Мы разные, но мы связаны.

***

«Человек человеку волк».

Когда-то старик Ойо поведал мне эту пословицу, твёрдо повторяя, чтобы я её ни в коем разе не забыл.

Тогда мне пришлось лишь усмехнуться, не до конца осознавая, почему в его голосе звучала такая усталость.

Но с годами смысл этих слов стал прорезаться сквозь кожу мира, как холодный скальпель истины.

Люди, переполненные обидой, гневом и ненавистью к себе подобным, становятся хищниками, чьи клыки заточены страхом и жаждой выживания. Каждый прячется за маской добродетели, пока не почувствует запах крови. И тогда из-под тонкой оболочки человечности вырывается зверь — голодный, эгоистичный, готовый разорвать другого на куски ради собственного спасения.

И если ты, читая этот текст, думаешь, что тебя это обойдёт стороной — ты горько ошибаешься.

Мир ужасная штука.

Прости меня, старик.

***

— Я уже в-всё сказал! — булькая кровью во рту, попытался из себя выдавить Кайто Гиббс, пока его сознание врезалось в него, как тупой нож. Чистая, белая от перенапряжения нервов боль — была повсюду, пульсирующая, живая, заливающая всё его существо горячим свинцом, делая эти муки ещё более ужаснее. Кайто никогда бы не поверил, что человеческое тело способно вынести столько, не разорвавшись на куски и не позволив мозгу сжаться в тлеющий уголек. А главнее всего была невозможность понять смысл всех этих пыток, их цель и чужое молчаливое одобрение напротив. Плавленное удовольствие при каждом его крике. Сознание плыло, галлюцинации никак не отпускали, а его единственный глаз, затянутый липкой пленкой гноя и свернувшейся крови с лба, медленно, время от времени, полз вниз. К правой ноге. По крайней мере к тому, что от неё осталось. Голень от колена вниз, за считанные часы, превратили в месиво из размозженной плоти, осколков белесой кости и запекшейся, липкой крови. Кости не просто сломали — их методично дробили, превращая в мелкую, хрусткую крошку, которая теперь торчала из кровавого фарша, словно щепки, сделав его навеки инвалидом. Сквозь рваные края мышц, похожих на пережеванные волокна сырого мяса, виднелась темно-багровая, почти черная пульпа внутренних тканей. Ступня же держалась на растянутом до предела лоскуте кожи и нескольких сухожилиях. Бледная. холодная, как кусок мрамора из статуэтки греческого идола в одной из комнат его дедушки. Мужчина всхлипнул. Из всей этой массы сочилась густая, маслянистая жидкость цвета ржавчины, смешанная с каплями желтого жира. Воняло сладковато-гнилостным духом, как от испорченной свиной туши, оставленной на солнце. Мужчина инстинктивно попытался сжать кулак, и новая волна агонии пронзила его от ладони до плеча. Кисть была пригвождена к грубому деревянному столбу толстым, винтовым шурупом. — Ч-чёрт.. Вокруг рваной дыры, из которой торчали клочья сухожилий, похожих на бледных, окровавленных червей, ткань вздулась багровым волдырем, наполненным темным, почти черным содержимым. Пальцы, лишенные управления, застыли в немом крике: два были вывернуты назад, обнажая белые суставы. Почему он в сознании? Как он ещё жив? По его лицу струилась кровь, заливаясь в рот солеными, металлическими струйками. Он чувствовал, как воздух холодком касается зубов сквозь свежую дыру в щеке — глубокую рану до самой челюсти. Один из передних зубов был выбит, и язык постоянно натыкался на острый, болезненный обломок корня. Левое ухо висело на растянутом лоскуте кожи, болтаясь при каждом движении, посылая в мозг новые импульсы адского дискомфорта. — У-ум.ере-еть.. Прошлые увечья были бережно забинтованы и обработаны, предвещая скорую гибель заключённого. Однако запах убрать было невозможно. Едкий, кислый, невыносимый. Его живот и грудь были погребены под липкой, зловонной массой его же собственной рвоты. Волна за волной, его тело извергало из себя содержимое, пока торс не скрылся под блевотиной. В ней плавали полупереваренные куски пищи, пласты желчи горчичного цвета и длинные, тягучие низи слюны. Этот кислотный чад смешивался с медным духом крови, едкой вонью мочи, экскрементов и сладковатым смрадом гниющей, омертвевшей плоти. Кайто мечтал умереть. Но его сознание, охваченное слишком сильной дозой наркотиков не отпускало. Плакать было больно. Всхлипывать тоже. Малейшее движение в этом месте доставляло лишь боль. — Дед..душка.. — Завались уже. В подвал, пахнущий кровью и тлением, вошел мужчина. Надзиратель молча подошел к грубо сколоченному столу, заваленному инструментами. Его пальцы, толстые и цепкие, обхватили шприц с мутной, молочно-желтоватой жидкостью внутри. — Убейте м-меня-я..уже.. — взмолился Гибсс, прищуренно единственным глазом буравя широкую спину. — Нет. Хлюпающие шаги приблизились. Кайто почувствовал, как его кишечник сжимается в ледяной комок. — Нет… — вырвалось у него хрипло, когда до него дошло, что ему собираются вколоть. — Пожалуйста… нет… — Больной? Тебе же лучше будет. Не сдохнешь от болевого шока. Игла блеснула в полумраке. Длинная, тонкая, смертоносная. Кайто забился в своих оковах, рванув пригвожденную ладонь. По запястью с новой силой хлестнула горячая волна, но это было ничто по сравнению с леденящим ужасом, который сковал его грудь. — Нет! Не надо! Прошу! — его голос сорвался в визгливый, неконтролируемый поток мольбы. — Я всё сделаю! Скажите что угодно! Он ловил ртом воздух, захлебываясь собственными слезами, слюной и кровью. Да, от наркотиков ему было не так больно… Но… воспоминания, что летели в голове быстрее, чем стая грачей в осенний листопад. — Я… я умоляю… Игла вошла в шею не резко, а с отвратительным, медленным давлением. Пробила кожу, мышцы. Холодный укол, а за ним — жгучий толчок, когда мутная жидкость влилась в него, вжимаемая неумолимым давлением поршня. Мир на секунду пропал, замерев в немом крике. А потом пришел удар. Сапог с тяжелым, упругим каблуком врезался ему в живот, чуть ниже солнечного сплетения. Не со всей силы, но с точной, рассчитанной жестокостью. Воздух с сипением вырвался из его легких, унося с собой остатки крика. А по телу разлилась новая агония — тупая, разрывающая, заставившая все внутренности сжаться в тугой, невыносимый узел. Его вырвало. Снова. Судорожно, пусто, одной желчью, которая жгучей струей выплеснулась на подбородок и грудь. — Хватит шевелиться, — хрипло процедил мужчина, — Вака-гасира скоро навестит тебя. — Д-дедуля… — выдохнул Кайто, и слово вырвалось из его горла кровавым пузырем, лопнувшим на распухших губах. — Достал. Мужчина, скривившись от наркотического прихода у узника, отвернулся, зашагав к тряпке на столе, дабы оттереть себя и руки от блевотни, которой он успел неаккуратно запачкаться. Чужие метания и страдания не вызывали у него ни капли жалости. Гиббс это знал. Нет, он видел это. Над ним смеялись. Униженный, в моче, крови, блевотне и пыли он не был человеком для него. Один укол наркоты в шприце не заглушит его боль. Хоть боль и отступила, но сознание начало плыть. Сквозь невыносимую боль, тошнотворный смрад собственного разлагающегося тела, хлынула волна другого, острого и знакомого запаха. Запаха старой деревянной избы, сушеного чабреца и печеных яблок. Запаха деда Ойо. Нет, он не хочет это вспоминать. — Н-неееет… — завыл он, в слезах, щипающих разбитую переносицу. Сознание, цепляясь за этот призрачный аромат, как утопающий за соломинку, поплыло прочь от кровавого подвала. Боль отступила, не исчезнув, но отодвинувшись на второй план, став оглушительным, но далеким гулом. А на передний, яркий и живой, выплыло воспоминание. Ему было семь. Он стоял босыми ногами на прохладной, потрескавшейся от времени глиняной полу дедова дома. Лето. Полдень. Солнечные лучи, густые, как мед, пробивались сквозь пыльное окошко, в котором сидела огромная, пушистая кошка Мия. Дедушка Ойо сидел за столом, его большие, жилистые руки с изуродованными артритом пальцами медленно и аккуратно чистили картошку. Нож скользил, снимая длинную, чуть прозрачную спираль кожуры. Он снова не в подвале. Он в маленькой спаленке деда. Ночь. За окном воет вьюга. Ойо лежит на своей узкой кровати, подложив под спину несколько старых, выцветших подушек. Он кашляет, и каждый приступ сотрясает его иссохшее тело, заставляя его сгибаться пополам. Лицо его серое, осунувшееся, глаза запали глубоко, как два темных колодца. — Ничего, внучек, — хрипит он, откашлявшись. — Пройдет. Весна придет, и все пройдет. Согрей-ка мне чаю, голубчик. Кайто, уже не мальчик, а двадцатипятилетний парень, торопливо подходит к кровати, поправляет на деде одеяло, подносит к его губам кружку с теплым чаем из шиповника. Руки у Кайто молодые, сильные. Но сейчас они дрожат. Он видит, как дед с трудом делает глоток, как жидкость катится по его осунувшемуся подбородку. Он видит беспомощность в тех самых глазах, которые когда-то казались ему всезнающими и всесильными. — Дедуля, может, в больницу опять? — тихо, почти умоляюще, говорит Кайто. — Не надо докторов, — упрямо качает головой старик. — Мне тебя родного хватает. Ты тут побудь со мной. Вот это — лекарство. Кайто садится на краешек кровати, берет его руку — ту самую, узловатую, пахнущую хлебом и домом. Она теперь кажется такой легкой, почти невесомой, как сухая тростинка. Он сидит и молча гладит ее, чувствуя под пальцами тонкую, пергаментную кожу и выпирающие, острые кости, сидит и слушает его хриплое, прерывистое дыхание, молясь всем богам, которых не знал, чтобы это дыхание не прекратилось. Чтобы этот старый, добрый человек, последняя его ниточка в этом мире, не ушел. Он вспоминает, как дед учил его косить траву литовкой. «Смотри, Кайто, плавно веди, не дергай. Трава должна падать, как от вздоха». Как они вместе чинили протекающую крышу, и дед, стоя на лестнице, кричал ему: «Подай-ка гвоздь, помощник! Тот, что подлиннее». Как он сидел у его кровати, когда Кайто в десять лет болел свинкой, и читал ему вслух старые, потрепанные книжки о путешественниках и пиратах, меняя голоса за всех персонажей. Ойо был всем. Отцом, матерью, лучшим другом. Он вырастил его из замкнутого, испуганного ребенка, оставшегося никому не нужным, в человека. Он вложил в него всю свою нерастраченную любовь, всю свою мудрость, все свои простые, но несокрушимые принципы чести, трудолюбия и доброты. И теперь, глядя на то, как угасает его солнце, Кайто чувствовал себя самым беспомощным существом на свете. Внезапно картинка снова поплыла, исказилась. Теперь он видел не прошлое, а жуткую, пророческую галлюцинацию, рожденную болью, страхом и потерей крови. Он увидел тот же самый дом. Но он был пустым, холодным и молчаливым. Пыль лежала толстым слоем на столе, на подоконнике, на кровати. Печь была холодной. В доме не пахло ни хлебом, ни яблоками. Пахло затхлостью, тлением и одиночеством. И посреди этой мертвой тишины сидел он. Дед Ойо. Но не тот, который учил его косить траву. Это был живой скелет, обтянутый кожей. Он сидел в своем кресле-качалке у потухшей печи и смотрел в пустоту своими выцветшими, ничего не видящими глазами. Его губы беззвучно шевелились, возможно, повторяя одно единственное слово: «Кайто…» «Он ждет меня, — пронеслось в воспаленном мозгу Кайто. — Он сидит и ждет. Каждый день. Слушает, не скрипнет ли калитка, не зазвучат ли на пороге знакомые шаги». И тут галлюцинация стала еще ужаснее. Кайто увидел, как дед пытается встать. Его худые, немощные руки цепляются за подлокотники кресла, трясясь от напряжения. Он делает шаг и падает. Глухой, костный стук его тела об пол отдается в ушах Кайто оглушительным грохотом. Он лежит на полу, беспомощный, как птенец, выпавший из гнезда. Тихий, жалобный стон вырывается из его груди. «Воды…» Но никто не подходит. Никто не подает ему кружку с теплым чаем. Никто не поправляет одеяло. Комната погружается в сумерки, потом в ночь. Дед лежит на холодном полу, и его слабый, прерывистый кашель — единственный звук, нарушающий гнетущую тишину. «Он не сможет даже до туалета дойти… Не сможет согреть себе еды… Он будет лежать и ждать. Сначала помощи. Потом — просто конца». Кайто увидел, как по щеке старика, лежащего в пыли, катится слеза. Одна-единственная, медленная, как смола. Она катится по глубокой морщине и исчезает в седых волосах виска. Эта слеза была страшнее всех пыток, что выносил Кайто. Она жгла его душу сильнее, чем раскаленный гвоздь в его ладони. «Я обещал… — застонал Кайто мысленно, захлебываясь кровавой слюной. — Я обещал, что никогда не оставлю его. Что буду ухаживать, пока… пока он не уснет мирным сном. Я обещал…» Он вспомнил их последний разговор, всего несколько дней назад. Он заехал к деду, чтобы привезти продукты и лекарства. — Ты не задерживайся, внучек, — сказал Ойо, провожая его до калитки. — У тебя свои дела, работа. Я тут справлюсь. — Какие дела, дедуля? Ты — мое главное дело, — улыбнулся тогда Кайто, крепко обняв его хрупкие плечи. — Скоро вернусь. Новые таблетки привезу. И яблок. Будем пироги печь, как раньше. — Да, да, пироги… — лицо старика озарилось слабой, но такой искренней улыбкой. — Спеши, Кайто. А то я тут один заскучаю. «Я спешил… — с горькой иронией подумал Кайто. — Спешил прямо в ад. И теперь он там… один. И будет скучать… до самого конца». Галлюцинация снова переменилась. Теперь он увидел не дом, а небольшой, ухоженный двор. Лето. Яркое солнце. И дед Ойо, еще крепкий, еще полный сил, качает на коленях маленького, лет семи, Кайто. — Вырастешь ты большим, сильным, — говорит дед, и его голос звенит, как колокол. — Станешь настоящим мужчиной. А я… я буду тобой гордиться. Буду сидеть на завалинке, греться на солнышке и всем соседям рассказывать: «Вон, смотрите, это мой внук идет. Лучший внук на свете!» Маленький Кайто заливается счастливым смехом, обнимает деда за шею. — А я всегда буду с тобой, дедуля! Всегда-всегда! Никуда не уйду! Слова ребенка, чистые и наивные, прозвучали в сознании истерзанного Кайто как самый страшный приговор. Он сломал свое обещание. Он ушел. И не вернется. Вернется ли кто-нибудь к тому маленькому, счастливому мальчику, который так верил в свое «всегда»? Нет. Останутся только холодный, пустой дом и старик, умирающий в одиночестве на пыльном полу. Эта мысль была больнее любого физического увечья. Чувство вины, острое и всепоглощающее, сомкнулось вокруг его горла стальными тисками, не оставляя места даже для воздуха. Он подвел того, кто подарил ему всю свою жизнь. Он оставил того, кто никогда не оставил бы его. — Дедуля… прости… — это был уже не хрип, не стон. Это был предсмертный шепот души, раздавленной горем, которое затмило собой даже ад физической боли. — Прости меня… я не… я не смогу… — Эй, у тебя крыша поехала? Не смотри на меня так, — попытался привести его в трезвое сознание, глядя на стеклянные глаза узника, мучитель. Его голос доносился сквозь вату, словно из-под толстого слоя воды. Вина ли это наркотика, который ему безжалостно вкололи, как свинье на скотобойне, или он медленно сходит с ума? Мужчина не знал. И это было уже неважно. Двери восприятия распахнулись, и внутрь хлынул не свет, а густая, смолистая тьма его собственной жизни. Он желал смерти. О, как он ее желал! Чтобы этот кошмар прекратился. Чтобы разорвалась последняя ниточка, связывающая его с этим изувеченным телом, с этим потоком стыда и вины. Но… «Мир — ужасная штука». Эта мысль пронеслась с холодной, неоспоримой очевидностью. Мир не был справедливым или несправедливым. Он был просто ужасным. Местом, где можно быть распятым на ржавом шурупе за грехи, которые ты даже не помнил, где старики умирают в одиночестве на пыльных полах, а нерожденные дети становятся призраками, отравляющими душу. И он, Кайто, был его идеальной жертвой. Ничтожным, никому не нужным винтиком, который можно сломать просто потому, что он оказался под рукой. Почему его еще не убили? Вопрос, от которого зашевелились остатки его разума. Они не задавали ему вопросов. Не требовали информации, денег, признаний. Не произнесли ни единого слова, кроме тех, что были обращены друг к другу — короткие, деловые реплики: «Дай паяльную лампу», «Придержи его». Это был не допрос. Это был… процесс. Ритуал. Его ломали не для чего-то. Его ломали просто потому, что могли. Потому что это доставляло им удовольствие, видимое в их спокойных, почти скучающих глазах. Он был для них живым холстом, на котором они упражнялись в своем искусстве причинять боль. Страдания не имели смысла, цели, высшей причины. Они были абсолютно бессмысленны. Деньги, деньги, деньги. А ведь он мог бы стать обычным врачом? Но он повёлся на сказочные речи Чуи, и его жизнь пошла под откос. Его жизнь, вся его жизнь, состоящая из мелких радостей, разочарований, любви к Юан, заботы о деде, мечтах о ребенке — все это было сведено к этому: к тому, чтобы стать объектом для чьего-то садистического развлечения. Он был идеальной жертвой, потому что его исчезновение не оставило бы в мире ни единой зазубрины. Юан ушла бы своей дорогой, дед Ойо скоро умрет… Он был песчинкой, и мир просто смывал его в сток. Его история, его «я», его душа — все было стерто. Осталось только мясо, которое плачет, и кости, которые хрустят. Просто потому, что ему захотелось лёгких денег. — Думаешь это конец? — затрепетал дедуля Ойо в правом ухе, пытаясь перекричать журчание крови, — Это только начало. Сам Вака-гасира придёт. Младший босс. Приход Вака-гасиры будет финальным актом. Смерть для него была бы милостью. Им что-то от него надо и Кайто знал, чего они хотят. — Расскажешь им? — не унимался Ойо. Его морщинистое лицо расплылось в улыбке. — Я расскажу. — Что? — голос, ответивший ему, был вовсе иным. Реальным. Мужчина, что недавно вколол ему неясную жизнь в шею, озадаченно склонил голову. — Вам надо п-про него узнать, д-да? Э-это всё из-за Г-главы Овец, д-да? Досмотрщик внезапно остановился и перестал говорить. Вместо этого тишину прорезал другой — лёгкий, певучий, будто из сна, женский голос. — Расскажешь, да? — спросила она, и каждое слово ударяло в виски теплом, болью, воспоминанием. Он моргнул. Воздух дрогнул, в темноте вспыхнул розоватый отсвет, как от пламени. Юан. Он видел её — стоящую прямо перед ним, среди тьмы, будто вырезанную из другого мира. Её волосы, розовые, чуть выцветшие, лёгкие, как перья сакуры, развевались, хотя здесь не было ветра. Большие глаза — светлые, сияющие, влажные — смотрели прямо в душу, туда, где ещё теплилось что-то живое. — О-он меня оставил… — выдохнул Кайто, не в силах отвести взгляд. — Это ты меня оставил! — пронзительный крик разнёсся под сводами подвала, отозвался эхом и вбился прямо под череп. Он вздрогнул, голова закружилась. Голос слишком реален, слишком близок. Кайто чувствовал запах — её кожи, травяного мыла, чуть сладкого запаха персика, смешанного с солью пота и летним воздухом. Это не могла быть галлюцинация. Нет. Она здесь. Она живая. — Я боялся… — пробормотал он. — Я боялся за ребёнка… у него нет будущего… — Чего ты несёшь? — рявкнул досмотрщик, подходя ближе. Его ботинки гулко ударили по бетону. Кайто не слышал его. Он всё ещё смотрел на Юан. Девушка шагнула ближе, босыми ногами ступая по воображаемой траве, и её тень пересекла ржавую стену камеры. — Ты нас бросил, — сказала она тише, но от этого больнее. — Ты бросил меня, когда я ждала тебя. Когда я верила. — Нет… я не… я хотел спасти тебя… — слова прорывались сквозь пересохшее горло, ломались на полуслове. — Я не мог… я не мог иначе… Досмотрщик фыркнул, скривив губы. — Псих, — пробормотал он и пнул его в щёку. Голова Кайто отлетела вбок, кожа вспыхнула болью, рот наполнился металлическим вкусом. — Хватит бредить. Кайто не ответил. Он слышал только, как где-то вдали, за стенами, шумит ветер. Или это кровь в ушах? В темноте снова мелькнул силуэт. Юан стояла чуть поодаль, и теперь её волосы не розовые — а будто выцветшие, бледные, как туман. Она смотрела на него не с упрёком, а с жалостью. — Тебе больно, да? — прошептала она. — Это расплата. Ты не должен был уходить.<i> Воздух стал липким, густым, будто его можно было жевать. Где-то наверху звенела цепь, капала вода, но звук был странный — будто чьё-то тихое, заунывное дыхание. <i>Юан шептала ему в ухо. — Ты ведь помнишь, да? — её голос был мягким, как раньше. — Как свет падал на окно, как ребёнок кричал во сне… Он моргнул. Ребёнок? Какой ребёнок? Но в углу уже стояла колыбель. Из неё вываливалась тень. Маленькая, с тонкими ручками. Он хотел подползти ближе — и вдруг понял, что его руки слишком длинные, будто тянутся сами собой, как змеи, как канаты. — Не трогай его! — выкрикнула Юан, и голос стал металлическим, будто ржавым. — Ты не заслужил! Он замер. А колыбелька исчезла. Вместо неё — металлическое ведро с рвотой и кровью. Запах ударил в лицо, но вместо отвращения он почувствовал странную тоску — знакомую, уютную, как запах её волос. — Ты не настоящая, — прошептал он. — Ты… ты. — Как назовём ребёнка? — ответила Юан. Её лицо изменилось. Черты растаяли, кожа будто слезла, и под ней — пустота, белая, сияющая. Он видел через неё стены, досмотрщика, самого себя, скрючившегося в углу. Досмотрщик смеялся. Или нет? Нет, он не двигался. Он просто стоял, уставившись пустыми глазами в потолок. «Он умер?» — подумал Кайто. Нет, не умер — он просто превратился в статую, каменную, и теперь над ней летали мухи. Гиббс протянул руку, чтобы убедиться… Но пальцы прошли сквозь него, как через дым. — Смотри, — сказала Юан. — Всё тает. И действительно — стены потекли. Металл, ржавчина, следы крови — всё сползло вниз, как краска под дождём. Подвал вытянулся, расплылся, и вдруг стал похож на море — серое, мутное, без горизонта. Он стоял по колено в воде, а досмотрщик — по пояс. Только теперь у досмотрщика не было лица. Вместо него — дырка, дышащая, всасывающая воздух. — Ты говорил с кем-то? — выдохнула дыра. — Или сам с собой? — С ней, — сказал Кайто. — С кем? Он повернулся. Юан стояла в воде, волосы липли к лицу. Она улыбалась. Но когда он моргнул — вместо неё была крыса. С розовым бантом на хвосте. Крыса хихикнула, и звук был точно её смехом. Он хотел крикнуть, но язык превратился в осколок стекла. Каждое слово резало изнутри. Кровь текла по губам. Он задыхался. — Дыши, — сказала крыса голосом Юан. — Дыши, пока я рядом. Он вдохнул, и с воздухом внутрь вошёл запах её кожи. Но теперь он был прогорклый, химический, ядовитый. — Обвини Чую в своих грехах, это ведь так в твоём репертуаре, Гиббс. — послышался голос старика Ойо. Где-то сзади подвывало. Юан сидела прямо перед ним. Тонкая, как всегда, но теперь глаза её были чернее бездны, а кожа бледная, почти прозрачная. Она медленно наклонилась, провела рукой по его щеке — и на пальцах осталась кровь. — Тихо, — прошептала она. — Это всего лишь начало. — Ало, слышишь?! — крикнул ему мужчина, но его голос разрезал плач младенца. — Скажи ей! — он закричал, не разбирая, кому. — Скажи ей, что я не бросал! — Чего? — досмотрщик резко нагнулся, схватил его за волосы и встряхнул. — Ты кому орёшь, идиот? Здесь пусто! Но Кайто видел, что не пусто. Она стояла за его спиной — и тянула руки. Тонкие, бледные, дрожащие пальцы почти касались его лица. Он чувствовал их холод, этот призрачный холод, который был реальнее жара фонаря над ними. — Юан… — прошептал он. — Прости… Досмотрщик зло ударил кулаком по его челюсти. Голова откинулась назад, хрустнули зубы. — Хватит! — рявкнул он. — Хватит нести этот бред, слышишь? Кайто замолчал. Замолкло всё. Мир, который мгновение назад плавился и дышал, словно живое мясо, сжался в одну дрожащую точку и угас. Шёпоты оборвались, запахи исчезли. Воздух стал густым и неподвижным. Тишина. Кайто моргнул. Перед глазами — только серый бетон, лампа под потолком, чадящая и потрескивающая, да тень человека, тяжело втягивающего воздух рядом. Никаких розовых волос. Никакого ветра. Ни её голоса, ни смеха. Только железо, пыль и запах гари. — Пришёл в себя? — грубый голос разорвал тишину. Кайто не успел ответить — удар сбил его с дыхания. — Я спрашиваю, пришёл в себя?! — Д-да… — Сука, если ты заговоришь так же при Наследнике — я из тебя кишки выверну. И в этот момент по железной двери, ведущей в камеру, раздались три глухих, отрывистых удара. В подвале замерло все. Даже боль, притаившаяся в углу, затаила дыхание. Мучитель, секунду назад бросавший ему раздраженную фразу, резко выпрямился. Всё его напускное безразличие испарилось, сменившись мгновенным, животным напряжением. Он бросил окровавленную тряпку, которую держал в руке, и встал по стойке «смирно», а его взгляд уставился в дверь с таким смешанным выражением страха и подобострастия, что это было почти смешно. Воздух сгустился, стал вязким, как сироп. Кайто почувствовал, как его изуродованное тело, помимо воли, свела судорога ожидания. Это был он. Дверь открылась беззвучно, без скрипа, который должен был издавать такой старый ржавый металл. В проёме, залитом тусклым светом из коридора, возникла высокая худая фигура. Тень. Силуэт против света. Кайто не видел лица, только очертания длинного пальто и чуть склоненную голову. Но само присутствие этой фигуры наполнило комнату таким давлением, что у него перехватило остаток дыхания. Фигура сделала бесшумный шаг внутрь, и дверь закрылась за ней, снова погрузив подвал в полумрак. Теперь только тусклая лампочка, висящая над столом с инструментами, освещала сцену. Мужчина, который только что его пытал, резко, почти по-военному, склонился в низком, почтительном поклоне, уткнув взгляд в пол. Воцарилась тишина, которую резал лишь хриплый, прерывистый звук дыхания Кайто. Несложно было догадаться, кто сейчас стоит перед ним. Высокая фигура, облачённая в чёрное, казалась изваянием. Бледное лицо с резко контрастирующими тёмными волосами показалось в тусклом свете лампы, а белая повязка, скрывающая половину лица под своим покровом, подчеркнула напряжённую неподвижность зрячего глаза. Его взгляд, тёмный, мрачный, пропитанный чем-то неумолимо жестоким, был устремлён прямо в Кайто, останавливаясь на нём слишком долго. Выглядывая каждую деталь с холодной, почти брезгливой надменностью, в которой, однако, сквозило и странное, почти научное любопытство. Гиббс уверен: ему не было дела ни до вывернутых суставов, ни до багровых подтёков, покрывавших его тело. Он пришёл сюда совсем за другим. Только глупец не догадается, зачем эта картина была создана. Рядом, прислонившись к влажной стене, застыл тюремщик. Этот дюжий мужчина, привыкший к крикам и мольбам, к удивлению, теперь стоял бледнее полотна, и пот крупными каплями стекал по его рыхлым щекам. Присутствие самого Вака-гасиры изрядно потрепало его нервишки. А сейчас молчаливое лицезрение столь нелицеприятной картины страшило его больше, чем крики начальства. И по холодному лицу Наследника не поймёшь, в удовольствии он, исходя из этой картины, или в адском гневе, что перепалит всю карьерную лестницу бедняге «быку». Да, бык. Почему-то сейчас мысли Гиббса ушли совсем в другое русло и его, изломанная всем произошедшим, психика отказывалась принимать всё происходящее реальным светом. Нет. Скорее ему хотелось думать про широкий нос человека, похожий на бычий, что собственными руками забивал гвоздь ему в стопу, когда она ещё не была бесчеловечно отделена от колена его ноги. — В памяти ли он? — вовсе без эмоций наконец спросил мужчина, медленно, словно нехотя отрывая свой взор от узника и переводя на надзирателя. Кайто снова поднял взгляд и, последовав примеру, взглянул на надзирателя. Тот же непривычно вздрогнул, мельком глянув на начальство. — Я… я… — пролепетал он, давясь словами и путаясь в обращениях. — Я… Я вынужден был… Он едва не отдал богу душу от болевого удара… Вака-гасира не изменился в лице, лишь чуть заметно приподнял бровь. Этого безмолвного вопроса хватило, чтобы тюремщик окончательно пал духом. — Я влил ему немного опиума! — выпалил мафиози. — Совсем каплю, лишь бы сердце не остановилось! Но так даже лучше, клянусь! — поспешно добавил он, уловив в ледяном взгляде тень нетерпения. — Он сейчас в полузабытьи, в тумане… В таком состоянии вам всё расскажет. Все, что угодно, любую тайну выложит, лишь бы… лишь бы вы закончили это. Если бы у Кайто были силы — он бы рассмеялся. Человеческая натура. И больше его скорее смешила не реакция мафиозного балбеса, а то, что за ним пришла сама вышка. За ним, за скромным доктором Кайто, вышел на охоту сам Наследник могущественнейшего криминального клана, правая рука Босса. Сам словил, тогда, в том проклятом приюте. Сам и будет пытать. Впрочем, Кайто не удивился. Странно, но в этом изломанном, униженном теле не нашлось места для удивления. Он и так знал, что за ним идут. Знал с той самой минуты, как решился служить рыжей выскочке. Охота велась не за доктором. Охота велась за его Главой. За Чуей Накахарой. Рыжеволосый юноша с хитрым нравом и слишком длинным языком. Он умел уговаривать. И кто же теперь вместо него отлеживается в пыточной мафии? Эта улыбка — тонкая, лишенная всякой теплоты, почти академическая — не сходила с лица Наследника. Она была страшнее, чем любые инструменты, что покоились в этом подвале. Кайто ощущал, как этот взгляд, единственный зрячий глаз, проникает сквозь слои боли, дурмана и въевшейся в поры грязи. Наследник не просто смотрел; он читал его. Читал истерзанные мышцы, частоту прерывистого дыхания, отчаянное упрямство в расширенных зрачках. — Оставь нас. Слово было произнесено тихо, без нажима, но тюремщик, который до этого момента казался вросшим в стену, буквально вывалился из подвала. Лязгнул засов. Тяжелая дверь с глухим стуком встала на место. Кайто почувствовал, как мир начал крениться. Опиум, который тюремщик вколол ему для «сохранности», теперь, в отсутствие свежей боли, расцветал в его венах пышным, ядовитым цветком. Он затуманивал края сознания, превращая острые грани ужаса в вязкую, тошнотворную дремоту. Доктор стиснул зубы, вгоняя остатки ногтей в ладони, насколько позволяли цепи. Он должен был бодрствовать. Он не имел права утонуть сейчас. Не перед ним. Последняя честь, которая у него осталась. Мужчина, тем временем, не спешил. Он подошел к небольшому столу в углу, на котором в относительном порядке были разложены инструменты надзирателя — грубые, зазубренные, покрытые ржавчиной и чем-то похуже. Наследник с тем же холодным любопытством, с каким разглядывал Кайто, брезгливо взял двумя пальцами какой-то ржавый зажим. Он повертел его на свету единственной лампы, словно сомелье, оценивающий дешевое вино. — Дикарь, — произнес он в тишину. Голос его, ровный и бархатный, был так неуместен в этой обители смрада, что Кайто невольно наморщился. — Настоящий дикарь. Столько грязи. Он испортил вам почти все нервные окончания. Как же я теперь узнаю правду, если вы не сможете внятно её выговорить? Он бросил инструмент обратно на стол. Металлический лязг эхом отозвался от сводов. — Или вы можете говорить? Кайто прикрыл глаза. — Не отвечаете? Мне вам помочь? — О-отвечаю. Вака-гасира одобрительно кивнул, снова медленно подходя к Кайто. Он остановился так близко, что доктор, несмотря на пелену крови и наркотика, мог разглядеть идеальную складку на его дорогом костюме, нетронутую сыростью подвала. — Доктор Кайто, — начал он, и в голосе его прозвучала почти дружеская интонация, от которой по спине узника пробежал холодок. — Кажется, в прошлую нашу встречу мы так и не успели толком поговорить… Гиббс отвёл взгляд. Смотреть этому человеку в глаз было выше его сил. — Неприлично, когда собеседник не знает фамилии другого, не находите? — продолжил мафиози, не дождавшись ответа. — Можете звать меня Дазай. — И… издеваетесь? — хрипло выдавил Кайто. — Отнюдь. Просто полагаю, вам будет проще умолять меня о пощаде, если вы будете обращаться ко мне по фамилии. Доктор нахмурился, с трудом сдерживая желание плюнуть ему под ноги. Всё это было откровенным издевательством, но он не решался встретиться с ним взглядом — был уверен, что в этих тёмных, блестящих глазах пляшет насмешливое удовольствие. — Меня искренне поражает ваша стойкость, — с ленивой усмешкой продолжил Дазай. — В таком состоянии, с подобными увечьями — и всё же вы держитесь. Преданность, достойная восхищения… особенно если учесть, кому вы преданы. Ваш босс — жалкий человек. А вы платите за его грехи собственной плотью. Сердце болезненно сжалось. — Забавно, — продолжил он чуть тише, — вас бросили здесь, как собаку. И всё равно вы… — Хватит! — сорвался Кайто. Дазай слегка наклонил голову. — Что, прости? — Сказал, хватит! — Кажется, ты не совсем понял, — его туфля медленно опустилась на чудом уцелевшую ногу доктора. — Здесь решаешь не ты. Кайто стиснул зубы, глухо заскулив от боли. Давление на ногу постепенно усиливалось. — Увы, я не могу тратить на тебя слишком много времени, — Дазай наконец убрал ногу, как будто проявляя милость. — Всё, что мне нужно, ты уже сказал. Хотя, судя по твоему виду… пожалеть тебя никто не собирался. Кайто выдохнул. — Ты так облегчённо вздохнул, мне даже жаль говорить, что я пошутил, — Дазай улыбнулся, — Никому к чёрту не нужна информация про вашу никчёмную шайку овец. Главная проблема всех твоих бед — это её Глава, смекаешь? Ты знал об этом с самого начала, но, наверное, удивился, когда из тебя начали выпытывать кардинально другие вещи, не так ли? — его улыбка стала шире, — Ох, не смотри на меня так отупело. Я что похож на клоуна? Лицо Наследника вмиг утратило все намёки на смех. Вся напускная насмешливость и игривость вмиг испарились, оставив перед собой лишь холод и безэмоциональность. По телу Кайто прошли мурашки. И не зря. Молоток в руке Вака-гасиры очутился слишком быстро. Одно мгновение и мужчина с силой ударил предметом по коленной чашечке мужчины, выбивая из него звериный ор. — Назовёшь имя твоего босса, Кайто? — прошептал мафиози, прижимая руку к разломанному колену. «Чуя. Чуя». Я подсяду? — Я подсяду? Хрипловатый, чуть надломленный голос прозвучал неуверенно, но с какой-то человеческой теплотой, которая сразу зацепила Кайто. В том тоне чувствовалась подростковая неуклюжесть, смешанная с мягким участием — редкое сочетание для ушей человека, который уже давно привык к тишине, боли и равнодушию. Ему этот голос показался странно живым — слишком живым для его серого, выцветшего мира. Кайто давно не слышал ничего, что вызывало бы в нём хотя бы подобие отклика. Возможно, потому что в тот момент он был готов ухватиться за любую крупицу человеческого тепла, лишь бы не думать о собственной скорой кончине. У него не осталось ничего. Ни гроша в кармане, ни телефона, ни даже черствого куска хлеба. В холодном, пропахшем плесенью доме он ухаживал за тяжело больным стариком Ойо — человеком, который когда-то заменил ему отца. Теперь же старик медленно угасал, а Гиббс не мог защитить его даже от собственного раздражения, от тех срывов, что случались, когда бессилие и бедность впивались в горло. Он сидел тогда на старой, шатающейся лавке у подъезда. Воздух был густым, душным, и казалось, что сама ночь отяжелела от сырости. Фонарь у дороги мерцал, давая неровный жёлтый свет. В этом свете рыжие волосы незнакомца сияли особенно ярко — как пламя костра, от которого невозможно отвести взгляд. Парень стоял напротив, не пряча взгляда. Его большие голубые глаза-огоньки смотрели прямо в душу — открыто, дерзко, будто выискивая в Кайто что-то большее, чем просто усталого мужчину с потухшим взглядом. — Да, садись, — растерянно пробурчал Кайто, чуть сдвинувшись вправо. Ему было непривычно, что кто-то вообще хочет находиться рядом. Рыжий присел. Ветер мягко трепал его волосы. Веснушчатое лицо, чуть припухлое от юности, и большие, открытые глаза навсегда отпечатались в его памяти. С тех пор, даже спустя годы, стоило Кайто взглянуть на уже повзрослевшего Накахару — тот образ всплывал перед глазами, живой, почти невинный. В тот летний вечер рыжий предложил ему странную сделку. — Завтра вечером к тебе придут двое. С травмами. Серьёзными, но не смертельными. Поможешь им — они заплатят, — Он улыбнулся, по-детски искренне, но взгляд оставался слишком взрослым, внимательным, изучающим. Гиббс тогда не поверил. Какая ещё работа? И откуда у мальчишки такие связи? Но на следующий день действительно пришли двое. И не раз. Они платили щедро — больше, чем он мог когда-либо заработать честным трудом. И, что удивительнее всего, платили не только за лечение, но и за молчание. С тех денег Кайто смог впервые за долгое время купить всё необходимое для старика Ойо. Мог позволить себе немного еды, немного сна, немного надежды. Прошло несколько недель. И однажды, во время разговора с Мако, Кайто заметил, как из-за двери его квартиры выглядывает рыжая макушка. Тот самый мальчишка. Тогда всё стало ясно. Он понял, что ничего в этой жизни не бывает случайным. Этот рыжий парнишка был не просто любопытным ребёнком — за его улыбкой скрывалась расчётливость и холодная уверенность, которую редко встретишь даже у взрослых. В нём уже тогда кипела сила. Его с детства, должно быть, учили напористости, упрямству, умению брать своё. Как он оказался рядом с Мако, Кайто так и не узнал. Но догадывался: без поддержки такого, как Мако, мальчишка давно бы пропал. И всё же, несмотря на это, Гиббс тогда испытывал к нему уважение, даже что-то вроде восхищения. Этот рыжий с горящими глазами, со своей безумной уверенностью, будто вернул Кайто к жизни. Напомнил, что даже из самой глубокой ямы можно выбраться, если у тебя внутри горит пламя. Но теперь, лежа на грязном бетонном полу подвала Портовой мафии, он чувствовал не благодарность. Только обиду. Его бросили. Оставили здесь, словно изношенный инструмент, потерявший ценность. Использовали, а потом — выбросили. И он не мог избавиться от мысли, что Накахара прекрасно всё знал. Знал, к чему приведёт его игра. Знал, что кто-то непременно пострадает из-за его амбиций. И вот он — Кайто, искалеченный, сломленный. Навсегда. Теперь он просто тень человека, а не лекарь, не спаситель. Кайто. Вечный инвалид, и вряд ли его отпустят с этого места. Точно не тогда, когда два горящих маниакальной одержимостью глаза смотрят прямо ему в душу и ждут, ждут, когда Гиббс скажет заветное имя Главы всей их шайки. Рыжие волосы мелькали перед внутренним взором, словно вспышки пламени — неугасимые, живые, проклятые. — Думаешь, виноват он? — насмешливо спросила Юан, поджав губы. Кайто вздрогнул, но не ответил. — Если бы не он, ты бы построил славную карьеру, внучок, — послышался хриплый, едва различимый голос старика Ойо, где-то в глубине памяти. Чуя Накахара. Ещё один удар. Кайто закусил губу, не сдерживая слёз. — Я подсяду? Узоры из-под ворота рубашки, на запястьях, на шее — по коже Чуи медленно, как живые тени, расползлись чёрные линии. Улыбка не добрая, злая, лукавая. «Он не помогал мне. Этот чёртова бестия искала способ заработать денег». — Завтра вечером к тебе придут двое. С травмами. Серьёзными, но не смертельными. Поможешь им — они заплатят. Его похлопали по щекам, приводя в чувства. Но ему не хотелось. — Этот мальчишка настоящий дьявол, — злится Мако, глядя на десяток пропущенных звонков от Чуи. — Любвеобильный, — пошутил тогда Кайто. — Скорее внимание-обильный. Наследник, отметив это упрямое, немое противостояние, не выразил гнева. Напротив, в его глазах вспыхнул огонек азарта, пока он медленно опустился на корточки рядом. — Продолжаешь молчать, доктор? Я теряю терпение. Мужчина протянул руку в тонкой черной перчатке. Кончик его указательного пальца осторожно, даже нежно, лег на разорванную, развороченную щеку Кайто — дело рук надзирателя. И затем, Дазай надавил, его палец медленно, методично проник вглубь рваной плоти, раздвигая края раны. Кайто зашипел, как загнанный зверь, но Наследник лишь слегка усилил нажим. Палец коснулся чего-то твердого, острого. Это был обломанный зуб, торчащий, как осколок кости. Боль, острая, пронзительная, перекрыла туман опиума и общую ноющую муку. Кайто судорожно дернулся, натягивая цепи. Мужчина медленно протянул руку в тонкой, чёрной перчатке. Кончик его указательного пальца мягко коснулся разорванной щеки Кайто, едва заметно надавив. Палец, скользя по липкой, тёплой крови, медленно, методично погрузился глубже, ткань поддавалась, послушно раздвигаясь. Кайто зашипел, дико, как пойманный зверь, его плечи напряглись, а в глазах мелькнуло бешеное, почти звериное отчаяние. Но Наследник, не моргнув, чуть усилил нажим — ровно настолько, чтобы боль стала невыносимой, а дыхание доктора сбилось в короткие, рваные вдохи. Палец вдруг наткнулся на что-то твёрдое. Сквозь горячую пульсу крови он ощутил острый, неровный край — торчавший в глубине раны обломанный зуб. Вмиг боль прорвала мутную завесу опиума, выжгла остатки притуплённой чувствительности и захлестнула всё существо Кайто. Тело его дёрнулось, выгнулось, словно натянутая струна, цепи звякнули и впились в запястья. — Н-нет! — взмолился доктор, но его мольбы никто не слышал. Дазай всё также медленно не переставал давить на рану, но теперь в придачу раскачивая обломанный зуб во рту со стороны в сторону. — Как зовут твоего босса? — Как тебя зовут, малышня? Я тебя так и не отблагодарил за всё, — почёсывая голову, смущённо пробормотал Гиббс, стараясь не глядеть в большие голубые глаза. Мако, сидящий рядом насмешливо фыркнул, мягко толкая мальчишку в плечо. — Ну же, ответь доктору Кайто. — Чуя Накахара! — смущённо ответил ему юноша, перед тем как юркнуть в кабинет Мако. Движение Дазая больше не были столь аккуратными. Кайто жмурился и выгибался от боли от каждого касания. — Как зовут твоего босса? — Чуя Накахара! — Чуя Накахара! — провизжал он, чувствуя как мутнеет от боли сознание. Наследник застыл.