Спецназ/S.W.A.T.

Перевод и редакция LizzyB86 Бета: mlndyingsun — Это тренажёрный зал, хотя здесь никто не тренируется. В детстве ты часто играл здесь со мной в прятки, а потом засыпал где-нибудь в углу. А вот здесь терраса. Если перелезть через эти цветочные корзины, можно попасть в домашний кинотеатр. Когда-то мы установили там огромный экран на всю стену. — Эти корзины... Эпро повернулся: — Что? Зимнее послеполуденное солнце светило сегодня довольно щедро. Оттого чёрные волосы на немного склонённой набок голове Кевина отливали лёгким янтарным оттенком. Он обвёл ясным взглядом те самые цветочные корзины и тотчас неуверенно заулыбался: — Я думаю... эти корзины не выдержат слишком большой вес, да? Сколько мне тогда было лет? — О, ты был совсем маленьким, — Эпро прикинул в уме. — Лет семь или восемь. Ряд подвесных бамбуковых корзин соединял террасу с большим окном медиа-зала, куда ветром приносило аромат орхидей. Кевин долго всматривался в них, силясь вспомнить хоть что-нибудь, но тщетно. 5 месяцев комы не прошли бы бесследно ни для кого. Эпро водил его по своему дому — трёхэтажному особняку, и за два часа они даже не успели осмотреть всё. Исхудавший до состояния костей да кожи Кевин с любопытством разглядывал всё, что ему было предложено. Одет он был в белую рубашку из мягкой ткани, так что его чёрные волосы контрастировали с ней. Время от времени останавливая на нём свой взгляд, Эпро вспоминал, каким тот был в юности — пятнадцати-шестнадцатилетним мальчишкой. Кассандра как раз только умерла, и Кевин вернулся из Лос-Анджелеса в Нью-Йорк. Тогда он тоже был робким, любопытным, но в то же время осторожным и неуверенным, как оленёнок. Образ того юноши словно наложился на уже взрослого мужчину, которого гангстер видел перед собой сейчас. Те же наивные, только что пережившие страшную травму, полные любознательности и желающие познавать мир глаза. Только сегодня кровоточащих ран в душе их владельца стало на порядок больше. — Давай зайдём внутрь, — открыв дверь в медиа-зал, Эпро слегка подтолкнул Кевина войти туда. Центральное отопление в доме поддерживало постоянную температуру, но руки Кевина всё равно были холодными. — А, спасибо... Их руки соприкоснулись на миг, после чего потерявший память инстинктивно отдёрнул свою. Он чувствовал себя неуютно в обществе этого человека с тяжёлой аурой. И хотя тот утверждал, что они были любовниками, полностью довериться ему он пока не мог. И словно в подтверждение его опасений Эпро улыбнулся и вежливо убрал свою. Домашний кинотеатр в особняке был оборудован на профессиональном уровне. Вход с коридора вёл в круглое помещение площадью четыреста восемьдесят квадратных метров, с экраном на одной стене, четырьмя стеллажами для дисков по бокам и звёздным потолком. Такое помещение вполне подходило для проведения небольших домашних концертов. И вошедший в зал Кевин невольно подивился внушительности огромных стеллажей с дисками. — Многие из них ты сам заказывал, — обвёл их глазами Эпро. — Я? — Здесь три тысячи дисков, и как минимум две тысячи из них ты выбрал сам. Хотя смотреть их у нас редко получалось — времени не хватало. Нахмурившись, Кевин по новой заскользил взглядом по дискам. Большинство из них были популярными голливудскими фильмами, классическими боевиками, детективами, триллерами, мелодрамами и комедиями. Некоторые же были более редкими артхаусами с необычными названиями. Он наугад вытащил несколько дисков, которые оказались документальными фильмами о религии, истории, культуре, а также о дикой природе и путешествиях. Почему-то ему подумалось, что они должны нравиться самому Эпро. Молодой человек понятия не имел, откуда взялось это ощущение, ведь с тех пор, как он очнулся, все его воспоминания стёрлись, и мужчина, называвший себя Нилом, был для него незнакомцем. Но он инстинктивно чувствовал, что Эпро должен любить подобные вещи. Это подсознательное ощущение и побуждало Кевина относиться к гангстеру с лёгкой настороженностью и мешало вести себя с ним как с любимым человеком. Между ними определённо что-то произошло. Что-то нездоровое. Его мысленный монолог нарушил Эпро, доставший другой диск из стопки таких же позабытых всеми дисков. — Новогодний концерт в Вене 2000 года. Хочешь послушать? — О... да, конечно. Перед экраном и звуковой стерео-системой стоял большой диван, из чёрной кожи с красной окантовкой. Подойдя к нему, Кевин вдруг замер от стойкого ощущение узнавания. Этот диван был специально заказан лично Нилом у известного дизайнера, который и создал его уникальный узор и текстуру. Вещь была в единственном экземпляре. Больше ни у кого таковой не имелось. — Что-то не так? — воззрился на него гангстер. — Тебе нравится этот диван? — Ну… можно сказать, да, — нехотя согласился Кевин, повернувшийся, чтобы сесть. Присев рядом с ним, Эпро совершенно естественно обнял его за плечи. В этот же самый момент Кевин словно ощутил легкий удар током. Заслонка памяти внезапно распахнулась, и сноп искр из воспоминаний осветил давно забытые моменты его прошлого. Эта сцена уже определенно происходила. Они уже сидели на этом диване вдвоём. Молодой человек резко обернулся, чтобы выразительно взглянуть на мужчину рядом, с точно таким же взглядом глядящего в ответ. Но он будто не замечал этого, смотря сквозь него. Вместо Эпро он видел перед собой дверь домашнего кинотеатра, которая распахнулась в одну из холодных зимних ночей и впустила в зал ребенка. В тот день он вошёл сюда, держа в руках горячую кружку. Внутри, вероятно, плескался какой-то напиток, что-то очень сладкое и приятное. В его памяти не осталось ничего неприятного или дурного, только ощущение близости и удовлетворения. Кажется, то было счастливое воспоминание. Войдя, мальчик сразу наткнулся на Эпро, сидящего прямо на первом ряду диванов. В комнате было темно, лишь свет от чёрно-белого немого кино мелькал на экране и отбрасывал тени на суровый профиль мужчины. Одетый в пижаму маленький Кевин тихо опустился рядом: — Нил. Приёмный отец даже не повернулся. — Ты не спишь? — Нет. А что ты смотришь? — Хм, фильм про Вторую мировую. Кевин склонил голову набок, с любопытством уставившись на чёрно-белый экран сонными, немного влажными глазами. Глава G.A. не смог побороть искушение и не полюбоваться их чистым, кристальным блеском в этот час. — Почему нет звука? — поинтересовался Кевин, недоумевая. — Это немое кино. — Немое? — Угу. — А о чём эта история? — Это история о том, как после окончания Второй мировой войны немецкий офицер вернулся домой и обнаружил, что его жена и ребенок погибли во время бомбёжек. На руинах своего дома он также нашел умирающую еврейскую женщину с голодным младенцем на руках. От тоски по любимым офицер решил вырастить этого ребенка. Сделав глоток из кружки, мальчик поднял заинтересованные глаза на мужчину. — Ребенок был чистокровным евреем, и в напряженной политической обстановке того времени офицеру пришлось приложить немало усилий, чтобы усыновить его. Проблемы следовали одна за другой. По мере того как ребенок рос, офицеру приходилось объяснять ему его происхождение, принадлежность и национальность, а еще рассказывать о ненависти между нацистами и евреями, вылившейся в чудовищный геноцид. Кевин слушал всё так же внимательно, как того и хотел Эпро. — Между ними случались ссоры, безразличие, вражда и примирение. В конце концов, ребенок вырос, а офицер состарился. Позже, когда экономика Германии начала восстанавливаться, многие евреи уехали, и друг матери ребенка пришел в дом офицера, чтобы забрать мальчика в Израиль. По их словам, Израиль стал новой землёй обетованной для евреев, где угнетённый народ обрёл бы свободу, равенство, богатство и славу. Эпро посмотрел на мальчика, дабы убедиться в том, что тот улавливает все. — Если бы ты был этим ребенком, ты бы поехал со своими соплеменниками? — Если только этот немец поехал бы со мной… — Он не смог бы поехать. Ненависть между народами слишком глубока. Кевин явно оказался в замешательстве с выражением муки на лице. — В итоге ребенок не уехал. Несмотря на их частые разногласия с приёмным отцом, он остался в месте, где вырос. Офицер состарился, и ничто не могло остановить приближение смерти. В 1989 году на глазах у того, кого вырастил, страдая от эпидемии лёгочной болезни, немецкий офицер испустил последний вздох на больничной койке. Эпро замолчал, прочищая горло. — На этом фильм заканчивается. На чёрно-белом экране еврейский мальчик бежал по разрушенным улицам Берлина под серым небом, а ветер развевал его тёмные волосы и воротник школьной формы. Кевин, которого всё не отпускала история, сидел с кружкой в руках и ошеломлённым видом. — Ты понял, о чем эта история? — Ну… они, наверное, очень любили друг друга… этот офицер и мальчик. — Любили, — коротко усмехнулся Эпро. — На поверхности история о том, как после войны любовь и доверие между людьми постепенно восстанавливается, ненависть угасает. Немецкий офицер посвятил всю свою жизнь на то, чтобы вырастить ребенка враждебной расы, дать ему кров и пищу. Они вместе переживали тяжёлые послевоенные зимы, пока на улицах Берлина не появился первый луч весеннего солнца. Но я думаю, что на самом деле эта история — метафора запретной, скрытой любви между мужчиной и мальчиком. Глаза Кевина полезли на лоб. Для его неискушенной натуры это прозвучало как гром среди ясного неба. — Если бы не любовь, офицер не рассказал бы мальчику о его еврейском происхождении, а мальчик не отказался бы от возможности уехать в Израиль. У мужчины по природе отсутствует инстинкт заботы о ребенке, который не является его кровным потомком. Единственное объяснение — он любил этого мальчика любовью, не связанной с кровными узами, любовью, наполненной сексуальными фантазиями и влечением. Мысли мальчонки ещё больше запутались. Что Нил имеет в виду, рассказывая все эти странные вещи? — Конец этой истории — смерть офицера. За окном больницы весеннее, пробивающееся сквозь облака солнце ласкает лучами старые, серые улицы Берлина. Это намек на освобождение от скрытой и безнадёжной любви, потому что один из них умер, а другой больше не должен нести тяжесть этого запретного бремени. Теперь они свободны. Эпро замолчал, погладил мягкие чёрные волосы Кевина и посмотрел на него с нежностью: — Иногда смерть — это освобождение от греха. Кевин поставил кружку и, покорно умостив голову на мягкой спинке дивана, позволил мужчине перебирать волосы у его виска. — Нил, — зевнул он вскоре, изо всех сил борясь со сном, — Это на самом деле трагическая история, да? — Не обязательно. Для меня она, возможно, больше комедия. Кевин молчал долго, так долго, что Эпро уже подумал, что мальчик уснул, но затем тот подал голос: — Правда?.. Тот вечер стал для Кевина чем-то вроде далёкого, погребённого в глубинах памяти сна. Память сама заблокировала не самое приятное воспоминание о продолжении того вечера. А дело было в том, что, проснувшись на диване медиа-зала, он ощутил на щеке поцелуй приёмного отца. Это не был один из тех поцелуев, которыми одаривал его Эпро еще каких-то года 3-4 назад, не целомудренный поцелуй с пожеланием доброго утра и спокойного сна, нет, то было липкое, горячее, навязанное прикосновение. Фильм давно закончился, и от падающего отсвета голубого экрана чёрный диван с красной окантовкой стал ассоциироваться у мальчика с чем-то неправильным. Вполне вероятно, что на него так подействовало послевкусие от просмотренного фильма, между прочим, далеко не детского фильма? Кто знает. Но в ту ночь думы о тяжёлых послевоенных годах и ночной поцелуй Эпро — все смешалось в причудливый калейдоскоп, в котором было не понять, где заканчивается явь и начинается сон.