Откуда взялись небылицы?

Если хочешь узнать, что перед тобой за человек, обрати внимание на то, как он общается со своими подчинёнными, а не с равными. Джоан Роулинг, «Гарри Поттер и кубок огня» Суд всегда совершается очень быстро, если судья заранее вынес приговор. Вальтер Скотт, «Айвенго»

Несмотря на аскетизм постели, она была пропитана запахом А-Хуа, который в других временах всегда ассоциировался у Мо Бая с безопасностью. Сыграло свою роль и истощение ци после открытия портала практически вслепую, ориентируясь… бес знает на что, может, на невесомую, но прочную красную нить судьбы между их душами? В общем, из-за всего этого он расслабился и угрелся настолько, что продремал весь день, почти не просыпаясь. Он смутно припоминал, что, кажется, Хуа-гэ заглядывал к нему, чтобы поудобнее подоткнуть одеяло или подсунуть ещё что-то из своих запасов пожевать. Ещё тихие голоса заходящих на кухню, и один раз ахи и вздохи из комнаты за ней, сопровождавшиеся еле уловимым запахом плотского возбуждения. Мо Бай сначала почувствовал некую неправильность — Хуа-гэ заходил как раз перед этим, сказав, что собирается отлучиться, чтобы отнести обед своему батюшке в торговую лавку, так кто это мог бы быть? Но потом он припомнил, что Шан Хуа как-то говорил, что у его матери был давний любовник, и успокоился. Ничего необычного не происходило. Окончательно юный демон проснулся ко времени ужина. Переждав, пока Хуа-гэ поможет своей матери накрыть на стол, пару раз заходя и в кладовку, Мо Бай, подзуживаемый любопытством, выскользнул из постели. Подумав, он ровно застелил одеяло, а сам подобрался к двери и нашёл подходящую щёлку. Вся семья сидела за трапезой вокруг низкого и широкого обеденного стола, только иногда поднималась похлопотать худенькая женщина — он помнил, это была родная мать Хуа-гэ, наложница и служанка хозяина дома. Другая женщина, более дородная и ухоженная, внешне похожая на своего сына, сидела, будто палку проглотив. Ага, Шан-фужэнь. Рядом с ней сидел худощавый усатый мужчина средних лет, а следом наследник. Тьфу, какая всё-таки противная была физиономия у этого вредного мальчишки, не то что милое личико Хуа-гэ. Правда, сейчас Мо Бай не мог его видеть, потому что его друг сидел спиной к кладовке рядом с матерью. Трапеза прошла практически молча, но в конце, отхлёбывая очередную чашку чая, глава хозяйства завёл разговор о домашних делах. Выспросил у супруги результаты проверки домашних счетов и милостиво согласился проверить список покупок — подарков и провизии к застолью в честь дня рождения наследника. Строго удостоверился в том, что Хуа-гэ установил выданные ему ловушки на грызунов и переложил в другую тару пострадавшие сладости. Недовольно побурчал на сообщение служанки о прогнившей доске на заднем крыльце. А потом речь зашла об успеваемости отпрысков, и Шан-фужэнь не преминула высокомерным тоном нажаловаться на учителя. — Этот книжник думает, что если мы ему платим, то он может притеснять баобэя из-за всяких пустяков? Сегодня он наказал моего сладкого мальчика из-за какой-то ерунды и задал неподъёмное домашнее задание. Баобэй даже не смог погулять после уроков, потому что ему пришлось полдня сидеть и писать! Смотри, какие у него мозоли на пальцах. По мнению Мо Бая, пара еле заметных красноватых пятнышек на пальцах-сосисках, продемонстрированных скорчившим жалобную физиономию мальчишкой, не стоили упоминания даже для человека. Шан Хуа, бывало, приходилось писать столько, что пальцы переставали гнуться, несмотря на совершенствование, а тут… Пф! Но отец капризного мальчишки, видимо, думал иначе, грозно нахмурившись и спросив, в чём дело. Служанка робко подала ему записку, видимо, от учителя, которую глава дома начал зачитывать вслух. — Хмпф… Шан-да-гунцзы явился на урок с невыполненным домашним заданием и попытался прикрыть свою провинность, сдав вместо своего домашнее задание Шан-эр-гунцзы. Этот шифу вполне способен различить почерка своих учеников, и Шан-да-гунцзы получил два удара линейкой по тыльной части. Один за попытку обмана, второй за пререкания с этим шифу. Полученное наказание не избавляет Шан-да-гунцзы от необходимости сдать задолженность. Если глаза не обманывали Мо Бая, удары учителя были совершенно неэффективны, потому что за всё время ужина мальчишка ни разу даже не показал, что испытывает какое-либо неудобство пониже спины. Под недовольным взглядом отца негодный мальчишка скуксился, ёрзая на пятках, и пробурчал: — А что такого? Батюшка, вон, поручает Хуа-ди по дому делать всякое, почему этот не может тоже использовать его работу? — Ты старший сын и наследник семейного дела. Как я смогу оставить на тебя лавку, если ты не освоишь грамоту как следует? — Так сделки заключать, товар продавать и с чиновниками дело иметь я и так могу, а скушные бумажки, вон, пусть диди заполняет. А что, сделаешь его приказчиком, как хромой Бу. Тогда он всё, что нужно, и посчитает, и напишет! Под диктовку и своим аккуратным почерком. — Ах, сынок, плохо ты ещё знаешь дело. Любого приказчика нужно уметь проверить, чтобы в свой карман лишние ляны не складывал. А коли не выучишься, тебя не то что собственный брат, а все подряд будут обводить вокруг пальца. Так что чтобы впредь учился сам! И потрудись объяснить мне, почему не выполнил заданное! «Вот вам и семейные ценности», — подумал Мо Бай, — «когда отец не только ожидает, что его сыновья будут пытаться брат брата обсчитать да обмануть, но даже и не пытается этому препятствовать.» Пока глава семейства отвлёкся на очередной глоток чая и какую-то закуску, его наследничек бросил тайком на младшего брата расчётливый взгляд, ухмыльнулся, а потом принял смущённый вид и демонстративно вздохнул. — Эх, этот старший брат не хотел говорить, чтобы не втравливать младшего в неприятности лишний раз… Спина Хуа-гэ напряглась. Мо Бай тоже насторожился. С такой фальшиво-праведной физиономией только гадости и подстраивать. — Что такое, сын? Не смущайся, скажи батюшке, как есть, — подбодрил свинёнка отец. — Ну, ммм, в общем, я позаимствовал домашнюю работу диди потому, что он испортил мою. Хуа-гэ ахнул и запротестовал: — Неправда, дагэ, не выдумывай, я ни одной бумажки твоей и пальцем не тронул. Уж лучше честно признайся, что заигрался на улице с приятелями и забыл, чем на меня спирать. — Баобэй вчера после занятий честно сидел в своей комнате и делал уроки, и не тебе, шу-сыну, его обвинять, — задрала нос мать пухлого засранца. — Госпожа матушка не знает, а когда этот сяо Хуа шёл мимо комнаты дагэ после того, как отнёс обед батюшке, там было пусто, и комод был придвинут к открытому окну. А как раз перед этим на улице сыновья мясника Гуна созывали всех подряд смотреть на свежего утопленника. Так что когда старшему брату вчера было делать уроки? — Эмм… как раз до этого и сделал, вот! А раз ты был в моей комнате, тогда, наверно, мою работу и украл. Я потом только уголок нашёл, вот! — и мальчишка продемонстрировал всем обгорелый кусок бумаги, на котором было что-то накорябано. — Как бы я это сделал, если меня к плите не подпускают! А ты сегодня крутился возле неё, совсем недавно, сам небось и сделал жжёную бумажку. Отец хмурился всё сильнее, слушая препирательства мальчишек. В конце концов он прикрикнул на них: — Оба, тихо! Хмрпф! Значит, так, сынок, — обратился он к старшему, — даже если ты испытал несправедливость, это не повод терять лицо и показывать недостаток сыновнего почтения, устраивая безобразный спор перед родителями. — Прости, батюшка, — потупился этот свинёнок. — Теперь ты, младший, подойди. Хуа-гэ поднялся и с опущенной головой обошёл стол, снова опустившись на пятки сбоку и чуть сзади от отца. Тот повернулся к нему, приподнял лицо за подбородок и начал выговаривать: — Сяо Хуа, ты прекрасно знаешь, что положение твоего старшего брата есть и всегда будет выше твоего по праву его рождения от законной супруги этого отца. Таков закон неба и земли, и не нам на него сетовать. Так что тебе уже давно пора смириться с тем, что ты будешь в подчинении своего дагэ, не завидовать ему и не роптать на то, что не можешь изменить. Ха! Если Мо Бай хоть что-то понимал, у его Цветочка столько же шансов всю жизнь покорно склонять голову перед этим заносчивым поросёнком, как у малой снежинки не растаять в пламени Диюя! Они все ещё увидят и поймут, как ошибались, не ценя сокровище своей семьи, да только поздно будет! — А вместо того, чтобы воздать хвалу Небесам за то, что ты сыт, одет и обут, имеешь крышу над головой и учишься грамоте, ты вздумал платить чёрной неблагодарностью всем, кто заботится о тебе? Этот отец предоставляет тебе кров и воспитывает тебя. Твоя госпожа матушка управляет этим домом и ведёт счета, в которые входит твоё пропитание, одежда на твоих плечах и принадлежности для учёбы. Даже ваш с братом шифу в своей безмерной щедрости не стал запрашивать полную стоимость в серебре за второго ученика. Так что бросай все эти выходки и не перечь своему старшему брату, понял? Хуа-гэ снова опустил голову, как только отец отпустил его, и низко поклонился. Его ладошки, почтительно сложенные перед грудью, жалко подрагивали. — Я не слышу ответа, — холодно поторопил отец. В животе Мо Бая свернулся противный комок. Кажется, Хуа-гэ попал в серьёзные неприятности — и скорее всего, совершенно несправедливо. Потому что для его уха оправдания и аргументы его маленького друга звучали совершенно искренними, без макового зерна притворства — а он за все припомненные времена узнал Шан Хуа, как никто другой. — Этот сяо Хуа понял. — Иии?.. — И не будет впредь беспокоить старшего брата и непочтительно относиться к господину батюшке и госпоже матушке. — Видишь, совсем несложно. Но чтобы урок лучше запомнился и не нуждался в повторении, этот батюшка вынужден его как следует впечатать, — мужчина повернулся к наследнику и скомандовал, — лавку и метлу мне. Мальчишка охотно подхватился, волоком вытащив из дальнего угла низкую длинную лавку — простую доску на ножках — и метлу, из которой его отец, придирчиво осмотрев, выдернул длинный тонкий прут. Хуа-гэ сжался в комочек и заскулил: — Отец, не надо, этот сын и так всё понял и запомнил, этот сын обещает усердно трудиться весь день и не доставлять неприятности, отец… — Цыц! Это для твоего же блага, чтобы в следующий раз дважды подумал, прежде чем идти против естественного порядка вещей. Мо Баю было плохо видно в его щель, потому что всё было загорожено столом — и хвала предкам, потому что иначе он мог бы не выдержать и рвануть на помощь Хуа-гэ, пытаясь выдрать его из рук отца. А тот как раз схватил мальчика за воротник и уложил вдоль лавки. Хуа-гэ даже не сопротивлялся, только тихо всхлипывал и вцепился в лавку руками. Послышался свист прута, рассекающего воздух. Приглушённый удар и тонкий вскрик. Потом ещё и ещё — а Мо Бай за дверью корчился от каждого звука. Всех этих… этих мерзких людишек спасало от его гнева только понимание, что вмешайся он — и хуже будет самому Хуа-гэ. У него чесались руки проломить дверь и броситься на них с кулаками, невыносимо зудели клыки от желания причинить им всем такую же боль, какую сейчас испытывал плачущий и вскрикивающий Хуа-гэ. Свернуть шею мелкому поросёнку, подставившему собственного брата. Оторвать руку, поднимающую над головой злосчастный прут. Выцарапать глаза толстой клуше, выгораживающей своего «сладкого мальчика». И даже матери Хуа-гэ отвесить пощёчину за то, что она даже не попыталась вступиться за родного сына, так и сидя за столом с опущенными глазами. Мо Бай стискивал зубы до боли в дёснах, проколотых кончиками клыков, и горько-солёного вкуса собственной крови во рту. Сжимал кулаки, раня мякоть ладоней когтями. Дёргался в такт ударам — Хуа-гэ был таким крошечным, таким хрупким и уязвимым, он был пока слабым человеческим детёнышем, и всё это было так несправедливо… Юный демон изо всех сил сдерживал рвущийся из горла рык — но он умел терпеть, и не только телесную боль, но и отчаяние, рвущее сердце. И даже когда сжимающее и выкручивающее его нутро ощущение беспомощности захлестнуло его с головой, он только потянулся к средоточию силы, прося фамильный лёд помочь — и тот ответил, придав мыслям ясность и усмирив дрожь во всём теле. Как только звуки ударов стихли и послышались шаги — двое, спотыкающийся от рыданий Хуа-гэ и этот… хах, похоже, его маленькому другу так же не повезло с семьёй, как и самому Мо Баю — как только Мо Бай понял, что эти шаги приближаются, то окинул взглядом место перед дверью, где только что корчился от душевной боли, торопливо затёр рукавом несколько капель крови из ранок на ладонях и скользнул между стеллажами, сжавшись в комок в самой тени. Шаги прошли мимо, Мо Бай рискнул глянуть вслед, увидев, что этот… снова держит Хуа-гэ за шиворот, направляя шаги мальчика, ничего не видящего от слёз, и не давая ему потерять равновесие и упасть. Но стоило им добраться до закутка Хуа-гэ, и у жестокосердного ублюдка кончились остатки терпения, потому что он толкнул сына к постели без всякого милосердия, почти швырнул. Сам Мо Бай на такое обхождение и глазом бы не моргнул — но он-то был демонёнком, крепким и сызмальства привычным к боли, хоть от наказаний, хоть от детских драк, повреждений на охоте или ещё каких травм. И главное, Мо Бай был совершенствующимся, и ци ускоряла его восстановление до такой степени, что на нём рубец от первого удара начал бы сглаживаться прежде, чем нанесён последний. И тем горше было видеть, как крохотная фигурка Хуа-гэ кубарем полетела через половину каморки, сминая одеяло и матрас и снова вскрикнув от боли в потревоженной спине. Мо Бай еле дождался, пока этот жестокий ублюдок вернётся на кухню и закроет за собой дверь, прежде чем поспешить к Хуа-гэ и осторожно притянуть к себе копошащегося на смятой постели плачущего мальчика. Внутренний холод сейчас был как раз кстати — иначе Мо Бай мог бы поспешить и навредить Хуа-гэ сильнее. А так он с должной осторожностью и терпением распутал завязки и снял рубашку с пострадавшей спины, пока Хуа-гэ прятал у него на плече заплаканное лицо и тихо хлюпал носом. Солнце уже село, и в клетушке было темно, но слабых отсветов из окна и пары капель ци, направленных к глазам, было достаточно, чтобы Мо Бай смог разглядеть пересекающие голую спину рубцы, вокруг которых кожа сильно припухла. Хвала предкам, следов крови или лопнувшей кожи не было, и от аккуратных прикосновений его пальцев между рубцами мальчик вздохнул и хрипло пробормотал: «прохладно… хах… ещё». Будь духовные вены Хуа-гэ открыты, и Мо Бай мог бы щедро пропитать его кожу и плоть своей ци, сбивая воспаление и утишая боль. Но и так его прохладное, почти холодное по человеческим меркам тело могло помочь, решил Мо Бай. Тихонько бормоча ободряющие слова, он сдвинулся вместе со своим маленьким другом на пол и неловко, одной рукой, содрал одеяло и расправил матрас. Потом отцепил Хуа-гэ от себя и уложил на постель к себе спиной. Споро сбросил собственную драную одёжку, свернул в тючок и подложил вместо подушки под голову друга, а потом очень-очень медленно и осторожно лёг рядом, прижимаясь к горячей пострадавшей спине голой кожей груди и живота. Хуа-гэ заскулил было, но быстро затих и позволил ему накрыть их обоих одеялом. — Так лучше? — шепнул Мо Бай. — Аха. Холодненький, так хорошо. Не уходи, — попросил Хуа-гэ тихонько, немного гнусавя после криков и плача. — Мн. Не уйду, — обещал Мо Бай, прижимая ладонь к гладкой груди, где под тёплой кожей часто билось сердце его друга. — Спи. Измученный человечек, действительно, быстро заснул, изредка пытаясь шевельнуться и поскуливая. Но Мо Бай успел выспаться за день и потому просто лежал, обхватив Хуа-гэ обеими руками, и думал. Думал о том, что он не знает, как быть дальше. Он очень, очень сильно теперь не хотел оставлять своего Хуа-гэ с этими. Не после того, что увидел и услышал. Но мальчик был сейчас слишком юн даже для поступления на Цанцюн — а для Демонического Царства и подавно, не имея собственного совершенствования и не в силах выдерживать давление агрессивной фоновой ци. Не говоря уже обо всех опасностях, которые могли его там ждать. Обратиться к кому-то из будущих знакомцев и союзников? Дальних родичей по людской части его крови? Но согласится ли Хуа-гэ покинуть вместе с ним дом, где он пусть не был счастлив, но по крайней мере знаком со всеми рисками? И что будет делать полуграмотный шестилетний смертный мальчишка, скажем, посреди незнакомого ему клана заклинателей? Или в гнезде хули-цзин? Не сделает ли Мо Бай только хуже? Мо Бай терялся в собственных мыслях, раз за разом спотыкаясь на том, что, несмотря на все подаренные другими временами воспоминания, он просто не знал о ситуации Хуа-гэ достаточно, чтобы принять верное решение. Он не знал толком, чему его маленький друг уже успел научиться, чего он в этом возрасте боялся, о чём мечтал. Мо Баю так сильно не хватало сейчас совета самого Шан Хуа. Даже не Пикового Лорда или консорта Цинхуа, а хотя бы того подростка, который после пяти лет на Аньдине обнял его бёдра и отказался отцепляться от них до конца жизни… Как бы он хотел сейчас, чтобы этот крохотный сяо Хуа получил такой же подарок, как и он сам! Он хотел, жаждал этого вопреки всему рациональному пониманию, что без открытых духовных вен Хуа-гэ попросту не сможет ни воспринять технику возвращения памяти прошлой жизни, ни переварить какой-нибудь декокт из помогающих раскрыть третий глаз, способствующих предвидению или усиливающих ментальную связь между теми, кто связан красной нитью судьбы. У Мо Бая сейчас не было ровным счётом ничего, что могло бы дать ему желаемое, а от мыслей на эту тему снова разболелась голова, но невзирая ни на что, он желал, чтобы его Хуа-гэ встал с ним на равных. Желал всем своим маленьким сердечком и всей душой. Он сосредоточился на этом желании так сильно, что не заметил того, как ничтожные потери тех единичных капелек ци, которые маленький человечек в его руках мог впитать в себя без раскрытия меридианов, постепенно стали совсем не такими уж мизерными. Первым и последним знаком того, что что-то изменилось, для него стала тусклая синеватая вспышка, просочившаяся между его грудью и спиной Хуа-гэ — и резкий отток ци, от которого к его горлу подступила тошнота, а голова закружилась. Мо Бай почувствовал сырость в носу, в испуге приподнял голову и прижал к себе своего человечка, даже не пикнувшего и не шевельнувшегося от резкого движения — и потерял сознание, не успев почувствовать вытекшую из ноздри и поползшую по его лицу каплю крови.