Мы разные, но мы связаны.

***

Понедельник тянулся лениво, будто город сам не спешил вступать в новый цикл недели. За окнами приюта серые облака клубились над крышей, погружая двор в тусклый полумрак, и редкие крики детей резали влажный воздух, смешиваясь с глухим шумом проезжавших машин за оградой. Дазай, прислонившись плечом к прохладной стене, смотрел на стрелки наручных часов. Чуть больше одиннадцати. Впереди три часа — и эти часы имели куда больший вес, чем всё, что было прежде. Его пальцы медленно барабанили по металлическому корпусу, движения ритмичные, спокойные, хотя в груди у него било тревожное нетерпение. Он знал, что ещё немного — и сеть сомкнётся, кольцо закроется, и наконец он увидит того, кто слишком долго ускользал от него. «Осталось три часа, — проговорил он про себя, не шевеля губами. — Ровно три. И он приедет. Кайто. Так называемый Кайто». Это имя — «Кайто» — мужчина мысленно произносил вовсе без ненависти, страха и всякого любопытства. С лёгкой, почти что эстетической брезгливостью, с какой произносят название редкой, но неприятной болезни. «Так называемый»… Да, определение было точным. Вся деятельность этого человека, его миссия, его визиты — всё это была сплошная бутафория, театр, разыгрываемый с убийственной серьёзностью взрослого мужчины, павшего на крупные деньги. И Дазай, как завзятый театрал, пресыщенный и циничный, уже видел все кулисы, все грубые швы на костюмах и знал наизусть всю пьесу. Однако сегодня ему предстояло не быть зрителем. Сегодня он был… кем? Режиссёром? Суфлёром? Или просто тёмной фигурой, которая в нужный момент перережет верёвки, держащие декорации, и обрушит весь этот шаткий мирок на головы актёров? Его бы воля — всё происходящее здесь давно бы произошло раньше. А рыжая овечка была в его руках. Но иногда в жизни ценнее всего есть терпение. Рядом, в двух шагах от него, стоял Акутагава. И если Дазай был воплощением ледяного, почти минерального спокойствия, то его спутник представлял собой сгусток нервной, дёрганой, готовой вот-вот рвануться энергии. Он не стоял, а скорее непрерывно микродвижениями покачивался на носках, пока его исхудалые плечи были напряжены и подняты, а пальцы, спрятанные в карманах длинного чёрного пальто, судорожно сжимались и разжимались. Кашель, что стал ассоциацией его присутствия, глухой, разрывающий, время от времени нарушал давящую тишину переулка, и каждый раз после приступа Рюноске шумно, с ненавистью вдыхал воздух, словно хотел втянуть в себя не только кислород, но и саму причину своей слабости, чтобы растерзать её изнутри. Его тёмные, широко раскрытые глаза, всегда горящие лихорадочным, нездоровым блеском, метались от стены приюта к дальнему концу переулка, к фигуре Дазая и снова назад. Ошибку, допущенную утром, он вспоминал с мучительным упрямством. Вся его глупость с лёгкостью могла закончиться настоящим провалом. И всё из-за недосыпа последующего растерянностью, благодаря которой парень благополучно забыл о построе людей у забора здания для избежания беженцев. И только команда наставника спасла ситуацию. Если бы не он, то всё могло закончиться плачевно. Дазай не произнёс упрёка вслух, но от этого Акутагаве было только тяжелее. Молчание наставника жгло куда сильнее, чем холодные слова. — Он… он опаздывает, — наконец прорычал Рюноске, обращаясь не столько к Дазаю, сколько к серой стене перед собой. — Кто опаздывает, Акутагава-кун? — Мальчишка… этот… Ацуши, — выдохнул он, морщась, будто имя было неприятно на вкус. — Он должен был быть уже здесь… сейчас. — Во-первых, — произнёс мужчина с лёгкой, едва уловимой укоризной, как взрослый, поправляющий ребёнка, — «сейчас» — понятие растяжимое. У нас ещё есть время. Целых пятнадцать минут по нашим щедрым договорённостям. А во-вторых… — он сделал маленькую паузу, давая словам нужный вес. — Разве можно так говорить о нашем ключевом актёре? Без него весь наш сегодняшний спектакль лишится главной интриги. Акутагава ничего не ответил, лишь сжался ещё сильнее. Он ненавидел эти загадки, этот лёгкий, насмешливый тон. Он предпочёл бы ясные, жёсткие команды: «Сделай то, убей этого». Всё просто, понятно, чисто. А эта игра в кошки-мышки, эти хитросплетения — всё это было мучительно, потому что постоянно заставляло его чувствовать себя глупым, неподготовленным, вечно отстающим. И перед наставником казаться чрезмерно глупым и толстолобым искренне не хотелось. Дазай, казалось, читал его мысли. Он слегка склонил голову набок. — Терпение, Рюноске, — произнес он почти шепотом, и оттого, что он использовал его имя, а не фамилию, по спине Акутагавы пробежала странная смесь из страха и гордости. — Терпение… или вылетишь отсюда. — Понял. Простите, сэнсэй. И тут в дальнем конце переулка, там, где он упирался в забор, увитый колючей проволокой, мелькнула тень. Маленькая, сбивчивая, неуверенная. Она возникла внезапно, словно материализовалась из сырого бетона, сделала несколько шагов вперед, замерла, потом рванулась снова, уже быстрее. Ацуши. Он бежал, странно подскакивая на неровностях мостовой. Худенькие ноги путались в слишком длинных, потрёпанных брюках, сшитых для кого-то другого. Парень бежал, низко опустив голову, словно стараясь стать как можно меньше, втянуть в себя шею, спрятаться. А его дыхание — частое и прерывистое — было слышно даже на расстоянии. Дазай не двинулся с места. Он лишь наблюдал, пока его пустой взгляд фокусировался на приближающейся фигурке с холодной, аналитической интенсивностью. А Акутагава, напротив, весь напрягся, как борзая, учуявшая дичь. Мальчик добежал до них, споткнулся на последних шагах и почти рухнул, упираясь руками в колени. Он дышал так тяжело, что, казалось, вот-вот разорвутся его лёгкие. От всей худощавой фигуры веяло жалким, беззащитным испугом. — Я… я прибежал… — выдохнул он, захлёбываясь. — Простите… если… опоздал… И только тут, когда он поднял голову, стало видно. На его бледной, исхудалой щеке, прямо под скулой, цвёл синяк. Свежий, жестокий. Не просто царапина или ссадина — именно синяк, большой, лилово-багровый, уже успевший распухнуть и оттянуть вниз край глаза. Кровоподтёк был настолько ярким, зловещим пятном на его фарфоровой коже, что казался инородным телом, мерзким украшением, которое кто-то прилепил к нему со злым умыслом. Дазай медленно выпрямился, оторвавшись от стены. Его движения обрели вдруг прежнюю, знакомую Акутагаве грацию и легкость. Маска ожила. На лице появилось выражение — мягкое, участливое, с лёгкой тенью озабоченности. — Ацуши-кун, — произнес он, и в его голосе зазвучали теплые, почти отеческие нотки. — Успокойся, переведи дух. Время ещё есть. Мы не торопимся. — Извините… Он сделал паузу, давая мальчику отдышаться. Его взгляд скользнул по синяку, задержался на нем на секунду, но не дольше. — Что с твоим лицом? Парень резко потянул голову к плечу, пытаясь скрыть синяк, словно это было что-то слишком постыдное. — Да так… ничего… — залепетал он, опуская взгляд в асфальт. — Споткнулся. Упал. На лестнице. Это… это глупо. Пустяки. — Не врёшь? — Нет… сэр, — запротестовал он. Его щёки покрылись нездоровым, пятнистым румянцем. Парня явно смущали любые признаки заботы и внимания. Оно было для него настолько чуждым, неестественным, что причиняло почти такую же боль, как и сам синяк. Он был привычен к физической боли. К боли одиночества. К равнодушию. А эта чужая, внезапная тревога о нём, жалком и никому не нужном, дезориентировала его, заставляла чувствовать себя ещё более неловко и ущербно. Акутагава, наблюдавший за этой сценой, не выдержал. Его собственное нервное напряжение искало выхода, и это жалкое зрелище, эта ложь, эта слабость действовали ему на нервы, как скрежет железа по стеклу. — Споткнулся? — его голос прозвучал резко, хрипло, ядовито. Он сделал шаг вперед, и Ацуши инстинктивно отпрянул к стене, к Дазаю. — Выглядит так, будто ты не о ступеньку споткнулся, а о чей-то кулак. Не морочь нам голову, щенок. Говори прямо. — И-извините… — Да хватит извиняться! — последние слова он прошипел с такой силой, что брызги слюны блеснули в сером воздухе. Ацуши съежился, закрыв лицо руками, ожидая, видимо, не слов, а настоящего удара. — Акутагава! Отставить. Рюноске мгновенно отпрянул, услышав голос наставника. — Отойди к стене и не вмешивайся в разговор, — процедил мафиози и, поправив бинт на шее, снова повернулся к сироте. — Не бойся, Ацуши-кун, он просто очень беспокоится о тебе, понимаешь? Мальчик моргнул. — Понимаю… — И я за тебя волнуюсь. — Спасибо… сэр… — Называй меня просто Дазай. Акутагава ошалело открыл рот, чтобы возмутиться, но вовремя его закрыл, вспомнив приказ наставника. — М-меня Ацуши… — беловолосый неловко прикусил губу, — Я… — Акутагава-кун рассказывал, что тебе здесь очень плохо, да, Ацуши-кун? — перебил его Дазай, улыбаясь. — Я… мне просто… меня не любят… — Ты ведь хочешь, чтобы тебя забрали отсюда? Ацуши широко раскрыл глаза и помотал головой. — Да, хочу. — Тогда слушай меня внимательно, Ацуши-кун, — продолжал он всё тем же обволакивающим, ласковым тоном. — Тебе нужно сделать одну очень простую вещь. Совсем простую. Вернёшься внутрь. Поднимешься в свой класс или в дортуар, это неважно. И притворишься, что кому-то очень плохо. Что у какого-то ребёнка на самом нижнем этаже очень сильный жар. Ты можешь даже немного дрожать, вот так… Он продемонстрировал, легко постучав зубами, — изящный, почти комедийный жест. — …и держаться за голову. Скажешь ему, что ребенку очень плохо. Что у него сильная рвота. И что ему нужен доктор. Доктор Кайто-сан. Понимаешь? Нужно, чтобы именно он оказался внизу. Ты справишься? Ацуши смотрел на него, широко раскрыв глаза. В его взгляде читался не страх, а уже глубокая растерянность. Он был готов на многое — на побег, на ложь, может быть, даже на драку, — но эта маленькая, театральная роль казалась ему невероятно сложной. — Но… зачем? — прошептал он. — Почему именно доктор? Я… я могу просто… — Ах, Ацуши-кун, — Дазай мягко, но непререкаемо перебил его, и его улыбка стала чуть шире, более таинственной. — Разве не интереснее играть, не зная всех правил игры? Доверься мне. Это необходимо. Очень-очень необходимо. И это последнее, что я попрошу тебя сделать сегодня. Обещаю. Он помолчал, глядя, как в глазах мальчика борются послушание и страх, неуверенность в своих силах и жгучее желание быть полезным, наконец-то сделать что-то важное, что-то, что оценят. — И знаешь что? — добавил Дазай, и его голос приобрел заговорщицкий, подкупающе-интимный оттенок. — После того как все это благополучно закончится… я тебе что-нибудь куплю. Что ты захочешь. Ну? О чем ты всегда мечтал? Ну же? Ты мечтал о лучшем месте, чем этот грязный приют, неправда ли, Ацуши-кун? Мальчик нахмурился. — Вы… вы меня подкупаете. Дазай улыбнулся ещё шире, сдерживая смешок. — Ты ведь знаешь, Ацуши, что за всё нужно платить. Но я клянусь тебе, что если ты выполнишь то, что я попросил — тебя ждёт лучшая жизнь. Тебя больше никто не ударит, — он указал рукой на синяк на щеке, — не оскорбит и не заставит убираться. Разве это не равноценный обмен? — Вы правы, Дазай-сан. Мужчина подошёл ближе, мягко касаясь ладонью белых волос. — Молодец, Ацуши-кун. Его лукавый взгляд встретился с чужим, гневным, завистливым. Рюноске невольно скрипнул зубами и опустил голову.

***

Бутылка дешёвого красного вина звякнула, ударившись о грань ступеньки. Юан обхватила её ладонью, словно боялась выронить, и, покрутив на свету, сделала глоток прямо из горлышка. Горечь обожгла горло, но она лишь скривилась и протянула бутылку Чуе. Парню пришлось держать её обеими руками: пальцы мелко дрожали и никак не подчинялись. — Несправедливо, — произнесла Юан почти шёпотом, не отрывая взгляда от ржавого забора через дорогу. Голос её звучал плоско, без намёка на ожидание. — Знаешь… иногда кажется, будто мир разделили на счастливчиков и тех, кто остаётся за бортом. Нам с тобой, похоже, выпало быть во второй половине. Ад какой-то. Она умолкла, позволяя словам раствориться в густеющем сумраке. — Мой ад — в бессилии, — продолжила девушка. — В том, что от меня ничего не зависит. Я как листок на ветру: захочет — поднимет, захочет — бросит в грязь. А я только лечу или лежу, не имея права выбирать. А твой… твой ад в том, что ты чувствуешь слишком остро. Каждую подлость, каждую опасность — они липнут к тебе, как смола. Ты не можешь их стряхнуть. и мне больно за тебя, до самого сердца… но я всё равно завидую. Потому что у тебя есть этот якорь, пусть и рвущий руки, а у меня — только пустота и ветер. Чуя тяжело выдохнул и поставил бутылку между ними. Он не хотел смотреть на неё, знал, как ударит по нему её горечь, сквозящая в каждом слове. — Знаю, — тихо ответил он. — Я вижу. Юан обернулась, её взгляд заострился. — Тебе легко говорить, что ты «видишь», — в её голосе зазвенела натянутая струна. — У тебя есть сила. Ты — эспер, за которым гоняется пол-Йокогамы. А я? Дворовая девка без документов. Никому не нужная. Что я могу дать? — Не знаю… — Я знаю тебя лучше, чем ты сам. И знаю, что жалеешь ты сейчас только себя. — Хочешь, чтобы я пожалел тебя? — Нет, — усмехнулась она, обнажая зубы. — Тогда чего ты хочешь? — Чтобы меня выслушали. По-настоящему. А не кивали, будто для галочки. Чуя протянул руку за бутылкой. Юан заметила дрожь его пальцев — мелкую, судорожную, словно по нервам прошёл ток. Он сделал машинальный глоток и отставил вино. Чёрные до тёмных провалов зрачки, были настолько широкими, что не отражали ни искры. — Ты опять под чем-то? — ровно спросила она, глядя, как он вцепился правой рукой в левое запястье до побелевших костяшек. — Мне нужно было держаться на ногах. — Люди для этого спят, а не лезут в наркоту. — У меня не было времени. — У тебя его никогда нет. Он промолчал, сильнее сжимая запястье. Тишина. — Понятно, — выдохнула Юан, не терпя молчания, — Снова молчишь. Думаешь, что я стервозная и завистливая? Но на моём месте ты бы говорил так же. С тобой, Чуя, по-другому и не разговаривают. Иначе ты не замечаешь очевидного. Например, что двое суток без сна и наркотики вместо отдыха — это не геройство, а глупость. Очевидно? Для тебя — нет. А сейчас ты дуешься и, наверное, готов послать меня к чёрту за то, что я тут сижу, жалуюсь и ещё смею тебя учить. Она наклонилась, пытаясь поймать его взгляд, но он отвернулся. — И перестань драть свои руки, — её ладонь мягко накрыла его пальцы и разжала их. — Ты меня раздражаешь… — Тебя раздражает всё. — Пожалуйся Кайто. Юан стиснула зубы. — Ещё слово, и я опять разревусь как последняя дура. Тишина. Где-то вдалеке проехала машина. — Он не стоит твоих слёз, — тихо сказал Чуя. Юан замерла. — …Как и Мако — твоих, — ответила она после короткой паузы. — Не сравнивай, — голос его стал жёстче. — Правда режет слух? — Юан наклонилась ближе, так что их лица оказались всего в нескольких сантиметрах друг от друга. — У меня раскалывается голова, — устало выдохнул Чуя, щёлкнув шеей. — Я терплю твои пиздострадания уже три часа. Думаю, я заслужил хоть немного покоя. — О, разумеется. — Ты считаешь иначе? — Вовсе нет, Накахара-сэнсей, — ядовито протянула она, — простите за мою хрупкую натуру. — Ладно уж, — усмехнулся он. — Извиняю и тебя, и твоего… будущего годовасика. Лицо Юан, только что озарённое лёгкой усмешкой от их взаимных подколов, вмиг омрачилось. Слово задело её, словно острый нож. Чуя понял это слишком поздно — назад уже не отмотать. Он лишь наблюдал, как напряглись её брови и заблестели глаза, большие и тусклые, с болью, которую она больше не могла скрывать. — Прости, Юан, — он попытался вернуть время назад хотя бы словами. — Я… не хотел. — Всё нормально, — поспешно перебила она. — Правда. Я понимаю. Я приняла это, Чуя. И не отступлюсь. Не уступлю. Я верю: у каждого есть своё счастье. И я найду его в этом ребёнке. Рано или поздно оно обязательно придёт. Чуя покачал головой и опустил взгляд. Они снова замолчали. Теперь, скорее, не от злости от друг на друга или пропасти между двух судеб — сейчас это было нечто неприятное с оттенком осознания собственной жизни. И даже лёгкие подколы друг друга никак не смогли скрасить это чувство. Они были в полной разрухе. — Знаешь… — выдохнула Юан и посмотрела на него серьёзно. Рыжий вскинул глаза, ожидая продолжения. — Что? — Если у меня будет девочка… я назову её Сакура. Он чуть склонил голову набок. — Почему именно так? Это… из того твоего аниме? Юан улыбнулась. — Ага. — Серьёзно? Из «Наруто»? — Ну да. А откуда же ещё? — Ну, раз так… — хмыкнул он. — Если вдруг будет мальчик, ты ведь наверняка назовёшь его в честь любимого Саске? — Не угадал, — в её глазах впервые за всё это время мелькнул настоящий свет. — Я назову его Кибо. Это значит «надежда». Чуя усмехнулся, но слова застряли в горле. Из дверей старой больницы напротив вышел высокий мужчина, прижимая к груди папки. Его тёмный плащ разметал ветер, а очки мягко вспыхнули отблеском неоновой вывески продуктового магазина, под которой сидели двое друзей. — Мако-сан, — сорвалось с губ Накахары. Рыжий поспешно поднялся, наталкиваясь на знакомый взгляд. Мужчина шагал к ним неторопливо. — Рад тебя видеть, Чуя, — произнёс он, затем мягко перевёл взгляд на девушку. — И вас, Хицудзи. — Здравствуйте, — холодно, почти отстранённо, ответила она, скользнув по нему взглядом, как по чужаку. — Чуя… что ты здесь делаешь? — в голосе Мако появилось лёгкое замешательство, брови приподнялись, словно он пытался разгадать скрытый смысл этой встречи. — Я… хотел вас встретить, Мако-сан, — поспешил ответить Накахара, торопливо шагнув навстречу. Юан тихо фыркнула, опустив взгляд на бутылку у своих ног. Пустая, бестолковая, брошенная — она вдруг показалась отражением её самой. Всякий раз, когда появлялся доктор, Чуя переставал быть рядом с ней. Словно уводимый невидимой силой, он менялся — из её собеседника превращался в чужого, преданного до слепоты. Всё его внимание уходило к этому мужчине, и Юан оставалось только наблюдать, как он вертится вокруг него, словно пёс возле хозяина. Не хватало лишь виляющего хвоста. В груди что-то царапнуло — тонко, ядовито, словно кошка когтями по стеклу. Глупая зависть, горечь и странная обида, переплетённые в один тугой узел. «Какое самомнение…» — мысленно бросила она, когда до неё дошло, почему именно сюда, в этот непонятный магазинчик, решил заглянуть Накахара. И даже здесь главной загвоздкой был Мако. Она подняла глаза на Чую. Рыжий стоял чуть боком, его поза выдавала напряжение: подбородок вздёрнут, плечи расправлены, но в каждом движении — детская робость, нетерпеливое желание быть замеченным. Он вращался вокруг Мако, как спутник вокруг планеты, и это зрелище резало Юан сердце сильнее любых слов. Она грустно вздохнула, сжимая пальцы на коленях так, что костяшки побелели. Казалось, что в воздухе между ними прошелестело что-то новое, чужое, пугающее. Ветер перемен? Или всего лишь холодный сквозняк из дверей старой больницы?

***

Ветер, пробравшийся в приют мерзким сквозняком, бесновался, словно живое существо, потерявшее покой. Ацуши заметил это не сразу — скорее, почувствовал всей кожей, каждой клеточкой, словно холод сам проник в кровь. Его лёгкая осенняя куртка не давала никакого тепла и защиты: ткань колыхалась от каждого порыва, не в силах противостоять ледяному дыханию ветра. Смотрительницы, что обычно занимались лишь малышнёй, как всегда распахнули окна настежь — якобы, чтобы выветрить запах сырости и пыли. Им было безразлично, что на улице поздняя осень и в приюте стыло, как в могиле. Здесь никто не заботился о том, чтобы детям было тепло. В этом месте выживали сильнейшие. А слабых зарывали без лишних слов — списывали, как падший скот. Ацуши… он не мог сказать, что ненавидел их. На настоящую ненависть у него не хватало сил. Скорее, в груди копилось тягучее, безысходное презрение — глухая обида на взрослых, которые когда-то могли быть людьми, но давно уже забыли, что это значит. Они пили. Получали не зарплату, а бутылку дешёвого алкоголя и кусок хлеба. И им хватало. На большее их души были неспособны. Коридор, по которому сейчас брёл мальчик, напоминал декорации к старому фильму ужасов. Стены — обшарпанные, местами голый кирпич проступал сквозь отставшую штукатурку. В трещинах темнел вековой налёт, словно сама грязь впитала страдания прежних детей. Потолок низкий, с потемневшими от времени балками, от которых тянуло сыростью. Эта сырость въедалась в кожу, в одежду, в мысли — будто старалась пропитать собой всё живое. Вдоль стен стояли узкие лавки — облупленные, с выщербленными краями, и на них валялись забытые детские вещи: оборванный шарф, когда-то яркий, теперь превратившийся в серую тряпку; деревянная игрушка с отбитым колесом; старый башмак без пары, покрытый пылью. Пол скрипел под ногами, доски прогибались, будто под ними кто-то шевелился. Каждый шаг отзывался протяжным стоном, и от этого Ацуши всё время вздрагивал, то и дело оборачиваясь. Его глодала странная тревога — неясная, но настойчивая, как инстинкт зверя, чуящего ловушку. Эти люди в костюмах. тёмный взгляд, ласковый шёпот, звучащий как приказ. Что-то было неправильно. Всё происходящее вызывало в нём странное ощущение, будто он стоит на краю какой-то игры, не зная правил, но чувствуя, что его уже назначили пешкой. Ацуши не мог этого доказать — но нутром знал: в этих стенах творится нечто чуждое. Дазай показался мальчику умным человеком. Он умел обвораживать, имел приятную японскую внешность. Но глаза… эти тёмные, пронизывающие глаза — они будто видели его насквозь. От их взгляда у мальчика внутри что-то дрогнуло, и ощущение того взгляда не отпускало до сих пор, хотя с их разговора прошло уже, наверное, минут десять. Он помнил слова Дазая. Произнесённые легко, почти небрежно, они, тем не менее, звучали как обещание — то самое, которого Ацуши ждал всю жизнь. Обещание, что его заберут отсюда. Из этого гнилого дома, где каждый день был наказанием, где за малейшую провинность били, а холод и голод были постоянными спутниками. Те слова стали для него надеждой. Самой большой. Самой опасной. Он согласился, хотя внутри всё кричало, что это ошибка. Интуиция, то животное чувство, что столько раз спасало ему жизнь, теперь клокотала и рвалась наружу, будто предостерегая от чего-то неминуемого. Но он гнал её прочь. Хотел верить. Хотел думать, что всё обойдётся. Что ему действительно помогут. Что его — спасут. Приближаясь к знакомому кабинету, Ацуши повторил про себя наставления тёмноволосого мужчины, едва слышно шевеля губами: — Говорить только по делу. Тон — взволнованный. Взгляд — прямо, не вниз и не в сторону. Он выпрямился, будто тяжесть, давившая на плечи, вдруг исчезла, сделал глубокий вдох, отступил от стены и подошёл к двери. — Доктор Кайто! Доктор… Кайто! — позвал он, стучась. Дверь отворилась резко, будто изнутри её толкнули плечом. На пороге показался мужчина — высокий, сутулый, с растрёпанными, чёрными волосами, которые давно просили гребня. Белый халат висел на нём мешком, на груди виднелось тёмное пятно — то ли кофе, то ли чернила. Щетина густо покрывала лицо, скрывая подбородок и щеки, и только под глазами тянулись синие круги, выдающие бессонные ночи. Доктор Кайто выглядел так, словно его выдернули из сна или прервали в работе, где он давно потерял счёт времени. — Кто там?.. — голос его сорвался, хриплый, недовольный. Но, увидев Ацуши, он вдруг изменился в лице. Брови приподнялись, глаза округлились и засуетились, бегая из стороны в сторону. — Ты… что ты здесь делаешь?.. — пролепетал он, явно не ожидая визита мальчишки именно сейчас. Ацуши сделал вид, что тяжело дышит, и уставился прямо в лицо взрослого, вспомнив наставления Дазая. Его голос дрогнул: — Доктор! Там… там на первом этаже! — он сбился, будто подбирая слова. — Мальчику плохо… он весь согнулся, его рвёт уже несколько минут! Доктор Кайто побледнел. Его руки дрогнули, он прижал пальцы к губам, и на миг показалось, что он готов броситься прочь, даже не закрыв за собой дверь. — Что?.. Кто?.. — заикаясь, спросил он, с трудом глотнув комок в горле. Ацуши сделал шаг вперёд, словно торопя его: — Быстрее! Если не пойти сейчас — он умрёт! Доктор неловко дёрнул халат, поправляя его на себе, и, совершенно потеряв спокойствие, заспешил по коридору, даже не оглянувшись назад. Ацуши же замер на месте. Воздух вокруг стал тяжелее, плотнее, как перед бурей. На мгновение он не поняв, что происходит — просто смотрел в пустоту, где минуту назад был доктор. Его губы чуть приоткрылись, будто слова сами хотели сорваться наружу. Он соврал. «Вернись…» — мелькнуло в голове, и сердце забилось так сильно, что он ощутил его даже в кончиках пальцев. «Скажи, что это неправда… скажи, что ты просто пошутил…» Всё внутри него взывало, требовало остановить происходящее, разрушить эту тонкую ниточку лжи, что вот-вот натянется и оборвётся с хрустом. Он хотел крикнуть, выбежать в коридор, догнать доктора, ухватить за рукав — «Не ходите! Там никого нет!» Но не успел. Страх сжал горло, словно тугая верёвка. Ацуши резко вдохнул и хлопнул себя ладонями по щекам — звонко, отчаянно, будто пытался выбить из себя слабость. — Успокойся, — прошипел он, тихо, едва шевеля губами. — Успокойся… Кабинет, оставшийся за его спиной открытым, встретил мальчика неожиданной чистотой. Полы здесь были ровные, без щелей и скрипа, стены окрашены в спокойный серый цвет, и воздух не пах плесенью, как в остальном приюте. Всё выглядело слишком опрятным, будто это место находилось не в том же доме, где дети мёрзли и умирали от голода. Но на этом фоне бросался в глаза беспорядок: несколько листов бумаги валялись прямо у двери, словно доктор в спешке задел их ногой или смёл со стола, когда кинулся открывать. Чернила на них расплылись от старых пятен кофе, строчки выглядели рваными, будто писались в отчаянии или с дрожащей рукой. Ацуши сделал шаг внутрь — и взгляд его невольно зацепился за стол. Там, среди аккуратных стопок папок и стеклянной лампы, стояла бутылка дешёвого алкоголя. Почти пустая. Мальчик не знал что это именно, но догадывался, что она одна из тех вещей, которые превращает взрослых в животных. Секунда. Больше он не позволил себе смотреть. Ацуши резко развернулся и бросился вслед за доктором, чувствуя, как внутри поднимается новая волна раскаяния и жалости к собственной слепоте. «А если я ошибся?..» На лестнице он успел лишь увидеть, как сутулая фигура Кайто, спотыкаясь, спешит вниз, цепляясь пальцами за холодные перила. Ему снова захотелось крикнуть, остановить, предупредить: сказать, что всё это ложь — никакого мальчика там нет, и что виноват он, Ацуши. Что доктор не должен идти туда, к непонятным людям. Инстинкт, звериный и древний, бился где-то глубоко в груди, шепча, что нужно бежать, нужно остановить это безумие… но было поздно. Он застыл на последней ступеньке. Мир вокруг будто погас. Мужчин в чёрных костюмах стало больше — они стояли полукругом, и в их руках тускло поблёскивало оружие. Пистолеты казались слишком большими, нереальными, словно выцветшие игрушки, покрытые налётом времени, но тяжёлыми, как сам воздух этой комнаты. Над головой мигала лампа, издавая слабое, жужжащее дрожание. Ацуши не видел лица доктора, но по тому, как тот застыл — будто превращён в камень, — понял всё без слов. Посреди комнаты стоял Дазай. Его когда-то мягкая, почти дружелюбная улыбка теперь искривилась в нечто чужое, хищное. В опущенной руке он держал пистолет — тёмный, короткий, слабо блестящий под мигающим светом. С ленивой, почти ласковой плавностью он поднял его, направив прямо в лоб Кайто. Всё замерло. Даже воздух перестал двигаться. Кайто видел только чёрное, бездонное отверстие дула. Оно словно засасывало его взгляд, вытягивая из сознания мысли, воспоминания, само ощущение жизни. В ушах гремел пульс — глухой, неровный. Где-то позади, на лестнице, стоял Ацуши: ни крика, ни слова. Только сдавленный вздох и тишина. Мальчик сжался, втянув голову в плечи, и его глаза — огромные, блестящие от страха — были наполнены тем самым первобытным ужасом, что не имеет имени. — Ну-ну, — произнёс Дазай почти ласково, с улыбкой, от которой по спине пробегал холод. — Какая неожиданная встреча. Кайто не шелохнулся. Он знал: любое движение, даже дрожь ресниц, может стать последним. И стоял — неподвижный, безмолвный, окружённый жужжанием лампы и дыханием смерти, что уже скользнула слишком близко. Но инстинкт, древний и слепой, сжался в комок внизу живота и рванул наружу. Мужчина резко, с неожиданной для его сложения силой, развернулся на каблуке. Руки, ещё секунду назад висевшие плетьми, взметнулись и с силой впились в плечи Ацуши. Тот не успел даже ахнуть. Лёгкое, почти невесомое тело отлетело назад, как щепка, и грузно шлёпнулось на бетонные ступеньки. Раздался глухой, костный стук — коленки, локти, беспомощно ударившиеся о холодный камень. Мальчик издал короткий, захлебывающийся стон, полный больше недоумения, чем боли. Сам Кайто, оттолкнувшись, уже сделал первый рывок к выходу, к узкой полоске относительного света вверху. Его мышцы напряглись, готовые нести его вперед, в спасительную темень коридора. Но он не успел сделать и трёх шагов. Дазай не двинулся с места, лишь слегка приподняв бровь, словно наблюдая за забавным, но предсказуемым фокусом. Его пистолет даже не дрогнул. Акутагава же кашлянул, и из складок его чёрного плаща, с шелестом разрывая воздух, вырвалось нечто абсолютной тьмы. Ацуши, пребывая в замешательстве от резкого смены положения, испуганно дёрнулся назад к стенке, когда перед ним пролетела чужая способность. Кайто не увидел этого. Мужчина лишь почувствовал ледяной, стальной обруч, сжимающийся вокруг его лодыжек невероятным давлением, и тело, повинуясь физике, описало в воздухе короткую, нелепую дугу, с силой рухнув вперёд, на острые рёбра бетонных ступенек. Грудная клетка с оглушительным ударом встретилась с каменным выступом. Мир на мгновение пропал, замелькал чёрными и белыми пятнами. А тёмная хватка на его ногах не ослабла; она потащила его назад, вниз по лестнице. Это было унизительное, грубое скольжение. Его грузное тело, лишённое опоры, ехало вниз по ступеням, как мешок с песком. Пиджак задрался, обнажив спину, и жёсткий бетон принялся скоблить кожу, оставляя на ней красные, сочащиеся кровью полосы. Он пытался ухватиться руками за выступы, за неровности, но пальцы скользили, не находя никакой опоры. Это путешествие вниз заняло, вероятно, пару секунд, но ощущалось как вечность, наполненная грохотом собственного тела, скрежетом ткани по бетону и собственным тяжёлым, сиплым дыханием. Наконец, рывок прекратился. Тьма отпустила его щиколотки, растворилась так же внезапно, как и появилась. Кайто оказался лёжа ничком, раскинув руки у ног Дазая. Пыль с пола кружилась в воздухе, попадая в нос, в рот. Всё тело гудело от боли и пережитого унижения. Он видел в нескольких дюймах от своего лица дорогие, начищенные до зеркального блеска туфли. Подняв голову, превозмогая пронзительную боль в груди, он мог видеть отутюженные брюки, полы чёрного пальто, и чуть выше — спокойное, безразличное лицо человека, который даже не счёл нужным отступить на шаг. Дазай медленно, с лёгкой насмешкой, наклонил голову, оглядывая его с ног до головы — помятый, испачканный в пыли и крови, задыхающийся. — Ну вот, — произнёс он мягко, и в его голосе не было ни гнева, ни раздражения, лишь лёгкая укоризна, как к непослушному щенку, побежавшему за палкой. — Так-то гораздо лучше. Теперь мы можем поговорить, как цивилизованные люди. Не правда ли? Однако тело Кайто, прижатое к холодному полу, не желало мириться с пленом. Оно затрепетало в новом приступе слепой, животной паники. Мышцы напряглись, ноги заскользили по пыльному бетону, руки оттолкнулись от земли. Дазай, наблюдая за этими жалкими конвульсиями, лишь медленно, с выражением глубочайшей скуки на лице, закатил глаза к потолку, уставленному паутиной. Он сделал один неторопливый шаг назад, освобождая пространство. Этого жеста было достаточно. Один из восьми охранников, чьё лицо не выражало ровным счетом ничего, кроме профессиональной отрешённости, шагнул вперед. Его движение было лишено гнева, ярости, даже усилия. Просто короткий, точный взмах ноги, обутой в грубый ботинок. Удар пришелся в солнечное сплетение Кайто. Воздух с силой вырвался из лёгких доктора уже во второй раз за этот вечер, но на сей раз это был не просто выдох, а нечто хриплое, надрывное, почти животное. Он скрючился, обхватив живот, и на мгновение его судороги прекратились, сменившись оцепенением острой, тошнотворной боли. — Я… я ничего не сделал, — прохрипел доктор, стараясь не выблевать сегодняшний завтрак, — Я-я обычный док-кто-ор. — Заткнись, — отрезал Рюноске, — В твои сказки здесь верить никто не будет. Ацуши сжался сильнее. — Ацуши-кун, — голос Дазая прозвучал удивительно мягко, почти заботливо, перекрывая хрипы и шум борьбы. — Ты в порядке? Этот невоспитанный человек тебя не поранил? Он говорил с ним так, будто они оказались на светском приеме, а не в подвале, где происходило избиение. — Н-не надо. — успел прошептать Ацуши, перед тем как Кайто словно одержимый последним приливом адреналина, каким-то непостижимым чудом сумел вскочить на ноги. Его тело было согнуто пополам от боли, лицо искажено гримасой, но он, пошатываясь, сделал резкий выпад и с размаху ударил одного из ближайших охранников в скулу. Охранник, больше удивлённый, чем раненый, лишь отшатнулся назад и потёр челюсть. — Ацуши! Отпустите меня, я не виноват! Ацуши! — успел выкрикнуть Кайто, но другой охранник, не стал медлить. Он подлетел к нему быстро и двумя чёткими движениями — один в живот, а другой в затылок — уложил мужчину снова на пол. Тишина. Только тяжёлое дыхание. — Я бы не советовал туда смотреть, — продолжил Дазай, делая шаг в сторону Ацуши. Но тот лишь, прижатый спиной к холодной, шершавой стене, мог лишь смотреть на приближающуюся фигуру. — Я хочу назад… — прошептал он. — Не бойся меня, Ацуши, — произнёс Дазай тем же ровным, будто утешающим голосом. — Не подходите… Глаза почему-то слишком сильно защипало. Мальчику даже пришлось дёрнуться и утереть слёзы кулаком в попытках остановить неожиданную боль. Дазай, на удивление, подчинился, замерев на месте. Но его лицо переменилось, выражая неподдельную, живую эмоцию — острейший, научный интерес. «Почему ты так смотришь на меня?» «Почему?» «Почему так болят… глаза?» — Ацуши… ты эспер? Мальчик дёрнулся в неясном смущении от странного вопроса. Он не сразу понял, что именно услышал. Это слово, будто чужое, звучало слишком опасно. В приюте о них не говорили. Даже упоминать было запрещено, ведь даже намёк на это слово было чревато жестоким наказанием. Единственное, связывающее с этим словом, он вспоминал девочку, поджёгшую свечу одним касанием пальца; чёрную тень, вырвавшуюся из-под плаща Акутагавы. И гвоздь… в ноге. — Ацуши? — повторил Дазай чуть тише. — Н-нет… — выдавил мальчик, начиная дрожать. Дазай лишь обернулся к Акутагаве с немым вопросом на лице. Но тот молчал, не сводя взгляда с мальчика, будто сам только сейчас увидел в нём нечто новое. — Я не знал, — глухо ответил Рюноске. — О ч-чём вы?.. — сорвалось с губ Ацуши. Дазай вновь повернулся к нему, разглядывая лицо, как бы сквозь него — вглубь. — Ты знаешь, кто такие эсперы? — Знаю… — с трудом выдохнул мальчик, спустя пару десяток секунд. — Ты знаешь, что ты эспер? Мальчик замер, отупело глядя себе под ноги. «Что?» — Н-нет! — соврал Ацуши. — Твои глаза, — тихо возразил Дазай, — светятся жёлтым. Он машинально покачал головой. — Ты не веришь мне? — мафиози чуть склонил голову. — В-вы сначала сказали завести д-доктора сюда… потом избили ег-го, — он всхлипнул, по детски утирая ладонями глаза, что сейчас почему-то нещадно пекли. — А сейч… сейчас говорите, что-о я мо-онстр. — Я не называл тебя монстром. Ацуши вздрогнул, будто от неожиданного удара, и замолк. Его плечи поникли, голова опустилась, и редкие пряди волос упали на глаза, скрывая их от чужого взгляда. В тишине слышалось только его неровное дыхание, прерываемое всхлипами. «Ты монстр». — Кто сказал тебе это слово? — мягко, но настойчиво спросил Дазай, делая шаг ближе. — Воспитатель… — едва слышно прошептал мальчик, и губы его дрогнули, словно он боялся, что само воспоминание оживёт и снова обрушится на него всей своей тяжестью. Мафиози замолчал. Его лицо, обычно оживлённое ироничной улыбкой, стало неподвижным, словно застывшая маска. В этот миг в разговор вмешался Акутагава, голос которого прозвучал резче, чем позволяла атмосфера комнаты: — Почему он назвал тебя так? — в его интонации не было жалости, только сухое любопытство, но именно эта резкость заставила Ацуши поднять взгляд. И тут он понял, что Дазай стоит совсем рядом. Настолько близко, что между ними оставалось лишь несколько шагов, и это расстояние оказалось невыносимо тесным. Сердце мальчика забилось чаще, и, не отдавая себе отчёта, он вскинул руку — когтистую, звериную, чужую, — словно пытаясь оттолкнуть мужчину, защититься от него. «Что с моей рукой? Что со мной?!» Но Дазай оказался быстрее. Его ладонь уверенно перехватила звериную лапу, и в тот же миг что-то неуловимое, невидимое, но ощутимое, словно тёплая волна, разлилось по телу Ацуши. Сначала это было похоже на жар, пробегающий по венам, но затем тепло стало мягким, умиротворяющим, и вместе с ним ушли страх и ярость, растворившись, как дым на ветру. Мальчик замер, ошеломлённый внезапной переменой. Его дыхание выровнялось, дрожь в пальцах исчезла, и он впервые за долгое время ощутил странное, почти забытое чувство — покой. — Видишь, — негромко сказал Дазай, не отпуская его руки, — я тоже эспер. Но разве я похож на монстра? — Дазай-сан, — со скрытым недовольством окликнул его Акутагава. — Помолчи. — Я просто хотел сказать, что у нас мало времени. Босс ждёт.. результатов. Мужчина цыкнул, отходя от мальчика на пару шагов назад. — У тебя тоже мало времени, Ацуши-кун. Зверь внутри тебя вырывается. Ацуши молчал, опустив голову. В груди всё ещё клубился комок боли, и каждое слово Дазая будто задевало его изнутри. Он хотел возразить, хотел сказать, что не верит, что всё это — очередная ловушка, но язык не слушался. «Я же и правда… монстр…» — мелькнула мысль, и от неё стало ещё тяжелее дышать. — Я… я не знаю. — Ты беспокоишься о том человеке? — мафиози вскинул брови, будто серьёзно удивившись собственной догадке. — Этот мужчина-доктор работает на очень гадкую, рыженькую овечку, которая торгует ядами и убивает людей. Он плохой человек и заслужил этого, — его рука указала на лежащее без сознания тело. — А ещё он затягивал с собой в опасный бизнес маленьких, неокрепших деток, которые умирали в первые же дни своей работы. Если бы не ты, то он бы остался безнаказанным, Ацуши, ты помог нам. Ацуши вскинул глаза на Дазая, не веря услышанному. Его губы дрогнули, но слова застряли в горле. — Я? Помог?.. — голос мальчика прозвучал так, будто он сам боялся произнести эти два коротких слога. — Да, — твёрдо ответил Дазай, и в его голосе не было ни тени сомнения, хотя это не было полной правдой. — Ты остановил того, кто губил других. Ты сделал то, чего не смогли бы сделать обычные люди. Разве это поступок монстра? Ацуши замер. Внутри него боролись два чувства: привычное, давящее самоотвращение и робкая, почти невыносимая надежда, что, может быть, он не чудовище. — Но… я не хотел… я не контролировал… — он снова опустил голову, и слова сорвались с губ, как признание вины. — Именно поэтому ты должен пойти со мной, — сказал он мягко, но настойчиво. — Пока ты один, зверь будет вырываться, и однажды ты навредишь людям. Но если останешься рядом со мной — я научу тебя владеть этой силой. Только эспер может понять другого эспера. Только мы можем помочь друг другу. Он наклонился чуть ниже, чтобы встретиться с ним взглядом. — Подумай, Ацуши. Что ждёт тебя здесь? Побои, унижения, и в конце — кровь на твоих руках. А со мной у тебя будет шанс. Шанс на будущее, где ты не жертва и не чудовище, а человек, который сам выбирает свою дорогу. Слова падали тяжело, но в них было что-то неоспоримое, как истина, которую невозможно отвергнуть. Ацуши сжал пальцы, чувствуя, как когти царапают ладонь. Внутри всё ещё звучал голос воспитателя: «Ты монстр, ты проклятие». Но рядом звучал другой голос — спокойный, уверенный, обещающий, что всё может быть иначе. Он поднял глаза. Над ухом не было больше никаких голосов. Никакой зверь больше не рычал в приступе паранойи и страха. — Я… — голос мальчика дрогнул, — я попробую… Дазай едва заметно улыбнулся уголком губ. — Этого достаточно, — сказал он. — Остальное мы сделаем вместе. Акутагава, всё это время молчавший, резко отвернулся, будто не желая показывать, что услышанное задело и его. В глазах всё ещё стояла картина двух горящих жёлтых глаз.