплые и спокойные глаза теперь метали искры холодного, расчётливого отчаяния. — Хватит орать, как сумасшедшая! — прошипел он, и каждый звук его голоса был как удар хлыста. — Ты сведёшь с ума и себя, и меня! Хватит притворяться и вызывать жалость! Слово это, тяжёлое, чугунное, уродливое, повисло в воздухе, раскалывая его надвое. Юан вздрогнула, словно он не произнёс его, а ударил её обухом по голове. Её взгляд упал на её ещё плоский, ничем не выдающий себя живот, где уже теплилась, пульсировала новая, ни в чём не повинная жизнь. Жизнь, зачатая в любви, в вере, в блаженном неведении. И тот, кто был соучастником этого таинства, теперь требовал её уничтожения холодным, деловым тоном, словно речь шла об удалении больного зуба. — Аборт? — Её голос сорвался на визг, пронзительный и нечеловеческий. — Ты… ты говоришь об этом… после всего? Ты смеешь говорить это мне? А с кем ты был вчера? А позавчера? Говори! Говори! Он не ответил. Девушка закричала истерически, высоким, раздирающим душу криком, в котором звучала и любовь, и ненависть, и смертельное оскорбление. Рука её сама собой взметнулась и опустилась на его щёку — звонкий удар разрезал тишину после её вопля. Кайто отшатнулся, но не ответил. Лишь глаза его сверкнули, и в них, как в тёмной воде, отразился холодный блеск чего-то безжалостного, чужого. — Проклят будь ты! — почти завыла она, хватаясь руками за голову, будто хотела вырвать из неё мысли, что жгли сильнее огня. — Проклята я! Проклята эта жизнь! И дитя это… О, Боже, за что?! Юан издала звук, средний между стоном и хриплым лаем. Вся её жизнь, вся любовь, все мечты о будущем — всё превратилось в прах и пепел. Всё было ложью. Его ласки, его клятвы под дождём, его планы назвать их будущего ребёнка… Всё было осквернено, оплёвано, растоптано этим двуногим существом, стоящим перед ней. Она беспомощно упала на колени, обхватив себя руками, раскачиваясь вперёд и назад, словно маленький ребёнок, лишённый защиты. Слёзы текли непрерывным потоком, и пол под её руками намокал, будто вся горечь мира стекала в эту убогую комнату. — Ты не понимаешь… — пробормотал Кайто, но голос его был сух, словно он говорил с камнем. — Молчи! — вскрикнула Юан, вскидываясь. — Молчи, предатель, молчи, лжец! Ты разрушил меня, растоптал мою душу, обесчестил мою любовь! — Она вновь ударила его кулаком в грудь, в плечо, куда придётся, — слабо, отчаянно, словно сама себе нанося раны. — Ты хотел, чтобы я убила своё дитя? Да будь ты трижды проклят! Пусть тебе явятся ночью все твои грехи, пусть они душат тебя, пока ты не завоешь, как пёс! Ты умрёшь в муках, в пытках! Когда ты будешь умирать… ты вспомнишь меня! И в этот самый момент, когда казалось, что дальше падать уже некуда, дверь в спальню скрипнула. Оба замолкли и застыли, повернув головы. На пороге, прикрываясь одной рукой, в одном лишь шёлковом лифчике стояла Шелли. Её волосы были растрёпаны, на шее краснел свежий засос. А лицо её выражало животный испуг. Чуя прерывисто вздохнул, встретившись с ней глазами. — Юан… милая… давай успокоимся и поговорим… — прохрипела она, не отрывая взгляда от голубых глаз напротив. Появление её было настолько чудовищным, настолько кощунственным в своей наготе и лживой заботе, что у Юан на секунду перехватило дыхание. Она замерла, уставившись на подругу, на её полуобнажённое тело, на следы страсти на её коже — следы, оставленные её мужчиной. Мозг отказывался верить, складывать эту картину. Воздух гудел от немого крика, который застрял в горле у каждого. И в этой гнетущей тишине Чуя, движимый единственным инстинктом — отстранить боль, мягко, почти с нежностью, оттолкнул от себя Юан. Он не сказал ни слова. Возможно, если бы он рассказал Юан ещё пару месяцев назад о связи Шелли и Кайто — ребёнка бы не было. «Это ты во всём виноват, Чуя». — Я верила-а-а тебе-е! — завизжала Юан, тяжело вздыхая, словно задыхаясь с каждым криком всё больше и больше. — Я верила, верила, верила! Верила! Ты меня предал, предал! Вы оба меня предали! Чуя ведь тоже предал. Парень сделал шаг назад. — Юан… — начал Кайто, но дальше рыжий больше не слышал. Накахара больше не мог этого слушать. Этот адский круговорот обвинений и боли разрывал его на части. Он, не глядя больше ни на кого, двинулся к выходу, к единственному возможному спасению — свежему воздуху и тишине. На пороге, прислонившись к косяку, стоял Казуки. Словно безмятежный страж на руинах чужой войны, он покуривал сигарету, и дым кольцами уходил в напряжённый воздух, растворяясь в нём, как растворялись и последние надежды. Чуя прошёл мимо, двинувшись дальше. За спиной послышался шорох. — Тебе не обязательно разбираться в этом дерьме, — произнёс Казуки спокойно, без эмоций, констатируя простой факт. Его глаза были скрыты под полуопущенными веками. Чуя замер. — Я главный. — Ты клятву не давал, — парировал он, выдыхая струйку дыма. — И ничем никому не обязан. — Я сам решу, что мне делать. — Я понимаю, но… — Отвали от меня, Казуки, — отчеканил парень и обернулся снова в коридор. Юан не смогла оставаться там, в этой душной, проклятой клетке, где стены, казалось, впитали в себя яд ссоры и предательства. Её ноги, подкошенные и дрожащие, понесли девушку сами, повинуясь слепому инстинкту бегства, инстинкту загнанного зверя, ищущего темноты и уединения, чтобы зализывать свои смертельные раны. Она вырвалась на улицу, и холодный вечерний воздух обжёг её лёгкие, словно расплавленный лёд. Он был резким, чужим, не таким, как спёртая, отравленная атмосфера того коридора, но от этого не становился менее враждебным. Чуя, движимый долгом и неким глубинным, почти неподконтрольным порывом, пошёл следом. Его шаги были тяжёлыми, отдаваясь в его собственном черепе глухим, мертвенным стуком. Спустя пару десятков минут Чуе удалось найти её в ближайшем переулке, затерянном между спящими громадами домов. Здесь царил вовсе иной мир — мир кривых теней, пляшущих под одиноким фонарём, мир облупленных стен, исписанных чужими признаниями и угрозами, мир тишины, нарушаемой лишь далёким гулом города, похожим на дыхание спящего чудовища. Юан прислонилась к шершавой, холодной кирпичной кладке. Её фигурка казалась совсем крошечной и беззащитной на фоне этого мрачного великана. И с неё, словно с подраненной птицы, срывались теперь не крики, не проклятия, а тихие, бесконечно горькие, надрывные рыдания. Она плакала так, как плачут только дети, у которых отняли самое дорогое, — без остатка, без надежды, всем своим существом. Её плечи судорожно вздрагивали, а руки бессильно висели вдоль тела, словно все силы ушли на это всепоглощающее горе. Слёзы текли по её лицу непрерывным потоком, смывая остатки косметики, обнажая болезненную, детскую бледность кожи, и падали вниз, на грязный асфальт, на её босые, израненные ноги. Чуя приблизился, собираясь с духом. — Юан. Она не сразу услышала его. Только лишь когда он повторил её имя, девушка всё же подняла на него мутный взгляд распухших от слёз глаз и улыбнулась. — Я не… я не могу… — выдохнула она, и слова её были прерывистыми, захлёбывающимися. — Он же… он же там… мой… мой зайка… мой маленький… Я чувствую его… Понимаешь? Я не могу его убить… Я не могу… Её голос сорвался на высокую, визгливую ноту, полную такого чистого, незамутнённого ужаса перед самой мыслью об аборте, что у Чуи сжалось сердце. Она говорила о ребёнке как о живом, полноправном существе, уже любимом и желанном, а не о скоплении клеток. — Юан… — снова начал он, и его собственные слова показались ему невыразимо плоскими, глупыми и жестокими. — Это… это очень глупо. Безрассудно. Ты думала хоть на секунду вперёд? О том, что будет завтра? Через месяц? Через год? Чем ты его будешь кормить? Где жить? Ты сама ещё ребёнок. У тебя нет ничего. Она покачала головой, и в её глазах, сквозь пелену слёз, вдруг блеснула какая-то иррациональная, почти святая искра. — Нет… нет, ты не прав… — прошептала она, и в её голосе появилась слабая, но упрямая уверенность. — Бог… если уж он дал мне моего зайку… значит, он даст для него и лужайку. Обязательно даст. Он не может не дать. Эта простая, детская, наивная до абсурда метафора прозвучала в вечернем воздухе с такой несокрушимой верой, что Чуя почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Он смотрел на неё — юную, испуганную, избитую жизнью девочку, — и видел в её лице отблеск того самого фанатичного света, который вёл за собой мучеников. Она верила. Верила слепо, безоговорочно, вопреки всему. Это было глупо. Чуя не сможет её переубедить. Юан уже всё давно решила. «Это ты виноват». Парень нахмурился. «Ты мог предотвратить это». — Чуя… — она произнесла его имя так тихо, что он едва расслышал. — Они все… все ушли. Все бросили. Кайто… Шелли… Ты… ты же меня не бросишь? Да? Хоть ты… пожалуйста… хоть ты не бросай меня… Обещай… Обещай, что не бросишь… Она посмотрела на него, и в её распахнутых, полных слёз глазах читалась такая бездонная, такая абсолютная надежда на него, такая тотальная вера в его доброту, что у него снова сжалось сердце. Хицудзи цеплялась за него, как за последнюю соломинку в бушующем океане своего отчаяния. Он был её якорем, единственной нитью, связывающей с этим жестоким миром, который вот-вот должен был поглотить с головой. Разве он мог что-то сказать против? «Ты монстр, Чуя». — Не брошу. Я тебя никогда не брошу. И с ребёнком твоим всё будет хорошо. Мы выкарабкаемся. Обещаю. «…Ты монстр».